Рука в руку с Воскресенье в воскресенье

Глубокой ночью Звездный Экспресс погружался в особенную, ни на что не похожую тишину. Это не была мертвая, стерильная тишина соборов Пенаконии, к которой Воскресенье привык за долгие годы своего безраздельного правления. Там, в величественных золотых чертогах Семьи Дубов, безмолвие всегда казалось искусственным, выверенным до последнего децибела, словно застывшая глазурь на праздничном торте. Там тишина давила на виски, заставляя держать спину прямо и напоминала о невидимых тысячах глаз, следящих за каждым движением главы клана. Здесь же, на экспрессе первопроходцев, ночная тишина дышала. Она была живой, уютной и сотканной из множества едва различимых звуков: мягкого, мерного покачивания вагонов на невидимых межзвездных рельсах, далекого, басовитого гудения генераторов в машинном отделении и приглушенного, ритмичного тиканья старинных настенных часов в углу общего вагона. За огромными, панорамными окнами общего вагона расстилался бескрайний, пугающий и одновременно прекрасный открытый космос. Прямо сейчас поезд совершал длительный перелет, пролетая сквозь шлейф древней, полузабытой туманности. Космическая пыль лазурных, чернильных и сиреневых оттенков мягко клубилась за стеклом, преломляя свет далеких звезд и окрашивая стены вагона в призрачные, неоновые тона. Эти холодные блики отбрасывали длинные, фантастические тени на пустые кофейные столики, дубовые панели и кожаные диваны, создавая иллюзию уединения на самом краю вселенной. Ты зашла сюда, ведомая банальной, изматывающей бессонницей, которая в последнее время всё чаще преследовала тебя после сложных миссий Освоения. В твоей собственной комнате воздух казался слишком спертым, мысли путались, а в горле неприятно пересохло, так что простая идея дойти до празднечного вагона и налить себе стакан прохладной воды казалась единственным спасением от ночного наваждения. На Экспрессе все уже давно спали. Март, должно быть, видела сотый яркий сон в своей комнате, утопающей в мягких игрушках, подушках и развешанных по стенам полароидных снимках; Дань Хэн привычно заперся в подземном архиве, утомленный чтением древних фолиантов, и только одному Акивили известно, спит ли он сейчас; Химеко тихо отдыхала в своей комнате после долгого вечера; а проводник Пом-Пом, свернувшись пушистым клубком, дремал в самом теплом уголке главного вагона, тихонько посапывая во сне. Ты ожидала застать вагон-ресторан абсолютно пустым, погруженным в сонное оцепенение, но стоило сделать шаг внутрь, как ты застыла на пороге, едва сдерживая удивленный вздох. На одном из длинных диванов у самого окна сидел тот, про кого ты довольно часто забывала, что он все еще путешествует с вами.. Воскресенье. Человек, который даже во время обычного утреннего чаепития держал спину настолько безупречно ровно, словно под его роскошными одеждами был скрыт стальной корсет, сейчас выглядел до неприличия, до боли беззащитным. Его благородная, гордая осанка, бывшая его визитной карточкой на протяжении всей жизни, полностью пала под сокрушительным натиском жестокой, накопленной месяцами усталости. Его голова была бессильно запрокинута на мягкую спинку дивана, немного обнажая, изящную линию шеи с едва заметно бьющейся жилкой. Идеальные светлые пряди, обычно уложенные волосок к волоску, растрепались, беспорядочно упав на лоб, виски и закрывая прикрытые глаза. А маленькие крылышки, которые, довольно часто перехватывали твое внимание в разговорах с ним: были вяло опущены. Он отчаянно, тяжело клевал носом. Его тонкие пальцы, украшенные кольцами, едва удерживали простой бумажный стаканчик с кофе от Цица, который он, судя по всему, взя еще пару часов назад. На коленях парня тускло светился экран планшета, отображающий бесконечные ряды цифр, графиков и сухих отчетов об освоении новых территорий, но буквы уже давно расплылись для него в сплошное серое пятно. Судя по всему, птенчик вновь захотел помочь экспрессу, только вот сейчас, сделать этого был не в состоянии. Воскресенье из последних сил пытался заставить себя бодрствовать — это было видно по тому, как судорожно вздрагивали его длинные ресницы, когда он на долю секунды приходил в себя, но истощенный разум неумолимо утягивал его на самое дно тяжелого забытья. Очередной затяжной, бессильный кивок головы — и стаканчик в его руке опасно накренился в сторону. Еще мгновение, и остывший горький напиток вылился бы прямо на его безупречный светлый костюм, въедаясь в дорогую ткань несмываемым пятном. Ты бесшумно, почти не дыша, рванулась вперед, преодолевая разделявшее вас расстояние за пару широких, стремительных шагов. Твои пальцы ловко и аккуратно перехватили картонное донышко в самый последний момент, когда первая темная капля кофе уже сорвалась с наклонившегося края и готова была упасть на его брюки. От этого резкого движения, от чужого осязаемого тепла, внезапно нарушившего его личное пространство, Воскресенье шумно, прерывисто вздохнул и резко распахнул глаза. Обыкновенно строгий, проницательный, видящий людей насквозь взгляд золотистых глаз сейчас был совершенно мутным, подернутым пеленой отчаянного сна. Несколько секунд он смотрел прямо перед собой, но абсолютно ничего не видел. В его зрачках отражалось лишь сиреневое сияние туманности за окном. Он выглядел по-настоящему растерянным и даже испуганным, словно не мог сообразить, какая из старых иллюзий Пенаконии материализовалась перед ним в этот раз, чтобы помучить его совесть. — Т/И?.. — его голос, обычно чистый, глубокий и бархатистый, словно у опытного проповедника, сейчас прозвучал непривычно хрипло, тихо и как-то совсем по-детски потерянно. Его взгляд медленно, с трудом сфокусировался на твоем лице. Он попробовал немедленно выпрямиться. Судорожным, резким движением он попытался вернуть лицу привычную маску спокойствия, но измученное тело просто отказалось выполнять приказы разума. Воскресенье лишь вяло качнулся в сторону, теряя точку опоры, и едва не завалился на бок, если бы ты вовремя не среагировала. Ты поспешно поставила многострадальный стаканчик на столик, подальше от его рук, и мягко, но настойчиво положила ладони ему на плечи, заземляя, удерживая его от падения назад на кожаные подушки дивана. Под твоими пальцами ткань его одежды казалась прохладной, но само тело под ней так сильно напряглось, словно он ожидал удара. — Пойдем со мной, Воскресенье, — тихо шепнула ты. Твои пальцы бережно сжали плотную ткань его одежды на плечах, передавая ему свое тепло. — Тебе нужно лечь. Пойдем в мою комнату, отдохнешь как следует. Все таки, я не думаю что после хорошей жизни, тебе привычно спать на таких диванах.. Услышав твой голос, парень замер, словно прислушиваясь к звучанию собственного имени, слетевшего с твоих губ. Его ресницы судорожно дрогнули, а золотистые глаза уставились на тебя с немым вопросом. В его сонной голове, привыкшей к строгой иерархии, вечному долгу и нескончаемому чувству вины перед всей вселенной, твоя бесхитростная, простая забота отозвалась странной, щемящей растерянностью. Он вяло, едва заметно покачал сонной головой, и его пушистые крылья за спиной инстинктивно приподнялись, словно пытаясь отгородиться от тебя, спрятать его слабость, его утомление от чужих, внимательных глаз. — Нет... я не могу, — сонно и сбивчиво забормотал он, едва ворочая сухим языком. Его хриплый шепот был едва различим в тишине вагона, и тебе пришлось наклониться еще ниже, чтобы разобрать слова. — Я не должен... не смею мешать вам, госпожа Т/И. Это ведь.. Ваша комна-та... Я могу... могу остаться здесь, на диване. Не нужно тратить на меня свои силы и время, я не заслужил этого... — Глупости не говори, — так же тихо, но с легкой строгой ноткой прервала его ты, не позволяя ему окончательно провалиться в привычное, разрушительное самобичевание, которое всегда просыпалось в нем, когда он оставался один. Ты аккуратно переместила ладони с его плеч, скользнув ниже, и крепко перехватила его под локоть, настойчиво потянув вверх, заставляя подняться с дивана. Воскресенье подчинился, но скорее потому, что у него просто не осталось никаких внутренних сил сопротивляться твоей теплой, уверенной и такой нужной ему сейчас воле. Его маленькие крылышки инстинктивно и забавно дрогнули, распушившись от неожиданности, а затем слегка подались вперед, словно пытаясь найти опору в воздухе. Его сильно качнуло в сторону, колени парня на секунду подогнулись, и он практически полностью навалился на тебя всем своим весом, вынуждая тебя поспешно подставить плечо под его руку. Каждый шаг по длинному, тонущему в глубоком полумраке коридору жилого вагона давался вам двоим с огромным трудом. Воскресенье едва переставляя ноги, его движения были тяжелыми, немного размашистыми и нескоординированными от накатившей слабости и подступающего сна. Он шел, низко опустив голову, и его мягкие светлые волосы то и дело щекотали твою шею и щеку, пока ты крепко обнимала его за талию, стараясь удержать этот упрямый, сонный беспорядок на ногах. От парня пахло горьким, давно остывшим кофе и едва уловимым, сладковатым ароматом благовоний Пенаконии — шлейфом того тяжелого, удушающего прошлого, которое он всё еще невольно носил с собой, как невидимые оковы на душе. Коридор Экспресса, обычно казавшийся коротким, сейчас тянулся бесконечной лентой. Поезд мягко покачивался, и от этого движения Воскресенье пару раз неловко задевал деревянные панели стен. От каждого такого шороха он испуганно вздрагивал всем телом, его перья испуганно прижимались к ушам, и он пытался судорожно отстраниться от тебя, бормоча под нос несвязные, путающиеся извинения за свою неуклюжесть. В эти моменты ты лишь крепче прижимала его к своему боку, ладонью мягко поглаживая его спину прямо между основаниями крыльев, безмолвно давая ему понять: всё хорошо, ты держишь его, ты рядом, и ему больше не нужно контролировать каждый свой шаг, каждый вдох и каждый миллиметр пространства вокруг себя. Ты чувствовала, как под твоей рукой постепенно расслаблялись его напряженные мышцы, и он доверчиво опускал всю свою тяжесть на твое плечо, смиряясь со своим положением. Когда вы наконец добрались до нужной двери, автоматический замок негромко щелкнул, и металлическая панель со свистом отъехала в сторону, открывая проход в твою комнату. В комнате царил приятный, прохладный сумрак, не нарушаемый светом из окна. Ты осторожно завела парня внутрь, чувствуя, как его шаги стали совсем медленными. Развернув его к постели, ты бережно и плавно посадила его на край аккуратно застеленного матраса. Воскресенье тяжело, со вздохом опустился на постель, и его длинные ноги в светлых брюках вытянулись вперед. Однако его измученный, привыкший к вечной бдительности разум всё еще продолжал отчаянно, из последних сил цепляться за реальность. Он упрямо пытался удержаться в сидячем положении. Его спина уже бессильно гнулась вперед, плечи поникли, а голова тяжело моталась из стороны в сторону, поддаваясь законам притяжения, но он всё равно не позволял себе лечь. Его бледные губы продолжали что-то невнятно и быстро шептать, пальцы судорожно комкали край простыни, а дыхание оставалось прерывистым, словно прямо сейчас он находился на каком-то важном судебном заседании, а вовсе не в абсолютной безопасности Звездного Экспресса. Ты лишь мягко, едва заметно усмехнулась, хмыкнув на его эти жалкие, отчаянные попытки казаться собранным и сильным даже тогда, когда глаза закрывались сами собой. Зайдя сбоку, ты присела на край кровати рядом с ним. Твои руки легли ему на грудь и плечи. Мягко, но непреклонно ты надавила на него, увлекая за собой, заставляя его наконец-то откинуться назад, на мягкие подушки. Воскресенье не стал по-настоящему сопротивляться — его внутреннее упрямство иссякло. Он послушно и мягко повалился спиной на простыни, издав тихий, сонный вздох облегчения. Ты поднялась на ноги, собираясь поправить скомканное в ногах одеяло и накрыть его, чтобы уберечь от ночной прохлады, но стоило тебе сделать шаг назад и попытаться убрать руки, как произошло то, что заставило твое сердце пропустить удар, а щеки покраснеть. Его ладонь в перчатке, с длинными, изящными пальцами пианиста — вдруг слабо, но удивительно настойчиво обхватила твое запястье. Его пальцы сомкнулись на твоей коже, удерживая тебя на месте. Хватка не была грубой или сильной, но в ней читалось такое отчаянное нежелание отпускать тебя, что ты замерла как вкопанная. – В-.. Воскресенье? – Ты медленно перевела взгляд вниз. Пианист смотрел на тебя снизу вверх сквозь густую пелену тяжелых, стремительно закрывающихся век. Его челка окончательно растрепалась, открывая бледный лоб. В полумраке каюты, куда проникал лишь тонкий лучик лазурного света из приоткрытой двери коридора, его золотистые глаза казались тусклыми, подернутыми дымкой, и в них читалась такая глубокая, неприкрытая и чистая уязвимость, от которой у тебя болезненно сжалось всё внутри. — Не уходите.... — тихо, на самом выдохе, надломленным от чудовищной усталости голосом произнес Воскресенье. Его связки сипели, а слова давались с трудом. — Я не хочу.. быть один. Не снова.. Он бережно, словно хрустальную, бесценную вазу, потянул твое запястье чуть ближе к себе, приподнимая твою руку. Он поднес тыльную сторону твоей ладони к своим губам. Ты затаила дыхание, чувствуя, как внутри всё замерло в ожидании трепетного прикосновения, но поцелуя так и не последовало. Вместо этого Воскресенье лишь бережно, с какой-то священной аккуратностью прижался лбом к твоим пальцам, закрывая глаза. Он сделал глубокий, едва заметно дрожащий вдох, утыкаясь лицом в твою ладонь, словно это простое, бесхитростное прикосновение к твоей коже было его единственным спасительным якорем во всем этом бушующем, огромном и хаотичном космосе. Словно вся его огромная, разрушенная и потерянная вселенная теперь сузилась до размеров этой маленькой каюты и тепла твоих рук. Его пальцы на твоем запястье стали постепенно расслабляться, хватка слабела, теряя силу, а сознание парня уже окончательно уплывало куда-то в темноту, утягиваемое долгожданным сном. И последнее, что перед самыми грёзами, уже на грани слышимости и сознания, едва заметно сорвалось с его сухих, подрагивающих губ, заставив тебя окончательно замереть на месте: — Я не заслуживаю... Вашей доброты, Т/И... Его рука окончательно обмякла и бессильно упала на постель рядом с твоей ладонью. Пальцы распрямились. Дыхание Воскресенья мгновенно выровнялось, став глубоким, редким и абсолютно спокойным. То гнетущее, болезненное напряжение, которое держало его тело и разум в заложниках на протяжении долгого времени, наконец-то полностью отпустило его. Парень провалился в глубокий, целительный и чистый сон — впервые за это время без удушающих кошмаров, без судейских молотков и без призраков прошлого порядка. Ты так и осталась стоять у его кровати в полумраке каюты, не двигаясь с места, чтобы не нарушить этот хрупкий, почти священный покой. Твоя рука еще секунду лежала рядом с его ладонью. Осторожно, стараясь не издать ни единого звука, ты потянулась к краю постели, перехватила мягкое теплое одеяло и бережно расправила его, укрывая Воскресенье до самого подбородка. Ты постояла так еще немного, вглядываясь в его расслабленное, спящее лицо, на котором больше не было маски строгости. Под мерный, убаюкивающий и бесконечный стук колес Звездного Экспресса ты тихо, на цыпочках покинула каюту, бесшумно прикрывая за собой дверь. Хах. Видимо эту ночь тебе прийдется не спать, дабы птенчик не чувствовал себя на утро слишком потеряно и смущенно.