how deep is your love?

конхо и сонхён дружат ещё с младшей школы. всю жизнь шли хвостиком друг за другом, как не разлей вода. выпустились из младшей, затем вместе поступили в среднюю, где их отношения начали набирать обороты: подростковый возраст, дебильный максимализм, сложные характеры обоих. часто спорили, из-за чего между ними созревали конфликты, бывало, не разговаривали по несколько дней, общаясь на стороне с общими друзьями в лице мартина, джухуна и джеймса. и те готовы были поклясться, насколько сильно их заёбывали разговоры друг о друге. то один еблан заявляет, что всё, больше мириться не собирается, то уже на следующий день сидит над партой второго и опять спорит, кто виноват, а в конце концов просто громко вздыхает и вновь обнимается с ним, будто ничего не было. тем, кто первым просил прощения и шёл на компромисс, чаще всего был конхо. во-первых, потому что он был не таким эмоциональным и обидчивым, как сонхён, во-вторых, потому что не мог вытерпеть больше двух дней без его присутствия. сам сонхён тоже морально ломался без шумного конхо рядом, но гордость и отрицание собственной вины не позволяли ему так быстро простить друга, а уж извиниться первым — тем более. сначала конхо делал это по привычке — он привык к присутствию друга, и хоть от всех этих стычек отвлекали остальные, всё же долго игнорировать того, кто был ближе всех к сердцу, становилось невыносимо. позже, в средней школе, когда им обоим было по четырнадцать, конхо начал замечать кое-какие странности, которых прежде за собой не находил. он начал слишком остро реагировать на прикосновения сонхёна. если тот игнорировал его сообщения, внутри поднимались волнение и тоска. когда сонхён проводил время с другими своими знакомыми, конхо чувствовал неописуемую нужду найти его прямо сейчас, даже не имея понятия, где тот находится. объяснял же он это вполне логично: с самого детства они были только вдвоём, а со временем сонхён обзавёлся новой компанией, хоть и всегда возвращался к конхо. привыкание к постоянному присутствию рядом и породило эту тоску, из-за которой мысли долго не могли прийти в порядок. помимо учёбы, с раннего детства конхо профессионально занимался плаванием. постоянные соревнования, поездки по стране в разные города для участия в олимпиадах, нахождение вдали от дома, а также от сонхёна. в пятнадцать лет, после очередных соревнований, на которых он задержался на две недели и из-за этого не ходил в школу, конхо понял, что постепенно начинает сходить с ума. он привык задерживать дыхание, терпеть, плыть до конца, даже когда лёгкие жгло, а поверхность воды будто не собиралась отпускать. он не обращал на это внимания. на ноющие мышцы после длительных тренировок за несколько дней до заплывов, на плечи, которые временами болели так, словно руки вот-вот оторвутся. он к этому привык и любил это. после соревнований он вернулся домой с осознанием кое-чего шокирующего. катастрофического, как сказал бы сам конхо. точно так же он ощущал себя рядом с сонхёном — терпел, задерживал дыхание и ждал. целый год он не понимал, чего именно ждёт и почему всё его существо реагирует на друга так странно. а после соревнований понял — он любил сонхёна. всё это время он тосковал по нему не потому, что привык, а потому, что ревновал. потому что его прикосновения вызывали трепет, сопровождаемый болью, когда в голову лезли воспоминания о том, как сонхён с кем-то обнимается, как радостно рассказывает, что какая-то девочка из старших классов призналась ему в симпатии, как гуляет с другими друзьями, променяв конхо на них. сердце сжималось до ничтожных размеров каждый раз, когда сонхён посылал его после очередной перепалки, возникшей из-за неподелённой последней чипсинки на дне пачки. он уже не помнил, когда в последний раз вообще мог спокойно вдохнуть рядом с сонхёном. осознание своей влюблённости длиною в год ударило под дых, и никакие аргументы о ненормальности ситуации не помогали погасить эту одержимость. спустя год, в возрасте шестнадцати лет, он признался сонхёну. разумеется, начал издалека. спросил, как бы тот отреагировал, если бы представитель мужского пола признался ему в симпатии, затем узнал, что бы сонхён чувствовал, будь это кто-то из его окружения. на все вопросы сонхён ответил положительно. толерантности и адекватности в нём было куда больше, чем чёрствости, поэтому явной гомофобии конхо за ним никогда не замечал. однако, когда конхо спросил, какова была бы его реакция, если бы признался именно он, и сказал, что любит его, сонхён отреагировал достаточно однозначно. округлил глаза, посмеялся, поинтересовался, что за бред вообще несёт конхо, и на этом, казалось бы, диалог можно было закончить. разбитое сердце, осознание невзаимной любви, односторонние чувства, которые будут преследовать конхо, пока они не разлучатся. а может, и после разлуки. но конхо решил не упускать шанс, и раз уж сонхён уже частично сломал его своим высмеиванием, решил воспользоваться обстоятельствами и выжать из разговора всё до последней капли. — сонхён, я серьёзно. если бы когда-нибудь я признался тебе и сказал, что люблю тебя уже некоторое время, что бы ты сделал? — боже, да что ты несёшь? — правду. ты мне нравишься. ранее запиханная в рот горстка мармелада заставила сонхёна поперхнуться. слёзы проступили на глазах от скребущего горло кашля. сонхён не мог дышать из-за попавшей не туда еды, а конхо, подавший ему воду и постукивающий между лопаток, не мог дышать от ожидания ответа. — ты что такое говоришь? мы же друзья, — коротко и ясно ответил сонхён, успокоившись. — разве можно такую многолетнюю дружбу испортить этим? конхо, ты уверен? сонхён нервно произносит эти слова и, будто шугаясь, немного отодвигается от него. поставленная на паузу игра на приставке освещает его лицо, и конхо готов поклясться, что на нём проскользнула нотка отвращения. но в силу дружбы и уважения к конхо сонхён ничего не говорит, а лишь осторожно уточняет шокирующую новость. — может, это просто в силу нашего возраста тебе так кажется? мы ведь давно дружим, ты сильно привязался ко мне. может, это и не симпатия вовсе, а просто привычка, и со временем она пройдёт? да. вот оно. именно то, чего конхо и ожидал от него услышать. отрицание и попытки образумить. внушение, что всё это не по-настоящему и конхо себе напридумывал. что между ними — лучшими друзьями — такого быть не может. зачем было портить дружбу таким несуразным признанием? тогда конхо пообещал себе, что больше никогда не упомянет этот случай и постарается засунуть свои чувства куда-нибудь так глубоко, чтобы даже сам вспоминал о них только в моменты сильной горечи из-за очередного проёба сонхёна. сейчас им семнадцать лет, с того случая прошёл год, и ни один из них больше никогда не упоминал это недоразумение. конхо — из чувства вины и стыда за себя, сонхён — просто потому, что забыл об этом и продолжил жить как ни в чём не бывало. первое время конхо замечал за ним какое-то особенное отношение: сонхён старался лишний раз не прикасаться, не обнимать его в порыве радости, как раньше, реже приходил на ночёвки и звал к себе так же редко. следил за языком, старался не упоминать свои любовные приключения. видимо, в действительности беспокоился за состояние друга. первые два месяца после признания. эта забота о чужих чувствах длилась ровно два месяца. конхо нигде не записывал даты, но когда вспоминал, казалось, что даже меньше. вот настолько ничтожное значение имели его слова для сонхёна. сначала он страдал, игнорировал его, избегал встреч, в школе не садился за один стол с друзьями, если тот был с ними. если случайно пересекались вне дома — а это было практически невозможно не сделать, так как они жили на одной улице, — делал вид, что не замечает его, и для полного самоубеждения в своём похуизме даже не менял маршрут. а затем понял, что делает себе только хуже. в попытках проучить сонхёна он и сам не заметил, как начал угасать. почти перестал есть, режим сна полностью испортился, в школе лишь изредка обменивался дежурными фразами. на тренировках конхо не чувствовал собственного тела, ему не хватало сил, он резко потерял в весе, а приближающиеся соревнования уже грозили исключением из команды со стороны тренера. он не знал, что с собой поделать, куда себя деть. сонхён жил дальше как ни в чём не бывало, а конхо медленно потухал на глазах. в один из дней, когда тренер в очередной раз отчитал его за потерю веса, конхо медленно плыл на спине после тренировки. вода расслабляла. иногда он переворачивался на живот, задерживая дыхание под водой, и так же медленно двигался по поверхности. чем дольше он задерживал дыхание, тем сильнее лёгкие обжигало нехваткой воздуха. он убеждал себя, что тренируется, но на деле просто вспоминал похожие ощущения, которые испытывал, когда сонхён забывал о границах и зарывался пальцами ему в волосы во время перемен в столовой, пока очередь из учащихся тянулась, казалось, целую вечность. в зал ворвались, глухо стуча подошвами по мокрой плитке. кто-то явно торопился к бассейну — такое случалось часто. бывало, забывали очки, бутылку воды, полотенце или, что ещё хуже, что-то из гаджетов. поэтому конхо даже не открыл глаза, всё так же плыл на спине, поддаваясь почти неподвижному потоку воды. вдруг рядом раздался всплеск, будто кто-то что-то бросил в воду или ударил по её поверхности. гладь всколыхнулась, волны участились и начали тащить конхо в противоположную сторону бассейна, отчего тот недовольно выругался под нос и выровнялся. опять тренер, что ли? недостаточно ему мозгоёбки? сняв очки, он сфокусировал взгляд на нарушителе тишины и застыл. даже стекающая с густых ресниц вода не могла заставить его моргнуть и отвести взгляд от внезапного гостя в его стихии. перед ним стоял сонхён. запыхавшийся, с зачёсанными назад волосами, с завязанной вокруг талии белой рубашкой и со своими блядскими румяными щеками от беготни в такую жару. если честно, лучше бы это был тренер. потому что при виде сонхёна конхо переставал себя контролировать. весь самоконтроль, натренированный за время их хиатуса, пошёл по гладкой пизде, как только лучший друг появился перед глазами в таком виде. он бежал сюда, он мнётся, он волнуется. наплевав на гордость и мужское достоинство, конхо тут же подплывает к краю бассейна, оставаясь в воде, но упираясь локтями в бортик. подставив руки под подбородок, он смотрит на сонхёна и молча наблюдает. он припёрся сюда после школы, несмотря на позднее время, может, даже отменил свои планы, чтобы прийти ко мне. сонхён подходит ближе и садится на край бассейна рядом с плавно покачивающимся в воде конхо, несмотря на мокрый бортик. — у тебя лицо стянулось, — тихо произносит он. — я знаю. — ты исхудал. — знаю. — в чём дело? — ни в чём. сонхён жмурится, брови сходятся к переносице, а губы кривятся в непонятной гримасе. в смысле, блять, ни в чём? — ты всё это время игнорировал меня. — прости. — я даже не знаю, за что прощать тебя, долбоящер. — просто. за всё. — почему ты не общался со мной всё это время? — всего лишь две недели. — всего лишь? ты издеваешься? ты знаешь, как я не мог найти себе места и понять, в чём дело? весь день в школе ходишь как мертвяк, еле с джеймсом здороваешься, не ешь на переменах, похудел как дистрофик. я думал, ты заболел неизлечимой болезнью и это твой способ отдалиться, чтобы не заставлять нас страдать своим уходом. — да нет же. — да конечно. в чатах нигде ничего не писал, даже на улице не подходил. игнорщик хуев. конхо прыскает. возможно, его выебоны всё-таки дали плоды. сонхён думал о нём, ему его не хватало. сонхён не находил себе места без него, ему было тоскливо. конхо важен. он волновался за него и его состояние. настроение тут же меняется, вместе с улыбкой на лице проступает лёгкий румянец, и даже посиневшие от долгого нахождения в воде губы уже не кажутся такими синими. — если бы джеймс не выебал мне мозги сегодня, чтобы я пришёл к тебе и поговорил, это длилось бы до выпуска, что ли? а. джеймс? выебал мозги. то есть сонхён не по своей инициативе припёрся. ясно. конхо не мог понять, почему всегда был таким наивным. семнадцать лет от роду, а сонхёну он доверял и позволял тому вертеть собой так, что даже молоденькие девушки не мечтали получать столько внимания от своих старых папиков. сонхёна заставил прийти сюда джеймс. сонхён не писал сам, а лишь ждал, что конхо объявится первым. сонхён ждал, что конхо, как обычно, прибежит извиняться, сам не понимая за что. он, может, и волновался за его состояние, но говорить об этом не собирался, да и действиями не особо спешил что-то показывать. конхо уже не было обидно. ему стало похуй. похуй на себя. без сонхёна он сходит с ума, его чувства сонхён принимать не собирается, и, кажется, уже давно забил огромный болт на них. либо сонхён действительно не беспокоился о чувствах друга, либо пользовался ими, сам того не осознавая. уже три года. с самого каминг-аута конхо. сонхён привык, что конхо рядом. сонхёну нужен конхо рядом, он не знал почему, но нужен. с конхо безопаснее, с конхо привычнее. сонхён любил любовь конхо и не собирался переставать её принимать. итоговые экзамены, конец семестра, каникулы. удушающая жара, влажный воздух и конхо. конхо, который приходил к сонхёну на ночёвку, никогда не прося денег взамен за покупки всякой дряни, которую они жрали за фильмами. конхо, который тащил свой велик и ещё один — отцовский, чтобы по ночам они катались по городу. конхо, который приходил по первому зову, когда сонхён звонил и умолял прийти, потому что чёрт дёрнул его влиться в новую компанию, где никто его не знает и было скучно. ночь. конец июня, скорое наступление летних дождей. воздух стоял таким плотным и влажным, что, казалось, бил по затылку, пока подростки в очередной вечер пытались не уснуть. сонхён активно рассказывал про какие-то приключения с новыми знакомыми и спрашивал, почему конхо не хочет выходить с ним, на что тот лишь отмахивался, говоря, что ему достаточно джеймса, джухуна и мартина, с которыми он периодически виделся после тренировок или на выходных. разговор в какой-то момент забрёл совершенно не туда, куда следовало, и конхо готов был уйти в другую комнату и повеситься на дверной ручке, лишь бы не продолжать его. — а ты ведь би? ну… или нет? — спрашивает сонхён, мешкаясь и уводя взгляд в сторону, чтобы упрямый конхо, любивший поддерживать зрительный контакт, не искал его глаз. о, если бы сонхён знал, что сейчас конхо сам избегал смотреть в его сторону. а в глаза он смотрел всегда, потому что привык так общаться со всеми. а когда осознал влечение к другу, это был единственный способ почувствовать его ближе и не потерять свою важность в его глазах. потому что сонхён смущался такого пристального внимания к себе. так, как рассматривал его конхо во время разговоров, не рассматривал никто за все семнадцать лет его жизни. лёжа на диване, конхо поворачивается на спину, лицом к потолку, избегая любой возможности столкнуться с ним взглядом, и вздыхает, не понимая, к чему тот ведёт и почему решил сейчас затронуть незажившие раны. — не знаю, наверное, всё-таки гей. девушки же у меня никогда не было, — старается ответить конхо как можно более будничным голосом. — вот как. а я, кажется, би, — смущённо произносит сонхён и тоже ложится на спину, повторяя позу друга. смотрит на него, даже если смущается, и ждёт реакции. конхо буквально чувствует, как сонхён обжигает его лицо взглядом. не к добру это, ой не к добру. — а с чего ты взял? тебя привлёк кто-то своего пола? — сердце стучит так сильно, что конхо кажется: если сонхён сильно постарается и сосредоточится, то почувствует спиной кульбиты, которые выделывает сердце, колотясь о матрас. — да, — как-то неуверенно отвечает сонхён и всё же уводит взгляд от лица конхо, боясь встретиться либо с осуждением в глазах друга, либо… с чем? конхо замирает. что за сопли, сонхён? типичное поведение младших девочек перед признанием в любви после непрочитанной записки, оставленной под партой. мешкается, смущается, отводит взгляд. краем глаза конхо замечает, как сонхён кусает губу и теребит пальцами край футболки, открывшей полоску живота над джинсами. пиздец, блять, лучше бы не смотрел. ещё и волнуется. — мне нравится один парень, и он позвал меня погулять под ночным небом сегодня… я поэтому и позвал тебя, прикроешь меня перед родителями, пожалуйста? мир конхо рушится. не медленно и не постепенно, как в остальные разы, когда сонхён заставлял его дыхание сбиваться. он рушится с такой космической скоростью и силой, что приходится задерживать воздух в лёгких, чтобы подступивший к горлу ком не вывалился каким-нибудь жалким всхлипом. какой же он всё-таки наивный. законченный. неописуемо раздражающий. не сонхён. сам конхо. как же много бреда он успел нарисовать себе под веками за эти пять минут. ёбаные розовые очки портят людям жизнь. он всё мечтал их снять и верил, что давно перестал верить в подобную чушь. и сегодня наконец снял. потому что от абсурдности они разбились прямо у него на глазах. этой ночью окончательно разбилось одно сердце, у которого уже не было сил даже ныть от боли. оно просто стучало, иногда пропуская удар, в надежде, что утром станет легче. он помогает сонхёну выбраться из дома без лишнего шума, обещает ответить на звонок, когда тот будет возвращаться домой. дверь, видите ли, сама захлопывается, и приходится каждый раз открывать её изнутри. конхо не спит. сонхён ушёл где-то в полночь, а он лежал на его кровати и смотрел в потолок, уже не понимая, моргал ли вообще. непрекращающийся поток мыслей не позволял уснуть, а тупая боль под рёбрами вызывала какие-то необъяснимые спазмы, так что сонхён мог не сомневаться — конхо не уснёт и дождётся, когда тот начнёт кидать камушки в окно. сначала мысли, не дававшие даже вспомнить о том, что горло уже давно пересохло от постоянных сглатываний в попытке сдержать слёзы, а затем всё-таки постепенно наступившая истерика. сонхён действительно лишь дружил с ним. конхо был удобным, надёжным. кто бы не хотел себе такого друга? зачем портить дружбу глупыми чувствами, и правда? запах, исходящий от постели, невыносимо бил по последним нервным клеткам. всюду мерещился сонхён. запах постели, запах одежды, да даже запах комнаты принадлежал ему, отчего тихие рыдания навзрыд не прекращались уже несколько часов. невыносимо. паршиво. обидно. больно. привычное жжение в лёгких из-за задержки дыхания под водой, пока гладкая поверхность не отпускала из своего царства, напоминало, что конхо ещё жив. он любил плавание, оно заставляло чувствовать себя живым. и сонхён заставлял. до сегодняшнего дня. в эту ночь любовь конхо стала его ненавистью. от того, насколько невмоготу уже было вдыхать аромат сонхёновой постели, конхо сполз с кровати на пол. собственная футболка, казалось, тоже пропиталась запахом друга, вызывая обожание, отвращение и бесконечную боль одновременно. он еле стянул ткань с плеч, кинул куда-то рядом, свернулся, прижимая колени к груди, и продолжал задыхаться. задыхаться по сонхёну, который гулял по ночному городу со своим, возможно, будущим партнёром. конхо наконец уснул, по ощущениям где-то под пять утра, потому что солнце уже пробивалось сквозь плотно закрытые шторы. не успев толком успокоиться даже во сне, он услышал звонок телефона где-то на кровати. в горле саднило, глаза опухли от слёз и болели от того, что линзы он так и не снял. еле поднявшись с пола, он даже не посмотрел на экран, а сразу направился к двери. тенью появился перед стоящим на пороге сонхёном, развернулся и направился обратно в комнату, решив, что раз уж хозяин комнаты вернулся, то пора и ему домой. ещё одной лишней минуты в присутствии сонхёна он в адекватности не выдержит. конхо поднимает свою футболку с пола, пихает телефон куда-то в карман спортивок и опять замирает, когда замечает на себе внимательный взгляд. сонхён, видимо, как-то раззадорился на своей свиданке, и сейчас огоньки в глазах так и плясали. он рассматривал торс конхо. плечи, руки, пресс. взгляд без стыда скользил по силуэту, особенно долго задерживаясь на ключицах и предплечьях. видимо, не догонял, откуда у конхо такие формы. потому что надо реже шляться хуй пойми где и приходить на соревнования, когда я прошу об этом. а рассматривать так внаглую после своей свиданки, на которой бог знает что с ним делали, раз у него такой настрой… мерзко. даже зрительный контакт сонхён выдерживает до тех пор, пока его не прерывает сам конхо, бросивший эту же несчастную футболку обратно на пол. — что у тебя с глазами? ты так опух, — замечает сонхён, когда конхо тянется мимо него, чтобы вытащить зарядку из розетки. как хорошо, что он всё-таки успел кимарнуть пару десятков минут и хоть немного успокоиться, иначе понятия не имел, как смог бы сейчас делать такой уверенный вид перед сонхёном. — ничего. уснуть долго не мог. я домой. он обходит сонхёна и направляется к двери. футболку с пола так и не поднимает, дойдёт и так. всё равно живут в соседних подъездах. ни в коем случае в его доме не должна остаться вещь, пахнущая сонхёном. он заебался уже. — так рано? почему? — хочу нормально отдохнуть, а ты сейчас болтать будешь. сонхён дуется. вообще-то он хотел рассказать и поделиться впечатлениями от свидания, а конхо так профессионально сливается. демонстративно показывает, что заебался слушать сонхёновы монологи, что ли? тоже друг называется. ну ничего, утро вечера мудренее. ему бы тоже лечь спать, пока мать не спалила, а за конхо можно будет сказать, что тот, как всегда, тактично съебался на тренировку пораньше. сонхён провожает его до двери, чтобы та не захлопнулась и не зашумела, хочет было пожелать до встречи, но конхо даже не поворачивается в его сторону. спускается по лестнице и мигом скрывается из виду. сонхён успевает лишь в последний раз посмотреть на его голую спину, прежде чем в голову ударяет неприятное послевкусие от их короткого разговора. конхо выходит из подъезда. хорошо, что сонхён живёт на втором этаже. если бы пришлось ждать лифт, а сонхён продолжал бы смотреть ему в спину, он бы не выдержал ещё одного срыва. он тихо заходит домой, сразу скрывается за дверью ванной и скидывает с себя всю одежду. по ощущениям, даже под кожу въелся сонхёнов запах. быстро моется, чтобы никто не заметил, и скрывается в комнате, проваливаясь в долгий и тревожный сон.

***

просыпается от будильника. проспал до часу дня. есть время до четырёх, чтобы успеть собрать чемодан с вещами для поездки в другой город. там будут проходить следующие соревнования по плаванию, и останется он там на три недели. прошлой ночью он хотел рассказать сонхёну об этом, чтобы тот не скучал, ведь думал, что они сблизились, но в этом больше не было нужды. чем дальше от него — тем быстрее всё забудется и закопается поглубже. и любовь, и уважение, и привязанность. конхо устал любить сонхёна, а сонхён любил только его любовь и с каждым днём проверял — могла ли она стать глубже? и она достигла самого дна, к которому конхо плыть отказывался. сонхён писал ему весь день. не мог понять, проснулся ли конхо, потому что даже интернет у того, видимо, был выключен — сообщения не доходили. сонхён так и не смог уснуть с тех пор, как вернулся. эмоции и впечатления так и просились наружу, ему нужно было поскорее всё рассказать конхо, а тот, нужный ему как никогда раньше, дрых до самого вечера. за весь день он так и не ответил. сонхён уже начал нервничать. что за нескрываемый игнор опять? ночь прошла, а сон так и не смог нормально овладеть его телом. сонхён чувствовал дискомфорт от чего-то, но просто не мог объяснить, что именно его так беспокоит. на второй день пошли звонки. этот ублюдок не отвечал. но вызов шёл, значит, он видел звонки, но целенаправленно не отвечал. что за детский сад опять творил этот конхо? на третий день сонхён уже не выдержал и, переборов стеснение появляться в одиночку перед дверью анов, пошёл к ним в гости. никого дома, кроме старшей сестры конхо, не оказалось. старшая ан, будучи профессионалом заговаривать зубы, так и не ответила на вопрос сонхёна о местонахождении брата, в надежде, что тот заебётся и вернётся домой ни с чем. но сонхён был настоящим мужчиной, терпел и своего добивался, поэтому, услышав хлопок входной двери, быстро побежал в прихожую в надежде увидеть запыхавшегося после тренировки конхо. но на пороге стояла его мать, уже вернувшаяся с работы. — о, сонхён. — здравствуйте, госпожа ан. — а ты чего у нас? конхо же нет. — его как раз и ищу. вы не знаете случайно, когда он вернётся с тренировки? — так он и не на тренировке вовсе, — женщина качает головой и проходит мимо сонхёна на кухню, пока тот подхватывает оставленные ею пакеты с продуктами и относит их следом. — а что? — а где же? — он уехал в другой город, у него соревнования. пиздец. в другой город. пиздец. именно сейчас, когда он больше всего нужен. — надолго? — вообще изначально всё было на две недели, но дату самих соревнований поменяли, так что задержится на три. он мне самой только сегодня утром сказал об этом перед выходом. — вот как, — сонхён потухает. попадись ты мне, блять, конхо. решил строить из себя загадочного и нихуя не сказать? обсос. — он вообще вчера, когда отпрашивался у тебя на ночёвку, говорил, что расскажет тебе. странно, что ты не знаешь. чего? он собирался рассказать? так почему, блять, не рассказал? языка лишили или… а. сонхён вспоминает, что весь вечер болтал без умолку, а потом вообще взял и съебался на свиданку среди ночи. когда бы конхо успел предупредить и всё объяснить? может, поэтому он и был таким кислым, когда уходил? но почему он, блять, на звонки и сообщения не отвечает? совсем в жопу выебанный, что ли, обиженный? — да мы заболтались, а потом уснули, видимо, вылетело из головы рассказать мне. — ну да, зная вас, неудивительно. ну что ж, подождёшь его три недели. — подожду… да. всего доброго, госпожа ан. он на ходу прощается с сестрой конхо и вылетает из квартиры. всего три недели. он найдёт чем заняться, не успеет заскучать. следующий день проходит... странно. сонхён никуда не выходит и вообще ничего не хочет, будто вместе с собой конхо забрал и всё настроение тусить. а ведь лето, блять, жара, пора тех самых дней, когда домой нужно приходить под утро в последние школьные годы. даже ёбарю своему сонхён перестал отвечать в какой-то момент. тот был таким надоедливым, всё напрашивался то в гости, то погулять, что сонхён, заебавшись, просто выключил интернет. но перед этим опять написал конхо, с надеждой, что ну не сможет же он целые три недели провести без сети, с ума сойдёт и в конце концов ответит. eomfreak: я тебе яйца скручу, если ты продолжишь в том же духе. целых три недели, и ты не мог даже сообщение об этом написать? следующий день сонхён проводит точно так же, как и предыдущий: не выходит из дома, из-за жары даже аппетита нет, поэтому он не покидает комнату лишний раз. вечером идёт в душ, а на вопросы младшей сестры, что с ним происходит, отвечает, что просто не переносит жару. сообщения всё ещё не доставлены, конхо так и не появился в сети. сонхён решается опять позвонить, но телефон вне зоны действия. либо он на каких-то источниках, где ни черта не ловит, либо профессионально сбрасывает трубку. теперь сонхён проводит ещё и ночи в раздумьях. включает игровую приставку, чтобы хоть чем-то заняться, но даже она напоминает, что рубились они всегда вместе с конхо, поэтому желание играть пропадает сразу. просыпается он как с бодуна. пришедшая пораньше с работы мать заставляет выйти и помочь ей на кухне. догадливая женщина замечает изменения в поведении сына и по просьбе младшей дочери пытается разговорить его, но ничего интересного не узнаёт. тот всё так же отмахивается жарой и непереносимостью высоких температур, хотя всю свою сознательную жизнь лето любил больше всего на свете. потому что проводил этот сезон всегда в компании конхо. неделя заканчивается, выходные проходят точно так же. сонхён ничего не чувствует, но помимо странных ощущений в голове начинает крутиться одна навязчивая мысль: ему чего-то не хватает. он почти перестаёт пользоваться телефоном, понимая, что раз конхо не отвечал всю неделю, то и оставшееся время отсутствия вряд ли удосужится ответить. только в воскресенье вечером видится с джеймсом и мартином, которые сами пришли стучаться к нему в дверь, ведь сонхён перестал отвечать и в общем чате примерно в тот же день, когда ходил к конхо домой. гулять нет сил, поэтому сонхён просит друзей просто где-нибудь посидеть. те соглашаются, угощая его фруктовым льдом. на все вопросы о своём состоянии он отвечает, что не переносит жару, а почему выглядит так болезненно — сам не знает, наверное, режим сна нужно наладить, чтобы глаза не казались такими впалыми. джеймс как-то странно на него смотрит, спрашивает, писал ли конхо. сонхён замирает и отрицательно качает головой. друзья переглядываются между собой, но ничего не говорят, и сонхён им благодарен. кажется, они что-то знают и понимают о нём лучше, чем он сам. но слышать это он пока не готов. вторая неделя начинается с пробуждения ранним утром. солнце только взошло, а он уже открыл глаза. в горле саднило, сухой кашель вырывался из груди, не давая уснуть обратно. вчерашний фруктовый лёд, ставший единственным приёмом пищи за весь день, дал плоды. испорченные плоды. где-то к часу дня к нему заходит сестра. взгляд обеспокоенный, губы поджаты. она тоже смотрит так, будто что-то знает о нём. почему все вокруг сонхёна что-то знают, кроме него самого? раздражает. она делает ему компресс, даёт жаропонижающее, когда обнаруживает у брата высокую температуру, заставляет съесть хоть немного супа и обещает быть в соседней комнате, если ему что-нибудь понадобится. сонхён благодарен. обычно, когда он болел, к нему приходил конхо и ухаживал за ним, а сейчас его не было. ему снится вода. конхо в воде. бассейн, окружённый кромешной темнотой, и единственный конхо будто светится на поверхности. сонхён стоит на краю и наблюдает, как тот подплывает к бортику и протягивает ладонь. сонхён даёт ему руку и прыгает в бассейн следом. сначала они смеются, брызгают друг друга водой, проплывают круги, сонхён еле достаёт ногами до дна. а потом свет вокруг фигуры конхо начинает гаснуть. он отплывает подальше и резко ныряет под воду. не умеющий плавать сонхён старательно набирает воздух в лёгкие и ныряет следом. смотрит, как конхо отдаляется и плывёт ко дну бассейна. тянет руки вперёд, дёргается, пытается плыть, но фигура уже настолько далеко, что он едва различает силуэт. вдруг конхо достигает дна и поворачивается к нему лицом. долго смотрит, оставаясь в воде, затем закрывает глаза и исчезает. сонхён задыхается. не видит. не слышит. в ушах начинает звенеть, вода поступает в лёгкие, внутренности обжигает, и он тонет, теряя конхо из виду. он открывает глаза и тут же подрывается. холодный пот стекает по лбу, во рту пересохло. грудную клетку сдавливает, дышать нечем, лёгкие горят. сонхён задыхается, и на этот раз уже не во сне. паника накрывает с головой, воздуха становится катастрофически мало, а надежды быть кем-то услышанным пропадают с одним взглядом на окно. на улице ночь, кто знает, сколько он проспал. приступ паники вызывает новую волну жара. глаза закатываются, всё перед ними накрывается чернотой. он еле сползает с кровати и скручивается на полу, почти забираясь под неё, пытаясь ухватиться за холод, исходящий от пола. руки шарят перед собой в попытке найти хотя бы бутылку воды, чтобы облить себя, но пальцы дрожат так сильно, что он сам не понимает, за что цепляется. он тянет из-под кровати кусок ткани и уже собирается отбросить его, как еле дышащий нос улавливает знакомые нотки запаха. вещь конхо. подрагивающие пальцы сжимают мягкую ткань. сонхён утыкается носом в футболку и старается глубоко дышать сквозь боль, пока картинка перед глазами не начинает обретать краски. паническая атака медленно отступает, а дрожь в теле сменяется рыданиями. температура накатывает новой волной, от чего становится холодно настолько, что немеют конечности, но вставать с пола сонхён не собирается. он плачет навзрыд, задыхаясь от простуды, и вдыхает запах футболки конхо так, что ему кажется, будто от него уже ничего не осталось. сонхён плакал на полу до самого утра, пока не уснул, всё так же обнимая его футболку и не выпуская её из рук, наплевав на температуру и саднящий кашель. спустя неделю отсутствия конхо он кое-что понял. понял, чего ему не хватало. и кого. ещё пару дней он болеет, а затем звонит джеймсу и напрашивается к тому в гости, взяв с него слово, что тот больше никого из друзей не позовёт. ему нужно было поговорить с ним, как с самым старшим из их компании, и кое-что прояснить. он пересказывает джеймсу свой сон в мельчайших подробностях, рассказывает, как словил после него первую в жизни паническую атаку, но момент с футболкой почему-то упускает. тот внимательно слушает, иногда задавая уточняющие вопросы, кивает и что-то подмечает для себя, пока складка между его бровей не разглаживается полностью. — и как думаешь, почему тебе снился этот сон? — спрашивает джеймс, как только сонхён заканчивает рассказ. – ну… я не знаю. из-за простуды? – из-за простуды тебе приснился конхо? – он всегда ухаживал за мной, когда я болел, может, привык, поэтому…? – ты уверен в этом? сонхён молчит. нет, вообще-то он совсем не уверен в том, что говорит сейчас, и не уверен, почему решил скрыть от джеймса момент с футболкой, ведь был уверен, что тот бы ни за что не осудил такое поведение. – я забыл ещё добавить, что успокоиться мне помогла, – сонхён мямлит, джеймс сосредотачивается на его словах. – мне помогла вещь конхо. точнее, его футболка, забытая у меня в день его отъезда. я её обнимал, нюхал и так и уснул. – и после этих слов ты действительно уверен, что он тебе снился в таком ключе просто потому, что ты к нему привык? а? в каком? в таком ключе? в смысле… почему конхо плыл ко дну, а когда достиг его, исчез? в таком ключе. сонхён поднял глаза и встретился взглядом с задумчивым джеймсом. тот смотрел на него выжидающе, ничего не требуя и ничего не прося. скорее ожидал, когда сонхён сложит пазлы в своей голове, шестерёнки задвигаются, а мысли наконец соберутся в правильную кучу. – нет, теперь не уверен. джеймс кивает, уголки губ еле приподнимаются в одобрительной улыбке, и с его губ срывается долгий, будто обречённый вздох. кажется, действительно все всё уже знали очень давно за сонхёна, но он боялся и отрицал, из-за чего сам не видел перед собой очевидного. по возвращении домой он снова пишет конхо уже без злобы и ожидания, что ему обязаны. он наконец понял свой косяк, который совершал вот уже несколько лет подряд, понял, что всё, что ему было нужно, до сих пор находилось ближе, чем он себе представлял. eomfreak: я буду ждать. до приезда конхо оставались полторы недели. сонхён считал своим долгом привести мысли в порядок, чтобы адекватно донести до конхо их суть, а также морально готовился к краху, потому что последняя их встреча и то, как конхо ушёл, означали лишь одно: он сдался. конхо больше не видел смысла ждать сонхёна и, скорее всего, решил для себя, что пора начинать новую жизнь. за оставшееся время сонхён решает объясниться и оборвать связи на хорошей ноте с тем самым ухажёром, ради которого он кинул конхо в последний раз. приводит себя в порядок, еле заставляет себя есть, хоть из-за отсутствия дорогого сердцу человека так и не получается радоваться мелочам жизни. особенно когда мозг подкидывал случайные моменты, которые сонхён до сих пор не замечал. например, как конхо кормил его, как делился едой, как отдавал ему самый лакомый кусочек, а сам довольствовался крошками, как прибегал к нему под дождём, потому что на выходных сонхёну нужно было готовиться к пересдачам. конхо любил сонхёна так сильно, что жертвовал собой. не чем-то, как принято видеть в подростковых драмах, он отдавал всего себя без остатка, несмотря на поведение друга и то, как этим же другом воспринимался. какую вину перед ним чувствовал сонхён, он не мог передать даже мысленно, не то что словами. каждый приём пищи давался с трудом, каждое пробуждение давалось с неимоверной тяжестью во всём теле, а попытки подняться с кровати превращались в испытание. сонхён пытался привести себя в порядок, но поселившийся под черепной коробкой и грудной клеткой конхо не давал ему этого сделать. но он не жаловался. сонхён знал, что каждая паническая атака и каждая пролитая слеза заслужены. всё это время он жил синдромом жертвы, считая, что чувства конхо порой душат, но радовался, когда видел все его старания. а на деле именно он был тем, кто мучил, и никакие его страдания за эти три недели не сравнятся с тем, что переживал ежедневно конхо три года подряд. в лагере у конхо каждый день был как день сурка. утро – завтрак – обед – тренировка – вечер – пробежка – ночь – попытки уснуть. даже сейчас, когда он пытался собрать себя заново по кусочкам, чувствовал потребность отдавать всего себя сонхёну. привыкший позволять пользоваться собой, временами ловил себя на мысли поймать где-нибудь интернет и посмотреть, не написал ли тот. но перед глазами всплывал образ друга, пришедшего со свидания под утро, который вместо того, чтобы провести с ним время, как обещал, воспользовался его присутствием в своём доме, чтобы не спалиться в своих ночных похождениях. он не винил сонхёна. не смел. конхо понимал, что никто не обязан принимать чьи-то чувства силой. сонхён вполне имел право отшить его тогда, и это нормально. он сам виноват, что бегал за ним как шестёрка, но этого было достаточно. конхо начал понимать, что от его личности постепенно ничего не остаётся, и пора отпустить сонхёна. когда-нибудь они разлучатся, поедут учиться в разные университеты, заведут отношения с другими людьми, и сонхён, возможно, даже забудет некогда существовавшего в его жизни лучшего друга. именно поэтому, чтобы лишний раз не заполнять голову мыслями о нём, конхо привычно бегал по вечерам, как делал это и дома. только в лагере он увеличил продолжительность пробежек и нарезал круги по лесу чуть ли не до полуночи, доводя себя до изнеможения и звёздочек под веками. по вечерам иногда звонил семье со стационарного телефона на ресепшене, рассказывал, как проходят тренировки и что сильно скучает по дому. на самом деле нет. дом означал возвращение к сонхёну, а он чувствовал себя слишком уязвимым для встречи с ним. но кто знает, вдруг к концу соревнований ему уже станет чуточку легче. спустя неделю он вернулся домой. в одиночном плавании занял первое место и получил медаль. родные не могли дождаться отпраздновать победу сына, а он не мог дождаться скорее убедиться в том, что сонхён уже состоит в отношениях с тем своим кадром, и жизнь наконец обретёт новый смысл после окончательного смирения. во дворе перед входом в подъезд его почему-то ожидал джеймс. видимо, не хотел пропустить его приезд. конхо был ему безумно благодарен. перед выездом на соревнования именно джеймс был тем, кому он позвонил и рассказал всё случившееся в ту ночь. именно джеймс все эти годы замечал ухудшение состояния конхо. старший молча выслушал и дал совет обдумать всё, послушаться сердца, не делать поспешных выводов и не терять себя ради кого-то, кто этого не достоин. он хоть и уважал обоих, но циничное поведение и отношение сонхёна к конхо замечали все, кроме самого сонхёна. давным-давно все догадались о чувствах младшего к нему, и даже думали, что они будут вместе. но сонхён решил даже не стараться давать этой истории шанс. в то утро конхо рыдал в трубку и рассказывал джеймсу, как признался сонхёну в шестнадцать лет, как тот посмеялся, как в последнюю ночь окончательно стёр с радаров всевозможные варианты их совместного будущего. сейчас джеймс стоял под крыльцом, ожидая друга, и радостно приветствовал его с победой, как только услышал от старшей сестры конхо, что тот справился лучше всех. он не упомянул сонхёна. ни слова о нём не сказал, и сам конхо тоже помалкивал. сегодня его праздник. сегодня он вычеркнет сонхёна из мыслей. в квартире царил хаос. пахло мамиными фирменными блюдами, которые конхо так обожал, вся семья собралась отмечать его победу, и впервые спустя долгое время он чувствовал себя по-настоящему ценным и знал, что его любят. после джеймса к ним зашли и мартин с джухуном. все остались на ужин, подчёркивая свою поддержку не только словами, но и присутствием. никто из друзей сонхёна не упоминал, за столом тоже никто не обмолвился о нём ни словом, что не могло не радовать. интернет он так и не включил, к слову, а журнал звонков не просматривал специально, потому что если знал что если увидит там пропущенные от сонхёна вся терапия и выдержка выработанные за три недели потеряют смысл. друзья ушли, родители справились в спальню, а он с сестрой остались мыть посуду на кухне. – к нам приходил сонхён. опять это имя. он готов был поклясться что глаз задёргался на пару секунд от этого имени прозвучавшего с губ сестры. – и что ему было нужно? – он был через пару дней после твоего отъезда. спрашивал насколько ты уехал. – мм. и что вы ему сказали? – я – ничего. я до последнего уводила тему чтобы не говорить с ним о тебе. он поднял взгляд на сестру и тепло улыбнулся. были же всё таки в его окружении люди которые пытались вызвать в нём и тёплые чувства, а не только боль. – спасибо. – мама рассказала ему что ты уехал на три недели, а не на две как планировалось. мы с ней долго спорили после этого, но пришли к общему согласию что ты достаточно взрослый и решишь кого впускать в свою жизнь в дальнейшем. – спасибо. правда. сестра подозревала о чувствах конхо намного раньше чем он сам задумался над ними. в силу возраста, у неё опыта в любовных делах было больше, поэтому наблюдая за поведением брата в присутствии друга с лёгкостью определила характер отношения своего младшего к тому. жаль что она также раньше него поняла, что друг не разделял его взглядов, и вертел братом как мог. в дверь позвонили. они переглянулись. – может, мартин что-то забыл? он же распиздяй. я пойду открою. сестра вытерла руки и направилась в прихожую. через пару секунд она шла обратно, а конхо так и не различивший ни одного голоса, продолжил вытирать промытую сестрой посуду. – иди. это тебя. она посмотрела многозначительным взглядом и конхо всё понял. пиздец. блять. нет. да сколько можно. – иди говорю, вам нужно поговорить, я тут сама. он наконец бросил полотенце, накинул на плечи кофту и направился к выходу. сонхён. в его футболке. конхо остановился перед стоящим у входа сонхёном и выгнул бровь, пробивая в лёгком ахуе. что за цирк? – у тебя своих вещей нет? – прости. я долбоёб. – я знаю. – чего тебе? – поговорим? – о чём? если о твоём времяпровождении в моё отсутствие мне неинтересно. явился, блять. даже не удосужился появится со всеми поздравить хотя-бы ради вида, и уже хочет загрузить мозг какой-то своей хуйнёй. – нет. давай выйдем на улицу, пожалуйста? мне немного нехорошо. и только после этих слов конхо засматривается на сонхёна. в тусклом свете лампы коридора он выглядел болезненно. огромные синяки, глаза впалые, худое лицо, щёки совсем пропали. чуть ли не жёлтая кожа и бледные губы. это что-то новое. – ладно, выйдем. – ты так и не включил телефон, – констатирует сонхён когда они садятся на лавочку во дворе. – не включил. а зачем? – да незачем. – о чём ты хотел поговорить? я уставший с поездки, желательно было бы лечь уже если честно. – я не задержу тебя. просто хочу сказать что ждал тебя. конхо переводит на него взгляд. привычка никуда не пропала. он всё также смотрит сонхёну в глаза не отрываясь, выдерживая визуальный контакт. от этого сонхён привычно смущается, но не отворачивается. удивительно. – за эти три недели я многое для себя понял, ты не обязан это понимать и принимать, даже если не хочешь слушать – у тебя есть на это полное право. конхо вздыхает. именно этого он и избегал. он знал что если дело дойдёт до какого-то длительного диалога с сонхёном он не сможет ему отказать. никакого уважения к себе. – я слушаю. – спасибо. я не задержу тебя. когда ты мне признался год назад, я не знал что твои чувства будут прогрессировать и превратятся в то что будет сковывать тебя на протяжении всего этого времени. либо знал, либо не хотел принимать. я не обещал тебе взаимности, но обещал быть другом. и вот как друг я тебя подвёл. знаю что пользовался тобой всё это время и плевал на твоё состояние, хотя вполне был способен заметить что с тобой происходит что-то не так. я не хочу тебя жалеть, потому что ты последний человек который в этом нуждается, мне себя бы пожалеть за свой идиотизм и эгоизм. выпрашивать извинения я не посмею, мне всей жизни не хватит чтобы загладить перед тобой вину, да и вообще у тебя есть полное право зачеркнуть меня из своего окружения после всего этого. сонхён говорит всё это и не прерывает зрительного контакта. конхо впервые видит его таким уязвимым, таким слабым и честным что-ли? он впервые кажется настолько откровенен с собой, а перед самим конхо уж тем более. глаза мокрые, руки дрожат, ресницы подрагивают, но он продолжает выпаливать всё на одном дыхании будто конхо вот-вот и исчезнет. – в ту ночь когда ты был у меня я должен был остаться, должен был выслушать тебя, а не болтать самому о своей хуйне, задавать тот неуместный вопрос про ориентацию а потом ещё и добить вишенькой на торте. я даже не хочу это вспоминать, я бы себе врезал на твоём месте. твоя футболка. прости что хожу в ней, я понял что ты её оставил потому что она впитала мой запах, сначала я горевал по этому поводу но потом даже зауважал тебя. у тебя просто сильнейшая сила воли для человека который столько времени… который… ну в общем, ты очень сильный. – и? – и я понял что на самом деле всё это время тоже питал к тебе тёплые чувства и на самом деле просто отрицал всё потому что считал что для нас это ненормально. что мы друзья и общество отвергнет нас, я не думал о тебе или о себе, меня волновала лишь нормальность этой ситуации. – а сейчас что для тебя нормально? конхо смотрит на него и ненавидит себя. ненавидит за то, что сердце не сжимается от злости, не требует объяснений, не вспоминает все ночи проведённые в слезах. оно вообще ничего не требует. оно, предательское, тянется к сонхёну так же, как тянулось всегда. также предало, как предавало все эти три года. и конхо понимает, что сонхён опять становится важнейшим элементом в его жизни. он проиграл самому себе. потому что стоило этому идиоту заплакать и сказать эти три слова, как все выстроенные за три недели стены рухнули с таким треском, будто их никогда и не было. он столько ночей представлял этот разговор. столько раз клялся себе, что уйдёт, что не позволит снова втянуть себя в это. что скажет «слишком поздно». а сейчас смотрел на дрожащие руки сонхёна и понимал, что ненавидит себя за эту слабость. потому что за три недели так и не разучился любить. – я люблю тебя, конхо. люблю но не знаю что с этим делать, я знаю что ты хочешь начать жизнь с чистого листа и тебя это логично не должно волновать, но я правда люблю… конхо целует его. обнимает ладонями за щёки и тащит на себя настолько сильно, что сонхёну тяжело дышать становится от того насколько близко кожа к коже. по щекам стекают слёзы у обоих. поцелуй от них солёный, сонхён задыхается и не может поверить в происходящее. он цепляется пальцами за футболку на плечах конхо, стискивает её и всхлипывает от нехватки воздуха. конхо кусается, тянет его ещё ближе, перемещая руки с его лица на бёдра, заставляя того перелезть на свои колени. стискивает сонхёнову талию в руках, вжимается в его тело будто пытаясь стать одним целым и упивается его слезами. он вкладывает в этот поцелуй всю горечь, боль и тоску которую ощущал с четырнадцати лет, все чувства что росли ежедневно и убивали изнутри. сонхён обнимает его за шею и жмётся в ответ, позволяя ему терзать свои губы и мыча от тупой боли ему в рот, но пальцы сжимающие тазобедренные кости ощущаются на себе слишком правильно чтобы начать сейчас ёрзать от дискомфорта. поцелуй обрывается и сонхён всхлипывает ему в губы, а конхо, уткнувшись лбом в его лоб, наконец позволяет себе спокойно закрыть глаза. — не исчезай больше, — шепчет сонхён. конхо ничего не отвечает. только сильнее прижимает его к себе. они оба плачут, а конхо впервые за три года не боится отпустить воздух из лёгких.