Звонок.

      За все свои почти триста лет существования Шуре впервые казалось, что он вот-вот умрет, и от него даже мокрого места не останется. Это во всех аспектах было куда хуже блокады. За один только час температура успевала смениться несколько раз: сначала от озноба, от которого Думского бросало в дрожь, он закутывался в самое теплое одеяло, а через пять минут уже бежал (бежал — громко сказано, скорее ковылял) к окну и распахивал его в середине ноября нараспашку. И так по кругу. Пот, намачивающий и без того грязную футболку насквозь, быстро превращался в мурашки и раздражающую трясучку. Кости выворачивало так, словно они внутри вращались на сто восемьдесят (или сколько там было?..) градусов, а тело ломило так, что Шуре хотелось преисполниться в своих атеистических взглядах и взмолить Бога о кресте, лежащем на его плечах, поменьше. Так и пустой желудок постоянно сводило, и Думскому еле удавалось бороться с подступающей, редко прекращающейся тошнотой. В глазах постоянно то рябило, то темнело. Голова раскалывалась так, будто по ней на протяжении долго времени били чем-то тяжелым, и это, наоборот, лишь усугубляло спазмы в желудке. Пить хотелось очень часто, но вместе с тем в горло ничего не лезло. И тем не менее… Подобное еще можно было как-то пережить, перетерпеть, ведь Шура все-таки Ленинград (точнее, уже Санкт-Петербург, от которого теперь ни горячо ни холодно), а не человек, значит, к прискорбному сожалению, не сдохнет. А вот мысли… С мыслями бороться было невозможно: они находились везде. И они были такими навязчивыми, такими настойчивыми, что Думский уже думал начинать биться лбом о что-нибудь потверже.       Когда-то блокада для него была самым ужасным периодом в его жизни (не считая, конечно, расстрела царской семьи), а лишь от одного упоминания зимы сорок второго года все тело передергивало. Но теперь все было по-другому. Шура был бы готов пожертвовать своей гордостью еще раз и пережить те события повторно, лишь бы не испытывать того, что происходило сейчас; лишь бы хоть как-нибудь заглушить эти мерзкие мысли. Они опять говорили о дозе, об одной-единственной дозе, от которой якобы «ничего не случится». Но Думский прекрасно знал, что как раз-таки случится. И он также знал о спрятанных в доме закладках: в последнюю встречу Миша смыл не все. Эти небольшие тайнички с белым порошком могли бы сейчас здорово помочь Шуре и избавить его от мучений. Но это было бы слишком просто. Питер всегда ходил по простому пути, нужно хотя бы раз выбрать тяжелый. «Весь этот век и есть один большой тяжелый путь» — парировал голос в голове, и Думский всеми силами пытался не соглашаться с ним. С другой стороны, в руках был настолько сильный тремор, а ноги настолько заплетались, что Шура при всем желании бы не дошел ни до одной закладки: остались лишь слишком искусно спрятанные, блять. Его ломало неимоверно, но тут уже ничем нельзя было помочь. И Думский про себя молился, чтобы в нем внезапно не открылось второе дыхание и чтобы он от этого весь из себя радостный не пошел опять гаситься.       — Да идите вы нахуй… — прошептал с трудом членораздельно Шура, с таким же ужасным успехом стукнув по прикроватной тумбе. В последние дни он часто разговаривал с самим с собой в надежде избавиться от фраз наподобие: «тебе сразу же полегчает» и «сдался ли тебе он? Никто ничего даже не узнает». О, Миша так отвратителен в своей блядской дотошности и контроле (уж в советском союзе это наглядно показал), что как раз-таки узнает и точно запечет в какую-нибудь кодировку. А кодироваться Думский не хотел. Он что, торчок какой-то, в самом деле? Так… Оступился пару раз. Ой, да кому ты там чешешь?       Шура правда устал так жить. Устал не понимать, где заканчивается день и начинается следующий; устал, будучи в прошлом образцовым городом (столицей, кстати говоря!) Российской империи, быть зависимым от каких-то там веществ; устал смотреть на свои руки и не признавать в них себя; устал убегать от себя и от Миши. Да кому от этого лучше? Никому. Но когда-то Думский думал об обратном. И теперь никак не может уйти от прежних установок. Он ведь когда-то сам этого хотел, сам подсел на иглу, сам начал выкупать пакетики и не заметил, как втянулся. И ведь волшебный порошок помогал. Временно. Пока на порог квартиры Шуры не заявился как ни в чем не бывало Московский. Теперь что закидывайся, что не закидывайся — лицо Москвы будет маячить перед лицом примерно пару дней в неделю, и ты никуда не денешься, как ни выгоняй. И наркотики уже попросту перестают влиять, потому что как можно в них забыться, если тот, кого ты «забываешь», постоянно рядом? Думский все это ненавидел. Ненавидел себя за слабость, Мишу за его действия в союзе, Мишу сейчас, но больше всего Шура презирал себя за то, что он в одиночку не справился. Обещал и не справился. Как обычно.       Это «как обычно» ударило под самый дых. Миша… Взгляд упал на телефон на столе. В ту же секунду Думский сощурился, как бы пытаясь понять, действительно ли это телефон или очередная иллюзия; скривился и демонстративно отвернулся. Ну его… У этого Московского вечно Москва горит, документы печатаются, и союзы разваливаются. Половина страны в жопе, где там еще Шура поместится? Думский, между прочим, тоже в жопе находится. Да и вообще, он Санкт-Петербург или кто, в конце концов? Вот сейчас он точно сам справится. Со всем разберется и…       Резонно голос в голове опять напомнил: «да ни хрена ты не разберешься ни с чем». И раньше он тоже ни с чем не разбирался. Шура с досадой зажмурился и недовольно прошипел: — Блять…       Потребовалось приложить дополнительные усилия, чтобы подняться с кровати и пережить спазмы в желудке. Хватаясь за голову и надеясь все-таки не упасть, Шура пошатываясь доковылял до телефона. Думский еле успел ухватиться за края стола, чтобы не рухнуть. В глазах потемнело, началась отдышка. Ощущение, словно он пробежал несколько километров разом, а не преодолел короткое расстояние размером в несколько шагов. Как бы там ни было, стоять на своих двоих ему удавалось.       Он долго вспоминал номер Миши (в контакты ранее просто из принципа заносить не хотелось), а еще дольше его набирал, совершенно позабыв про бережно оставленный кем-то листочек напротив с нужными цифрами. Удивительно, что стихи, заученные во время блокады, Шура даже в пьяном угаре мог наизусть декламировать, а вот это… Что ж, уже неважно. Совсем скоро Думский, ощутив слабость, осел на пол, так как стула поблизости не было (куда он вообще делся?..) и затаился, прислушиваясь к тишине. Если чертов Московский не возьмет трубку, то…       — Алло? — донеслось по ту сторону, и Шура, ненадолго выпавший из реальности, очнулся.       — Миш… — протянул хриплым, крайне ослабевшим голосом Думский.       — Саша… — тон Москвы в мгновение размягчился (видно, не смотрел, кто звонит) и тут же донесся какой-то шелест бумаг. — Что случилось? Опять плохо?       — Угу, — промычал Шура, затылком облокотившись о шкафчик стола. Почему-то телефонный звонок тоже казался слишком громким.       — Тошнит? — несколько обеспокоенно спросил он. Хотя бы спасибо на том, что на этот раз обошлось без «насколько сильно тебе плохо?». На десять из десяти, блять. Очевидно, что в ломке никто не благоухает и не радуется. — Ломает?       — Да, да… — покивал Думский так, словно собеседник мог его видеть. — Все тело ломит. Мне кажется, я сейчас сдохну, Миш. Мне очень плохо.       — Не знаю, обрадует ли тебя эта новость или нет, но сдохнешь ты навряд ли, — с той стороны трубки послышался легкий смешок.       — Вот уж спасибо. Очень помог, — прошипел сквозь зубы, хватаясь за живот. Желудок опять давал о себе знать. Тут в Шуре, видимо, возник проблеск осознанности в перерыве между горячкой и ознобом, а потому, подумав о том, как он некультурно, должно быть, может занимать чужое время, осторожно поинтересовался: — Ты можешь со мной поговорить?       — Мы уже говорим, — кажется, Московский отодвинул или, наоборот, подвинул какие-то папки или бумаги.       — Ты занят? — где-то на подкорке сознания зашевелилось чувство вины и кольнуло. Но Шура все еще был слишком в неадекватном состоянии, чтобы это как-то распознать.       — Нет, — уж как-то слишком резво ответил Москва.       — Пиздишь, — и хотя с советским Мишей Думский был совершенно незнаком, вот именно этого Мишу Шура знал слишком хорошо. И тоже был способен ловить на лжи. Опять…       — Ну, хорошо. Допустим, занят. Но ничего из того, что не могло бы подождать, — на этом моменте телефонная линия немного затрещала.       — Так страна развалится ведь, — опять не удержался от колкости Шура.       — Уже развалилась, — хмыкнул Миша. — Куда ей еще? Подождет.       Тут Думский фыркнул, впервые за несколько дней испытав что-то приятное, и тут же болезненно сморщился. — Идиот.       — Не отрицаю, — Миша даже не начал спорить.       Воцарилось молчание с двух сторон, и тут Шура, к своему ужасу, подметил, какая же в квартире была громкой тишина. К горлу опять подступила тошнота, живот скрутило сильнее обычного, но все еще контролируемо, и Думский, недовольно промычав, практически завалился набок. Пот проступил на лоб и держать в трясущихся руках телефон стало еще тяжелее. На секунду Шура опять подумал, что находится не в своем теле и не в своем доме. Все это просто одна большая шутка…       — Миша… — обратился снова Думский, еле открыв свой рот. — Мне хреново.       — Я знаю, — практически сразу послышалось от Миши: он все никак не мог подобрать тему для разговора, а бросать трубку было нельзя. Наконец, нашлась новая. — Если хочешь, я могу при-…       — Нет! — воскликнул уж слишком резво он и ощутил боль в груди. Шуре пришлось моментально пожалеть. А еще такая яркая реакция была оправдана тем, что лишний раз дергать Мишу не хотелось. Ну и заодно Думский ведь уже не маленький, они больше не в империи и Московский уже больше не его наставник. Достаточно. — Просто я боюсь… Точнее… — не так уж легко было говорить такими длинными предложениями с ходу. Шуре нужна была передышка. — Мне хочется…       — Я знаю, чего тебе хочется, — отрезал тут же Миша, не дав тому закончить. Закономерно. — Потерпи. Если надо, целый день на трубке просижу. Только не делай резких телодвижений, понял? — а потом добавил: — Я приеду на выходных.       — Да я и не уверен, что сейчас в принципе куда-то смогу пойти… — сказал Шура, пытаясь проглотить ком в горле. Он ненароком пытался найти в комнате взглядом календарь, но безуспешно: его тут не было уже несколько лет. Чтобы забываться и не волноваться о прошедших днях было проще. А потому, разозлившись на собственную глупость, Думский добавил как бы невзначай: — Я тебя ненавижу.       — Ну, если тебе так угодно… — Думский представил, как на этом моменте Миша пожал плечами. Обычно он так всегда делал. — Это тоже излечимо.       — Самоуверенный мудак, — вырвалось из Шуры. Он иногда совсем не понимал, зачем продолжает периодически бросаться оскорблениями: может быть, таким образом боль притуплялась?.. Неясно.       — Уже наслушался от Казани в свое время, ничего страшного, — Миша, казалось, совершенно не обижался и даже никак толком не реагировал на обидные слова от любимого человека. А так ли любимого?..       Тут желудок свело сильнее обычного. Тошнота вновь подступила к горлу и практически не давала говорить. Шура схватился за живот, постаравшись это проигнорировать. — Черт, кажется, я сейчас… — это все, что успел произнести Думский, прежде чем ощутил, что не может сдерживаться. Каким-то чудом он дотянулся до ведра (или таза — Шура видел плохо), повидавшего уже значительные вещи, и изверг все туда. Хотя, по правде говоря, остается загадкой, что может из тебя выходить, если ты ничего не ешь и толком не пьешь.       Миша послушно ждал, слыша практически все прелести того процесса. Единственное, о чем он жалел, так это о том, что его не было рядом с Сашей физически. Конечно, Московский не мог находиться вместе с ним все время, учитывая, сколько надо бумаг после краха Союза разгребать и то, что Саша его сам выгонял, но сейчас, наверное, он там был бы как никогда кстати. К сожалению, наркоману в ломке больше ничем помочь нельзя. Только ждать, терпеть и надеяться. Надеяться, что никто не сорвется. Миша молился за Сашу (старался, по крайней мере), однако пока не мог сказать точно, насколько это эффективно.       Когда в трубке снова раздалось шуршание, до ушей Москвы донесся уже куда более утомленный и измученный голос Санкт-Петербурга: — Прости.       — За что? — брови Миши поплыли вверх, и он слегка напрягся.       — Ну, представь картину… — Шура закашлялся, подставив к своему лицу ведро на всякий случай. Но все обошлось. — Великий город, подражание Европе, в прошлом столица… — он явно хотел упомянуть империю, но язык тут заплелся из-за старых воспоминаний, и в себе это желание ему пришлось подавить. — Теперь грязный, неухоженный, никому не нужный сидит в обнимку с ведром в припадке и молит о пощаде.       Миша по-доброму усмехнулся, хотя, стоит признать, что-то на «никому не нужный» его немного кольнуло. — Саш, ты заболел. За это не извиняются.       — С каких пор сидение на игле — болезнь? — Шура поморщился от неприятного вкуса во рту и жжения в желудке. Ему бы по-хорошему воды… Но до нее слишком далеко идти. Можно перетерпеть. Зато стало полегче. Однако загвоздка в том, что ненадолго. Скоро все опять вернется… — Хотя это очень поэтично. Даже бросать не хочется. Красиво говоришь.       — Работа такая, — резонно отметил Миша с той стороны трубки.       — Точно. Столица — сразу видно, — вместе с этими словами возникло и осознание: Думский ведь, в конце концов, из-за веществ и беспробудных пьянок погубил свое любимое и поразительное красноречие. Теперь он выражался грязно, слишком современно и часто с нецензурной бранью… Был бы доволен таким раскладом Александр Романов век назад? Нет. Но в том-то и разница: Шура Думский — не Александр Романов. И даже, наверное, не Санкт-Петербург. Хотя… Может, все еще не до конца потеряно.       — Именно, — ответил Московский, чтобы, видимо, попытаться не дать диалогу закончиться. И тем не менее тишина снова воцарилась. И Шуре она не нравилась: уж слишком нервировала и пропускала дурные мысли… Теперь если с Мишей и молчать, то только в неловкости.       — Слушай… — уж чересчур дергано начал Думский, даже не до конца обдумав то, что хочется сказать (а в таком состоянии это вообще возможно?). Будь что будет.       — Да? — Миша снова подключил свой заинтересованный тон. Иногда Шура его по-прежнему остерегался: неприятные воспоминания с Союза… В то время Московский проявлял любопытству к разным вещам, а особенно к тому, насколько Думский был предан их партии (или, наоборот, не предан, что было уже для него более вероятно). Бр…       — Я тут подумал… — Шура вновь ощутил озноб и запнулся. Все тело затряслось. Стало холодно. А еще в ногах возникла необъяснимая слабость. Он был готов лечь прямо на полу, но пока держался. Нужно же было хоть какое-то достоинство сохранять.       — О чем? — подтолкнул его Миша, расценивший, по-видимому, его резкое затишье как-то по-своему.       — Я, наверное… — Шура прикрыл глаза и глубоко выдохнул. Все его нутро, казалось, противилось тому, что он собирался сейчас произнести. Но что-то здравое (пока, конечно, полудохлое и только просыпающееся) подсказывало, что Миша уже обычный Миша, Союз распался, и им ничего не угрожает… По крайней мере, пока. — Я хочу вернуть себе фамилию.       — Какую?       Этот вопрос Думского, конечно, самую малость поразил. Неужели Миша настолько башкой отъехал, что он начал забывать дореволюционное время?.. — В смысле «какую», блин?       — Уточняю. А то мало ли, — парировал Московский.       — Романов, — проговорил Шура это на выдохе и заметил, как сердце забилось быстрее. Не из-за того, что его ломало, а как раз от эмоций. Сколько… Сколько он уже не применял ее по отношению к себе?.. — Хочу вернуть свою законную фамилию обратно, — связь потрескивала. Миша ничего в ответ не сказал, и Думский не на шутку напрягся: неужто не стоило это упоминать?.. Неужто он ошибся?.. Он уже было хотел бросать трубку и начать обижаться, но сперва решил задать контрольный вопрос: — Чего молчишь?       — Я думаю… — несколько задумчивым тоном голоса отозвался Миша.       — О чем ты там думаешь? — от страха Шура чуть не стал с полом единым целым. Кажется, он даже дышать перестал. Так как теперь Думский еще и был трезвым, пускай и в ломке, память с превеликим удовольствием подкидывала самые «теплые» воспоминания с пятидесятых и шестидесятых годов. Захотелось сжаться.       — О том, сколько это займет по документам… — Миша, по-видимому, постучал по рабочему столу ручкой или карандашом. — Думаю, я тебе это могу устроить за пару дней. Идет? Если решишься, конечно.       — Хорошо, — Шура, расслабившись, облегченно выдохнул. Может быть, в иной ситуации он бы даже порадовался такому широкому жесту, однако не сейчас, когда перед его глазами только что пролетели все семьдесят лет страданий, репрессий и светлого «будущего». — Я подумаю.       — Пора тебе уже возвращаться в свет, Саш, — послышалось от Московского. — Для тебя все, что угодно.       Шура как-то вяло кивнул, опять же позабыв про то, что его не видят и болезненно сморщился: тошнота стала возвращаться. А кости как ломило, так и продолжало. Ну а чего он, собственно, хотел? Но улыбка все равно на лице возникла — впервые за долгое время настоящая и искренняя. Да уж, этот свет… Видел бы его сейчас Костя…       — Миш… — осторожно начал Думский, которого Московский, гад, так уж и быть, сумел расположить к себе немного. — А если я все же… Сорвусь?       Москва сразу не ответил. Выдержав паузу, он сказал довольно твердо: — Тогда позвонишь. Если я в тот момент не буду рядом.       — И?.. — протянул Шура, ожидая продолжения.       — И поговорим.       — И все?.. — Думский озадаченно выгнул бровь. От такого заявления даже боль пропала ненадолго.       — А что еще? — усмехнулись по ту сторону трубки. — Вызвать тебе скорую, чтобы желудок промыли? Насильно закодировать? Так ты ж не поддашься.       — Так в желудок же ничего не… — принялся уже было объяснять Шура, но остановился: Миша наверняка знал обо всем и без него. Потому он немного сменил вектор сути вопроса: — Я думал, ты орать будешь там… Угрожать…       — А зачем? Да и я не хочу, — ответил так неожиданно для Думского Миша. — К тому же, опять же: ты не поддашься.       — А если я тебя опять пошлю и выгоню — обидишься? — теперь Шура интересовался всем так, словно он маленький ребенок, прощупывающий границы дозволенного. Где, мол, можно на родителей надавить, а где — нет.       — А ты разве прекращал это делать? — без какой-либо злобы спросил Московский, усмехнувшись.       Думский запнулся: по сути это правда, да. Но, если говорить откровенно, по-настоящему-то Шура перестал посылать и выгонять Мишу уже давно: попросту знал, что не уйдет и на него ничего не подействует. Да и… Бессмысленно было. Но вместе с тем Думский и не мог показать, что действительно нуждается в Московском: было бы слишком стыдно.       — А если я опять позвоню? — Шура задал первый вопрос, пришедший в отбитую голову.       — Возьму в любое время, — и, возможно, предвещая следующую реплику, он продолжил: — Столько раз, сколько нужно.       Думский уставился потерянным взглядом в потолок, где в углах были небольшие трещинки. Тут он уже был бессилен. Идеи закончились окончательно. И вообще… С каких пор Миша стал таким? Ведет себя так, будто этих семидесяти лет совсем не было… Это и раздражало, и грело душу одновременно.       — Ты, знаешь ли, ненормальный, — выдал, в конце концов, Шура, обработав тщательно слова Московского и усмехнувшись. Это была всего-навсего обычная констатация факта.       — А ты только заметил?       — Поздновато.       — Примерно лет на восемьсот, — судя по тону голоса, Миша улыбался. И эта мысль каким-то боком облегчала состояние самого Шуры.       — Восемьсот пятьдесят лет, — уточнил Думский, поразившись своим же вычислениям: надо же… Вещества не смогли победить знания, полученные во времена империи. Хотя Шура всегда был плох в математике. Но дата основания Москвы навсегда укрепилась в сознании. Ее не пропьешь. А вот к счастью или сожалению — сказать трудно.       Со временем Шура, все-таки уже не выдержав, свернулся калачиком на полу между кроватью и столом. Дойти до места помягче у него просто не было сил: благо, тут хотя бы находился ковер. И ведро. Лучшие друзья наркомана после иглы, ничего не скажешь.       Думскому по-прежнему было плохо, кости все еще ломило, температура все так же скакала от самой высокой к самой низкой, и Шуре по-прежнему хотелось эти страдания хоть как-нибудь закончить. Но где-то там, в Москве, находился один человек (точнее, город), рассказывающий глупые истории про депутатов Думы и про то, как они быстро теряют важные документы, с таким тоном, будто от этого зависела судьба всего мира. И этот конкретный человек говорил с Шурой до самого утра, стараясь ни на секунду не умолкать. И Думскому становилось легче. И, чего уж скрывать, именно это помогло ему продержаться минуту. А потом еще одну и еще. А после и вовсе заснуть, впервые за долгое время не сталкиваясь с кошмарами прошлого.