Скучать телом

Хлопок трансгрессии разорвал душную тишину над поместьем. Драко ступил на гравий внутреннего двора Мэнора, жадно вдыхая прохладный, пахнущий дождем родной воздух. Французские барьеры Кингсли наконец рухнули, и Малфой не стал ждать министерского портключа — он сорвался в ту же секунду, как чары рассеялись. Тяжелые дубовые двери поддались без единого звука. В холле царила абсолютная тишина, какая бывает только в огромных пустых замках. Гермиона не выбежала навстречу. Драко на секунду замер, прислушиваясь, пока его сердце глухо стучало в ребрах. Он небрежно бросил кожаный чемодан прямо на мраморный пол — глухой стук эхом разнесся по анфиладе комнат — и стремительно пошел вглубь дома, ведомый лишь обострившимся до предела предвкушением. Ее не было в гостиной. Не было в спальне, хотя на смятом шелке простыней еще слабо угадывался шлейф ее парфюма с нотами бергамота и корицы. Драко ускорил шаг, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Три дня ментального ада в Париже. Три дня бесконечных фото и обещаний, которые выжгли его выдержку дотла. Он нашел ее в библиотеке… Тяжелая дверь была приоткрыта, и сквозь щель лился мягкий янтарный свет от камина. Драко толкнул створку и замер на пороге, едва сдерживая выдох, рвущийся из груди раскаленным комком. Гермиона сидела в его огромном глубоком кресле из темной, потрескавшейся от времени кожи, и контраст ее нежной, почти фарфоровой кожи с грубой, тисненой текстурой сиденья мгновенно ударил по рецепторам — грубое и невесомое, вечное и трепетное. На ней не было мантии. Не было абсолютно ничего, кроме тончайших черных капроновых колготок, облегающих ее бедра высокой, идеально ровной линией, и туфель на умопомрачительной шпильке, поблескивающих в полумраке. На ее тонких руках покоились длинные полупрозрачные перчатки цвета воронова крыла, а непослушные каштановые кудри были стянуты на затылке строгой атласной лентой, оставляя открытой изящную шею. И такой же черный бант — широкий, с длинными свободными концами, спадающими в ложбинку поясницы — венчал изгиб ее спины, выделяясь на коже дерзким, лаконичным штрихом. Она сидела, чуть наклонив голову, и прижимала к обнаженной груди массивный фолиант в старинном переплете, потускневшее золото которого едва мерцало в свете камина. Драко скользнул взглядом по тиснению на обложке: «Высшая геометрия ментальных связей». Настоящая издевка. Гриффиндорская отличница до самого конца держала лицо, разыгрывая перед ним этюд на стыке невинности и соблазна. — Ты опоздал на два часа, Малфой, — тихо произнесла она, и ее голос — этот мягкий, чуть хриплый, сдерживаемый шепот, по которому он сходил с ума, казалось уже всю жизнь, — заставил его сделать шаг вперед, в теплый сумрак комнаты. — Французская бюрократия, Грейнджер, — Драко говорил медленно, не сводя с нее горящего, потемневшего взгляда, в котором плясали отблески пламени. Каждое движение его тела — то, как он стянул через голову дорожную мантию и швырнул ее на пол, как начал расстегивать верхние пуговицы рубашки, обнажая ключицы, — выдавало хищника, наконец настигшего свою самую драгоценную, самую желанную добычу. — Но я вижу, моя геометрия была изучена тобой в совершенстве. Гермиона чуть крепче прижала книгу к груди, пряча за этим жестом не страх, но ответный, разгорающийся голод, который читался в ее широко распахнутых глазах. — Я обещала, что запомню положение, — она медленно, дразняще качнула ногой, и острая шпилька туфли блеснула в полумраке, а черный капрон натянулся на округлом бедре, ловя свет. — И я послушная девочка, Драко. Я не сняла капрон. — Послушная? — Драко издал низкий, гортанный смешок, и в этом звуке смешались нежность, изумление и та особая, глубокая жажда, которую могла пробудить только она. Он сократил расстояние между ними до минимума и опустился на одно колено прямо перед креслом, вторгаясь в ее личное пространство всем своим существом. Его ладони накрыли ее колени — и кожа, даже сквозь тонкую, невесомую ткань капрона, показалась обжигающей. — Послушные девочки не присылают фото, от которых рушатся министерские камины, Грейнджер. Ты устроила мне персональный ад. Он потянулся вперед, утыкаясь носом в теплый изгиб ее шеи — туда, где под тонкой кожей билась жилка, — и жадно, глубоко вдохнул ее запах. Чистый, родной, сводящий с ума после долгой, вынужденной разлуки. Его губы коснулись пульсирующей точки на ее горле, и Гермиона тихо, прерывисто вздохнула, запрокидывая голову назад, подставляя ему шею целиком. Атласная лента, стягивающая ее волосы, коснулась кожаной спинки кресла, и в этом жесте не осталось ни капли наигранности — только доверие и долго сдерживаемая тоска. — Я так скучала по тебе… — сорвалось с ее губ, и слова эти, произнесенные дрогнувшим голосом, лишили их обоих последних остатков контроля. Весь ее флирт, вся напускная строгость растаяли в это мгновение, сменившись чистой, обнаженной нежностью. Ее ладони в черных капроновых перчатках легли на его плечи, а пальцы сжались на ткани его рубашки, комкая ее в отчаянном, безмолвном требовании близости. — К черту книгу, Гермиона, — прошептал он ей в самые губы. Его рука скользнула вверх по ее бедру, очерчивая идеальный, дразнящий изгиб, и мягко, но настойчиво потянула фолиант в сторону. Книга с глухим, прощальным стуком упала на ворсистый ковер к их ногам. Драко подался вперед, накрывая ее своим телом в кресле, вжимаясь грудью в ее обнаженную грудь, и наконец впился в ее губы долгим, глубоким и невероятно нежным поцелуем, вбирая в себя всю ту ласку и страсть, которую они копили эти мучительные, бесконечные три дня. Под пальцами Драко, скользнувшими на ее поясницу, лег гладкий, прохладный атласный бант — его края трепетали под его ладонью в такт ее прерывистому дыханию, — и Малфой окончательно погрузился в их общую, долгожданную ночь, где не осталось ни прошлого, ни расстояний, ни бюрократии — только они двое и жар, который они так бережно хранили друг для друга. Его поцелуй стал глубже, отчаяннее, стирая последние триста миль разлуки, словно их никогда и не было. Драко целовал её так, точно пытался запомнить губами каждый выдох, каждую интонацию её голоса, по которому сходил с ума. Его губы — горячие, требовательные — сминали её рот с той настойчивой, выверенной жадностью, на которую способен только человек, слишком долго лишённый самого необходимого, а Гермиона отвечала ему с той же гриффиндорской неистовостью, приоткрывая губы навстречу и сплетаясь с ним языками в медленном, тягучем танце. Её тело мгновенно отозвалось на его вес. Когда Драко сильнее вжался в неё, заполняя собой всё пространство кожаного кресла и оставляя между их разгорячёнными телами лишь тонкую ткань его брюк да невесомый капрон её колготок, Гермиона инстинктивно выгнулась навстречу, повинуясь беззвучному, древнему зову. Чёрный атласный бант на её пояснице смялся, вжимаясь в спинку кресла, но его длинные концы всё ещё скользили по коже, прохладные и гладкие, а бёдра Гермионы качнулись вверх, ловя его ритм и притираясь к нему с той естественной, безупречной точностью, которая не требовала ни слов, ни подсказок. Полный, интуитивный язык тела — без единого слова они понимали друг друга совершеннее, чем любую из книг в этой библиотеке. Ладони Драко скользнули вниз по её обнажённым плечам, и контраст его больших, чуть прохладных после уличной сырости рук и её горячей, бархатистой кожи, разогретой камином и ожиданием, заставил Гермиону вздохнуть — глубоко и прерывисто — прямо ему в губы. Малфой вёл пальцами медленно, с тем особым, тягучим наслаждением, которое граничило с изуверством, очерчивая изгиб ключиц, спускаясь в ложбинку между грудей и задерживаясь там ровно настолько, чтобы дать ей почувствовать биение собственного сердца под его ладонями. Каждое его прикосновение оставляло за собой шлейф невидимых искр, рассыпающихся по её коже и затухающих где-то внизу живота. — Драко… — сорвался с её губ тихий, рваный шёпот, в котором смешались мольба, признание и та особая, уязвимая нота, которую он слышал только в редкие моменты их полной, абсолютной близости. Его ладонь накрыла её грудь, сжимая мягко, но уверенно, и большой палец обвёл сосок — медленно, круговым движением, — заставляя его затвердеть под своей рукой. В ответ на эту ласку Гермиона сладостно зажмурилась и потянулась всем телом вверх, подставляя шею под его поцелуи и открывая ему доступ к самым чувствительным точкам, которые он знал наизусть. Её тонкие пальцы в чёрных капроновых перчатках скользнули по его затылку, путаясь в платиновых прядях и нежно оттягивая их назад, а затем спустились ниже, на широкие плечи, сминая дорогую ткань его рубашки в отчаянном, безмолвном требовании. Она сжимала и отпускала пальцы в такт его движениям, и в этом повторяющемся, бессознательном жесте читалось больше, чем в любых словах — немое «не останавливайся», адресованное только ему. Драко оторвался от её губ, спускаясь поцелуями к подбородку, а затем — к трепетно бьющейся жилке на шее, где под тонкой кожей бешено пульсировала кровь. Его свободная рука переместилась на её бедро, и тончайший чёрный капрон под его пальцами зашуршал едва уловимо, создавая то самое дразнящее трение, от которого у Малфоя окончательно темнело в глазах. Он мягко, но настойчиво толкнул её колено в сторону, раскрывая её шире и освобождая место для себя, и Гермиона откликнулась мгновенно, доверяя ему безоговорочно. Её нога на высокой шпильке плавно скользнула вверх по подлокотнику кресла, повторяя ту самую дразнящую геометрию из её писем, и в этом движении было столько осознанной женской власти, что Драко на мгновение замер, любуясь открывшейся картиной. Чёрный капрон туго обтянул её бедро, мерцая в свете камина, и его пальцы медленно, мучительно медленно поднялись к самому краю колготок — туда, где эластичная резинка отделяла невесомую ткань от обнажённой, горячей кожи внутренней стороны бедра. Гермиона задышала чаще, и её пальцы снова сжались на его плечах — не от боли, не от страха, но от того острого, почти невыносимого спазма предвкушения, который свёл её живот в тугой узел. Её бёдра подались навстречу его руке, движимые не разумом, но чистым, обнажённым инстинктом, молящим о большем, требующим той самой ласки, ради которой она ждала его все эти бесконечные, пустые дни. Каминное пламя отбрасывало длинные, танцующие тени на корешки старинных фолиантов, окутывая библиотеку Мэнора густым полумраком и запахом разогретого дерева, но вся эта вековая эстетика бледнела перед тем, что происходило в кожаном кресле, где каждое прикосновение и каждый вздох становились важнее любых манускриптов, когда-либо хранившихся на этих полках. Пальцы Драко, скользившие под эластичный край колготок, заставили Гермиону рвано выдохнуть, и этот звук — тихий, сорванный — повис в нагретом воздухе библиотеки, словно обещание, которое она дала ему три дня назад своим колдофото. Чёрный капрон натянулся на её округлом бедре, подчёркивая каждый изгиб, а шпилька туфли, упирающаяся в подлокотник, едва заметно задрожала — единственное предательское свидетельство того, как сильно её тело отзывается на его близость. В тишине комнаты шорох тонкой ткани и прерывистое дыхание Грейнджер звучали оглушительно интимно, заполняя собой всё пространство от каминной решётки до сводчатого потолка. Её тело, затянутое в невесомый капрон и скованное длинными чёрными перчатками, казалось Драко самым изысканным произведением искусства, которое он когда-либо держал в руках — живым, дышащим, ждущим только его прикосновений. Малфой резко разорвал поцелуй. В его потемневших, почти чёрных глазах горел тот особый, капризный огонь, который Гермиона научилась читать безошибочно — огонь человека, принявшего решение, не терпящее возражений. — К черту библиотеку, Грейнджер. Мы переносим этот канон туда, где нам ничто не помешает, — его голос прозвучал низко, с хриплыми, вибрирующими нотками, которые волной прошли по её позвоночнику. Прежде чем Гермиона успела возразить — или, что вероятнее, согласиться, — Драко поднялся на ноги и одним слитным, мощным движением подхватил её, легко перекинув через своё широкое плечо. Фолиант «Высшей геометрии», так и оставшийся лежать на ворсистом ковре, окончательно потерял свою актуальность, уступив место иной, куда более захватывающей науке. — Малфой! — вскрикнула она, но в её голосе не было ни капли испуга — лишь чистый, звенящий восторг, вырвавшийся из груди помимо воли. Её ладони мгновенно легли на его спину, ощущая, как перекатываются мышцы под тонкой тканью рубашки при каждом его уверенном шаге. Её бёдра оказались прямо перед его лицом — дразнящая близость, от которой у Драко перехватывало дыхание. Чёрный атласный бант на её пояснице покачивался в такт его шагам, длинные концы ленты скользили по её коже, пока он нёс её через тёмные коридоры Мэнора к спальне. Тонкий капрон колготок под его ладонью, которой он крепко, но бережно фиксировал её ноги, казался обжигающе горячим, а сквозь ткань рубашки он чувствовал жар её тела, прижатого к его плечу. Тяжёлая дверь спальни открылась от одного взмаха его руки, и Драко переступил порог, внося свою драгоценную ношу в полумрак комнаты, освещённой лишь несколькими зачарованными свечами. Он аккуратно, но уверенно опустил Гермиону на огромную постель, застеленную тёмным шёлком, и она опустилась на простыни с тихим вздохом — чёрный капрон на её ногах контрастировал с глубоким изумрудным оттенком шёлка, создавая картину, от которой у него пересохло во рту. Драко отступил на шаг, не сводя с неё пристального, потемневшего взгляда, в котором читалось не только желание, но и глубокое, почти болезненное восхищение. Он медленно, продуманно медленно потянулся к узлу своего галстука — строгого, серебристо-серого, который он так и не снял после министерской встречи. Точным, отработанным движением Драко сорвал его с шеи и швырнул на пол, и галстук скользнул по паркету бесшумной змеёй. Затем его пальцы переместились к белой рубашке и начали расстегивать оставшиеся пуговицы — одну за другой, не сводя глаз с Гермионы, которая следила за каждым его движением из-под полуопущенных ресниц. С каждой расстёгнутой пуговицей открывалась всё большая полоса бледной, аристократичной кожи: сначала выступающие ключицы, затем рельефная грудь с редкой порослью светлых волос, сужающейся книзу, и наконец — подтянутый, словно высеченный из мрамора торс, на котором играли отблески свечей. Рубашка соскользнула с его широких плеч и упала на пол, открывая вид на безупречное тело чистокровного мага — результат поколений селекции и собственной дисциплины Драко, не пропускавшего ни одной тренировки. _И горизонтальное кардио с водным балансом, помним, лэди-с? 😏_ Гермиона, наблюдая за ним из-под пушистых ресниц, чуть прикусила нижнюю губу. Её взгляд скользил по его торсу — по рельефным мышцам живота, по бледным шрамам, оставшимся после войны и ставшим частью его истории, по тонкой дорожке светлых волос, уходящей под ремень его брюк. В её глазах читался откровенный, неприкрытый голод, и она даже не пыталась его скрыть. Чтобы немного сбить этот невыносимый градус напряжения, повисший между ними, она спросила как бы невзначай, хотя её голос всё ещё подрагивал от волнения: — И как… как прошёл твой закрытый аукцион в катакомбах, Аврор Малфой? Французы отдали тебе то, что ты хотел? Драко издал низкий, бархатный смешок, который эхом разнёсся по спальне. Он не ответил сразу — вместо этого его пальцы легли на кожаный ремень, и металлическая пряжка тихо звякнула в тишине, заставив Гермиону непроизвольно сглотнуть. Её взгляд неотрывно следовал за его руками, пока он медленно, дразняще вытягивал ремень из петель, показывая ей каждую секунду этого процесса. Полный язык тела — её пальцы в чёрных перчатках сжались на шёлковой простыне, комкая дорогую ткань, а грудь вздымалась всё чаще, приподнимая и опуская чёрный бант, всё ещё украшавший её поясницу. Драко расстегнул пуговицу на брюках и потянул молнию вниз, и звук расходящихся зубцов показался оглушительным в тишине спальни. Брюки соскользнули с его бёдер, и он перешагнул через них, оставаясь лишь в тонких чёрных боксёрах, которые не могли скрыть того, насколько сильно он хотел её — ткань натянулась, подчёркивая размер и твёрдость его возбуждения. Гермиона задержала дыхание, когда он взялся за пояс боксёров и медленно стянул их вниз, освобождая себя полностью. Его член, освобождённый от ставшей тесной ткани, поднялся к животу — длинный, гладкий, с выступающей веной, пульсирующей вдоль ствола, и головкой, уже влажной от выступившей смазки, блеснувшей в свете свечей. Драко не стеснялся своей наготы — он стоял перед ней уверенный в своей безупречности и силе, позволяя ей рассматривать его столько, сколько она пожелает, и в его серых глазах, устремлённых на неё, читалось не тщеславие, но глубокое удовлетворение от того эффекта, который он производил на неё. — Французы были упрямы, Грейнджер, — ответил он наконец, делая шаг ближе к кровати и намеренно растягивая удовольствие от её взгляда, прикованного к его возбуждённой плоти. — В катакомбах было сыро, душно и пахло старой некромантией. Они пытались торговаться за проклятую подвеску Бурбонов до последнего. Но они забыли, с кем имеют дело. Я забрал артефакт. Но знаешь, о чём я думал, пока эти идиоты читали свои защитные заклинания? Драко опустился на кровать, и матрас мягко просел под его весом, принимая его тело в шёлковые объятия. Вместо долгих прелюдий, вместо размеренного ритуала, который он мысленно репетировал все три дня в Париже, Малфой перехватил её за бёдра — его ладони легли на чёрный капрон уверенно и бережно одновременно — и одним плавным, текучим движением перевернул Гермиону на живот, увлекая её за собой в самую глубину постели. Она тихо ахнула, и этот звук, приглушённый подушкой, в которую она уткнулась лицом, был полон не протеста, а трепетного, замирающего предвкушения. Её каштановые кудри, стянутые на затылке атласной лентой, рассыпались по лопаткам, и несколько прядей прилипли к влажной от пота коже. В пустом Мэноре стало окончательно жарко. Воздух в спальне сгустился, пропитавшись запахом тающего воска зачарованных свечей, их собственным дыханием и тем неуловимым, пьянящим ароматом желания, который не спутать ни с чем. В этом положении тело Гермионы выгнулось идеальной, дразнящей дугой — от плеч, утопающих в шёлке, до изящных щиколоток, всё ещё обтянутых чёрным капроном. Тончайшая ткань туго обтянула округлые ягодицы, и в мерцающем свете свечей капрон казался жидким, переливающимся, словно вторая кожа. А прямо на её пояснице — как финальный вызов его самообладанию, как последний штрих к портрету, который он рисовал в своём воображении все эти бесконечные дни, — покоился тот самый чёрный атласный бант. Его длинные концы рассыпались по её коже и терялись в складках простыней. Гермиона слегка повернула голову, ловя его взгляд из-под ресниц. Её глаза — цвета горького шоколада, расширенные и затуманенные — встретились с его серыми, потемневшими до цвета штормового неба. Её дыхание стало частым, рваным, губы приоткрылись, а бёдра инстинктивно, словно подчиняясь древнему, бессловесному зову, качнулись назад, навстречу его телу. Она не говорила ни слова, но каждый изгиб её тела кричал о том, как сильно она ждала его. Драко навис над ней, вжимаясь своим обнажённым, разгорячённым телом в её спину. Контраст его горячей, бледной кожи и прохладного чёрного капрона, всё ещё покрывавшего её ноги, создавал острое, почти электрическое трение. Его ладони скользнули по её бокам — медленно, изучающе, — поднимаясь от талии выше, к рёбрам, и затем спускаясь обратно, чтобы надёжно зафиксировать её бёдра. А его губы тем временем коснулись чувствительной кожи между лопаток, оставляя там первый, самый нежный поцелуй. — Я с самого утра думал только об одном, Грейнджер, — его голос вибрировал уже у её уха низким, хриплым бархатом, и каждое слово отдавалось тёплой волной где-то в низу её живота. И вот он спускался поцелуями ниже, к изящному прогибу спины, прокладывая дорожку из прикосновений вдоль позвоночника. — О том, как сорву с тебя эту недосягаемость, в которую ты так искусно закуталась. Я мечтал о том, как развяжу этот чёртов бант зубами, пока французы зачитывали свои бесконечные протоколы. Гермиона закусила губу, сдерживая подступающий стон, который всё равно вырвался наружу тихим, сорванным выдохом, когда она почувствовала прикосновение его губ и зубов к атласному узлу. Драко действовал медленно, со смаком, намеренно затягивая эту сладкую пытку, растягивая каждую секунду. Горячее дыхание обожгло её поясницу, и затем его губы сомкнулись на свободном крае ленты. Он аккуратно подцепил зубами атлас и потянул на себя — сначала едва ощутимо, затем сильнее, заставляя узел медленно поддаваться. По телу Гермионы прошёл разряд чистейшего, ослепляющего электричества. Она выгнулась сильнее, вжимаясь лицом в подушку, и её пальцы в чёрных перчатках сжались на шёлковых простынях с такой силой, что ткань натянулась до предела. Узел ослаб — она почувствовала это всем телом, — и скользящая, прохладная ткань банта лениво распустилась под его губами, освобождая её поясницу, открывая доступ к каждому дюйму её кожи, который теперь принадлежал только ему. Шёлк распустившейся ленты лениво соскользнул с её бёдер и затерялся в складках простыней, освобождая место для его ладоней. Драко не стал торопиться — у него в распоряжении была вся ночь, и он собирался изучить каждый дюйм её тела с той же дотошностью, с какой читал древние манускрипты. Его руки легли на её ягодицы, всё ещё обтянутые чёрным капроном, и начали своё медленное, завораживающее путешествие вверх и вниз, очерчивая каждый изгиб, запоминая каждую ложбинку. Кончики его пальцев скользили по тонкой ткани с едва уловимым шорохом, и Гермиона, всё ещё лежащая лицом в подушку, тихо, протяжно застонала, полностью отдаваясь его рукам и его ритму. Его большие, горячие ладони легли на её талию — туда, где только что покоился развязанный бант, и где кожа всё ещё хранила прохладный след атласной ленты, — а затем медленно, с тягучим, почти гипнотическим нажимом скользнули вниз. Тончайший чёрный капрон под его пальцами создавал тот самый едва уловимый, дразнящий шорох, который сводил его с ума в Париже каждый раз, когда он закрывал глаза и представлял её. Гермиона выдохнула в подушку — глубоко и прерывисто, — когда его руки очертили округлость её бёдер, скользнули ниже, к нежным подколенным впадинам, и поднялись обратно, повторяя этот маршрут снова и снова. Это была чистая, осязаемая пытка — он ласкал её так уверенно и так неспешно, будто заново переписывал границы её выдержки, стирая их одну за другой. Драко наклонился ниже, прижимаясь всем телом к её спине, и его губы начали своё медленное путешествие вниз — от поясницы к ягодицам. Он целовал её через полупрозрачный капрон, и каждый поцелуй, влажный и горячий, прожигал тонкую ткань насквозь, оставляя на коже невидимые метки. В какой-то момент он не выдержал этой мучительной близости: подавшись вперёд, Малфой слегка, дразняще прикусил податливую плоть прямо через капрон, и чёрная ткань натянулась на его зубах. — Драко… — сорвался с её губ задушенный, сладкий всхлип, приглушённый подушкой, но всё равно различимый в тишине спальни. Этот звук, полный такой обнажённой уязвимости и такого глубокого желания, окончательно лишил его остатков чистокровного хладнокровия. Капрон, бывший до этого моментом эстетики и флирта, теперь стал преградой — слишком тонкой, слишком хрупкой, чтобы выдержать его голод, но всё ещё стоящей между его губами и её обнажённой кожей. Малфой перехватил её за бёдра, фиксируя в одном положении, и его пальцы решительно впились в ткань на её ягодицах. Короткое, резкое движение — и тишину спальни разорвал негромкий, трескучий звук рвущегося капрона, похожий на шёпот, сорвавшийся на крик. Гермиона вздрогнула всем телом и выгнулась сильнее, когда воздух спальни на секунду коснулся её обнажившейся, разгорячённой кожи, но эта прохлада тут же сменилась обжигающим теплом его ладоней. Драко огладил разорванные края ткани, и его пальцы — теперь напрямую, без единой преграды — коснулись её. Контраст между шёлком уцелевших колготок, всё ещё обтягивающих её стройные ноги, и абсолютной, обнажённой доступностью её бёдер сделал этот момент невыносимо интимным. Он больше не был аврором из Парижа, а она не была строгой министерской ведьмой. Границы канона стёрлись окончательно, оставляя только их рваное дыхание на двоих. Драко не стал оставлять на ней эти жалкие, разорванные остатки чёрного капрона. Он перехватил края ткани у её щиколоток — там, где колготки всё ещё обтягивали изящные косточки, — и одним уверенным, тягучим движением стянул их вниз вместе с туфлями на шпильке, безжалостно избавляя Гермиону от последней преграды. Тонкое кружевное бельё, чёрное, под цвет банта и перчаток, последовало за ними — Малфой скользнул пальцами под узкие резинки на её бёдрах, заставляя Грейнджер послушно приподнять ягодицы. Она подалась всем телом вверх, полностью отдаваясь во власть его рук, и влажный от её возбуждения шёлк скользнул вниз по гладкой коже, оставляя её абсолютно обнажённой в полумраке спальни. Освободив её, Драко на секунду замер, шумно вдыхая горячий, пропитанный их желанием воздух. Вся её хвалёная строгость, все министерские барьеры теперь лежали грудой кружева и капрона на полу Мэнора — безмолвные трофеи, свидетельствующие о его победе над расстоянием и временем. На ней осталась только чёрная атласная лента, по-прежнему стягивающая её каштановые кудри на затылке. Малфой опустился ниже, утыкаясь лицом в её изящные икры, и его губы — влажные, обжигающие — начали своё медленное, дразнящее восхождение обратно. Он поднимался поцелуями по внутренней стороне её бёдер, и каждый поцелуй был глубже и влажнее предыдущего, а язык оставлял за собой блестящие, быстро остывающие дорожки на её разгорячённой коже. Иногда его зубы мягко прихватывали нежную плоть — не для боли, но для того, чтобы оставить на ней мимолётный отпечаток, который исчезнет к утру, — и каждый раз, когда он делал это, Гермиона вздрагивала, её пальцы сжимались на шёлковой простыне до хруста ткани, а из груди вырывался рваный, сладкий стон, эхом разносящийся по спальне. Когда его губы наконец достигли округлых, идеальных ягодиц, Драко ласково накрыл их ладонями, разводя чуть шире и фиксируя её бёдра в своих руках. Он приник к её обнажённой коже глубоким, тягучим поцелуем — в самую середину, туда, где она была наиболее уязвима и открыта, — и Гермиона сладостно выгнулась в пояснице, затаив дыхание. Этот жест был полон такой откровенной, интимной нежности и одновременно ослепляющей страсти, что Грейнджер окончательно потеряла связь с реальностью, растворяясь в его запахе, его горячих руках и том всепоглощающем ощущении, что он наконец-то дома. Каждая линия её тела теперь жила по законам его прикосновений. Драко скользнул ладонями под её бёдра, приподнимая их и надёжно фиксируя в своих руках, открывая её для себя полностью и без остатка. Его горячее дыхание — неровное, частое — опалило самую интимную, нежную кожу, и Гермиона почувствовала, как по её телу пробежала дрожь предвкушения. А затем его язык коснулся её — впервые за эти бесконечные три дня, — и она ахнула так громко и рвано, что звук этот разнёсся по всей спальне, заглушая треск свечей. Драко провёл языком медленно, влажно, с изнывающим нажимом — от самого низа, где её плоть была наиболее чувствительной и трепетной, и до той точки, где концентрировалось всё её напряжение. Его язык был горячим и широким, и он двигался с той же дотошностью, с какой изучал родовое древо — очерчивая каждый миллиметр, запоминая каждую реакцию. Он обвёл её складочки по кругу, один раз, второй, третий, с каждым движением усиливая нажим и скорость ровно настолько, чтобы держать её на грани, но не позволять сорваться. Гермиона рвано, громко ахнула, утыкаясь лицом в шёлковые подушки, но это не могло заглушить тех звуков, что вырывались из её груди — тихих, сорванных стонов, переходящих в его имя. Из-под её зажмуренных век брызнули слёзы чистого, долгожданного наслаждения, и влага от них смешалась с потом на её висках. Полный язык тела — её пальцы в капроновых перчатках сжались на простынях, комкая дорогой шёлк, а таз инстинктивно, послушно приподнялся выше, ловя каждое движение его языка и беззвучно умоляя о большем. Драко действовал уверенно и сосредоточенно, забирая свою награду за все дни парижского воздержания. Его язык очерчивал её контуры, проникал глубже — сначала едва, дразня, а затем погружаясь в неё полностью, — скользил вверх и вниз, чередуя длинные, медленные движения с короткими, частыми касаниями клитора. Он чувствовал её вкус — солоноватый, тёплый, самый родной вкус в мире, — и с каждым движением его языка она становилась всё более влажной и открытой. Звуки, наполнявшие спальню, были откровенными и интимными: тихое, влажное скольжение его губ и языка по её разгорячённой плоти, его собственное тяжёлое дыхание, прерываемое низкими, гортанными стонами удовольствия, и её рваные всхлипы, в которых его имя смешивалось с бессвязными мольбами. Чувствуя этот невыносимый, обжигающий ритм, Гермиона потеряла всякий контроль. Забыв о забыв о том, кто она и где находится, она сама, ведомая чистым инстинктом, начала подаваться ягодицами назад, навстречу его губам, умоляя о большем каждым движением. Она вжималась в его лицо, требуя этой близости, и Драко принимал её порыв, усиливая нажим языка, пока его нос и подбородок не стали влажными от её возбуждения. Его собственный стон — низкий, вибрирующий, полный глубокого удовлетворения — смешался с её рваным дыханием, и спальня Мэнора наполнилась их общей, ни с чем не сравнимой симфонией. Наконец Драко оторвался от её влажной, блестящей в свете свечей кожи, тяжело и рвано дыша, и его грудь вздымалась часто, словно после долгого бега. Его взгляд, затуманенный тем глубоким, первобытным желанием, которое не оставляло места ни для каких чистокровных условностей, медленно скользнул вверх по её изящной спине — по позвоночнику, проступающему под бледной кожей, по лопаткам, между которыми всё ещё блестела капелька пота, — и остановился на чёрной атласной ленте, по-прежнему стягивающей её каштановые кудри на затылке. Вся выдержка, которую он кропотливо копил эти три бесконечных дня, окончательно сгорела, не оставив после себя даже пепла. Он перехватил Гермиону за талию — его ладони легли на её бока уверенно и крепко, но в этом жесте не было грубости, лишь ясное, осознанное намерение, — и точным, плавным движением заставил её подняться с подушек на колени. Опустившись на колени следом, прямо позади неё, Драко прижался грудью к её спине и зафиксировал её бёдра, вынуждая Грейнджер прогнуться в пояснице сильнее и приподнять ягодицы навстречу его члену — горячему, обнажённому, пульсирующему от желания. Она послушно подчинилась, опираясь на локти и зарываясь пальцами в шёлковые простыни, которые уже сбились в беспорядочные складки. Её дыхание было частым и прерывистым, каждый выдох срывался с губ тихим, почти жалобным стоном, а каштановые кудри, всё ещё стянутые атласной лентой, рассыпались по плечам и спине. Драко подался вперёд, накрывая её своим торсом, и его кожа — горячая, влажная от испарины — прижалась к её спине. Его член, твёрдый и пульсирующий, скользнул между её округлых ягодиц, и головка прошлась по самой интимной ложбинке, дразняще очерчивая то место, где она была наиболее открыта и уязвима. От этого трения — горячего, скользкого от её собственной влаги, которой она уже истекала после его языка, — по телу Гермионы прошёл мощный разряд дрожи, и она всхлипнула, уронив голову на скрещенные руки. Больше не было сил ждать. Ни у него, ни у неё. Ведомая чистым, ослепляющим инстинктом и той невыносимой, накопившейся за три дня тоской по его близости, Гермиона сама качнулась бёдрами назад, насаживаясь на него и отчаянно ища это заполняющее, родное тепло, по которому она изнывала все бесконечные часы в пустом Мэноре. Драко принял её импульс, одновременно с этим толкаясь вперёд одним глубоким, мощным и при этом невероятно плавным движением. Он вошёл в неё полностью, до самого основания, и её влажное, горячее нутро приняло его с той же готовностью, с какой сухая земля принимает долгожданный дождь — жадно, благодарно, обволакивая каждый дюйм его плоти. Гермиона вскрикнула — громко, сладостно, и этот крик, полный облегчения и острого наслаждения, разнёсся по спальне, отражаясь от тёмных стен. Её тело содрогнулось всем собой, от кончиков пальцев в перчатках, впившихся в простыни, до макушки, увенчанной чёрной лентой, и она замерла на секунду, привыкая к этой долгожданной, острой полноте. Малфой крепко сжал её бёдра ладонями, удерживая в этой безупречной геометрии, и замер, утыкаясь лицом в изгиб её шеи и шумно, тяжело выдыхая ей в кожу. Париж, катакомбы, французская бюрократия — всё осталось где-то в прошлой жизни. Сейчас существовала только эта комната, её рваный шёпот, его имя на её губах и их общая, долгожданная глубина. Драко начал двигаться — медленно, с тем самым тягучим, почти мучительным нажимом, который заставил Гермиону замереть и затаить дыхание, боясь упустить хотя бы одно ощущение. Это не был порывистый, слепой напор. Каждый его толчок был осознанным, глубоким и невероятно интимным, словно он заново впечатывал себя в неё, в её подсознание, в каждую клеточку её тела. Он выходил почти полностью — так, что головка едва оставалась внутри, и её мышцы, сжимавшие его, отчаянно пытались удержать, не отпустить, — а затем возвращался обратно, заполняя её до самого предела одним долгим, скользящим движением, которое заставляло их обоих выдыхать в унисон. Его ладони, лежавшие на её бёдрах, направляли ритм, то сжимаясь крепче, то ослабляя хватку и позволяя ей самой задавать глубину и темп. Большие пальцы выписывали круги на её коже, успокаивая и распаляя одновременно, а иногда скользили вверх, к талии, и возвращались обратно, к ягодицам, разводя их чуть шире, чтобы войти ещё глубже. В тишине спальни Мэнора звуки их близости — хлёсткий, ритмичный шорох шёлковых простыней под их коленями, рваные вздохи Гермионы, его низкое, грудное дыхание и влажное, скользящее трение их тел — слились в единый, гипнотический ритм, который становился всё более частым и настойчивым. В какой-то момент Драко потянулся вперёд и запустил пальцы в её волосы — туда, где чёрная атласная лента всё ещё удерживала каштановые кудри. Он намотал пряди на кулак, у самого затылка, и мягко, но настойчиво потянул назад, заставляя Гермиону оторваться от подушек и прогнуться в спине ещё сильнее. Её голова запрокинулась, шея открылась, и из груди вырвался протяжный, дрожащий стон — в нём смешались наслаждение от нового угла проникновения, когда его член вошёл в неё под иным, ещё более глубоким углом, и та особая, острая уязвимость, которую она испытывала только в его руках. Чёрная лента натянулась, но удержала волосы, и её свободные концы заскользили по его запястью. — Вот так, — выдохнул он хрипло, удерживая её за волосы одной рукой, в то время как вторая продолжала фиксировать её бедро. — Я хочу слышать тебя. И Гермиона больше не сдерживалась. Каждый его толчок — теперь более глубокий и размеренный, с тем самым идеальным углом, который заставлял её видеть звёзды перед глазами, — вырывал из её груди новый стон, всё громче и откровеннее. Её тело отвечало ему с той же полнотой: внутренние мышцы сжимались вокруг его члена при каждом его движении, то туго обхватывая ствол, то отпуская ровно настолько, чтобы позволить ему скользнуть обратно. Влажные, чмокающие звуки их соития становились всё громче, а смазка — её и его, смешанная воедино, — уже стекала по внутренней стороне её бёдер, оставляя блестящие дорожки на коже и капая на смятые простыни. Запах их близости наполнил спальню — густой, тёплый, окутывающий, — и в этом запахе не осталось ни Парижа, ни министерства, ни войны. Только они двое и этот бесконечный, совершенный ритм. Гермиона реагировала на каждое его мимолётное движение всем своим существом — так чутко и полно, словно её тело было настроено на него, как тончайший музыкальный инструмент. Полный, безупречный язык тела, не требующий ни единого слова: когда Драко подавался вперёд, входя в неё до самого основания, она инстинктивно выгибалась в пояснице, упираясь локтями в матрас и подаваясь ягодицами назад, чтобы впустить его ещё глубже, чтобы он заполнил её до той грани, за которой начиналось чистое, беспримесное наслаждение. Когда он отстранялся, выскальзывая из неё почти полностью, она тянулась следом, не желая отпускать его тепло. Её пальцы до белизны суставов сжимали дорогой шёлк постели, сминая его в беспорядочные складки, а голова была запрокинута так, что чёрная атласная лента на волосах покачивалась в такт их общей, выверенной до совершенства геометрии, и её свободные концы скользили по влажной от пота спине. — Драко… — её голос сорвался на хриплый, изнывающий шёпот, когда он на секунду замер внутри неё, дразня своей неподвижностью и позволяя ей почувствовать каждую вену, пульсирующую на его члене, каждое сокращение её собственных мышц, обхватывающих его. — Пожалуйста… не останавливайся… Малфой издал низкий, гортанный звук, в котором смешались глубокое, почти благоговейное торжество и чистый, незамутнённый восторг от того, как она отзывалась на него — вся, без остатка, без притворства. Он наклонился ниже, практически ложась на её спину и накрывая её своим тяжёлым, горячим телом, словно живым щитом, отгораживающим их обоих от всего остального мира. Его ладони переместились с её бёдер вверх, скользнули по её рукам и сплелись пальцами с её пальцами, прижимая её ладони к кровати по обе стороны от подушки — жест, полный не власти, но глубокого, интимного единения. Его поцелуи посыпались на её плечи, лопатки, шею — беспорядочные, горячие, влажные, — заставляя Гермиону дрожать от обжигающего контраста между жаром его губ и прохладным воздухом спальни, касавшимся её разгорячённой кожи. Страсть, которую они копили эти бесконечные три дня, больше не взрывалась яростным, слепым фейерверком — она текла по их венам ровным, испепеляющим пламенем, согревающим изнутри и не оставляющим места ничему, кроме них двоих. Они двигались как единое целое, ловя ритм друг друга без единого лишнего слова, без подсказок, без команд — просто два тела, знающие друг друга до последнего дюйма, до последнего вздоха, растворяющиеся в этой долгожданной, чувственной глубине, которая принадлежала только им. Ритм медленно, но неизбежно ускорялся, увлекая их обоих к самой вершине — той точке, за которой уже не существовало ничего, кроме ослепляющей вспышки. Тягучие, глубокие толчки Драко становились всё более настойчивыми, всё более жадными, стирающими последние капли его хвалёной чистокровной выдержки, которую он так старательно пестовал все эти годы. Он больше не сдерживал себя, не контролировал, не рассчитывал — он просто отдавался этому древнему, первобытному потоку, который нёс их обоих к финалу. Малфой плотнее прижался к её спине, ведомый отчаянным, почти болезненным желанием стать с ней единым целым — не только телами, но и дыханием, и пульсом, и мыслями. Его губы снова нашли её шею — трепетную, влажную от испарины, солоноватую на вкус — и начали подниматься выше, к чувствительному месту за ухом, где биение её сердца отдавалось под самой кожей. В момент очередного глубокого, размеренного толчка он нежно, но ощутимо прикусил эту точку, заставляя Гермиону вздрогнуть всем телом и сладостно вскрикнуть — этот звук, сорванный и высокий, разнёсся по спальне и замер где-то под сводчатым потолком. Укус отозвался в её теле новой волной обжигающих, почти невыносимых спазмов, прокатившихся от макушки до кончиков пальцев, и Драко почувствовал, как её внутренние мышцы сжались вокруг него ещё туже — горячо и требовательно. Гермиона уже не контролировала свои движения — она больше не думала, не анализировала, не просчитывала. Её язык тела, свободный от любых гриффиндорских условностей: она отчаянно выгибалась в пояснице, всё глубже и глубже, а её бёдра сами, словно по невидимой команде, двигались навстречу каждому его выпаду, ловя этот безумный, ускоряющийся ритм, который вёл их к краю. Пальцы до предела натянули шёлк простыней, и ткань жалобно затрещала. Каштановые кудри разметались по плечам и спине, а сама чёрная атласная лента окончательно съехала с затылка и теперь болталась на нескольких прядях, готовая вот-вот упасть на подушку. Всё её существо — каждая клеточка, каждый нерв, каждая мысль — было сосредоточено в одной точке, там, глубоко внутри, где его горячая, пульсирующая плоть приносила ей это невыносимое, граничащее с безумием наслаждение. Их тела двигались в унисон, и звуки, наполнявшие спальню, стали громче и откровеннее: влажное, скользящее трение его члена внутри неё — размеренное «входить-выходить», сопровождаемое тихим, чмокающим звуком, который становился всё более частым; шорох шёлковых простыней, сбившихся в беспорядочные складки под их коленями; его низкое, грудное дыхание, прерываемое гортанными стонами; и её рваные, умоляющие всхлипы, в которых его имя повторялось снова и снова, как единственная молитва, которую она знала. Их смешанная влага — её прозрачная, обильная смазка и его собственные выделения — уже не просто скользила между ними, но стекала вниз, по внутренней стороне её бёдер, капая на простыни и оставляя на них влажные, блестящие пятна, видимые даже в полумраке свечей. — Драко… сейчас… — сорвался с её губ рваный, умоляющий шёпот, в котором больше не осталось ни гордости, ни сдержанности, — только чистая, обнажённая потребность в нём. — Уже… — Вместе со мной, Грейнджер, — хрипло выдохнул он ей в самые губы, когда она извернулась в его руках, чтобы поймать его потемневший, затуманенный страстью взгляд. Их глаза встретились — серые с золотисто-карими, — и в этом зрительном контакте, длившемся всего секунду, было больше близости, чем в любых словах. — Смотри на меня. Я хочу видеть тебя. Драко сделал несколько последних, мощных и сокрушительно глубоких движений, фиксируя её бёдра ладонями так крепко, что на нежной коже наверняка останутся отметины — но эта мысль не пугала её, а лишь подталкивала ближе к краю. Он входил в неё до самого основания, и каждое его движение сопровождалось громким, влажным звуком — их тела говорили друг с другом на языке, который не требовал перевода. Это стало финальным толчком — тем самым, после которого пути назад уже не было. Гермиону накрыло первой. Мощная, лавинообразная волна оргазма поднялась откуда-то из самой глубины её существа и прокатилась по телу, заставляя его сладостно содрогаться в его руках. Её спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и с губ сорвался долгий, протяжный стон — низкий, гортанный, переходящий в его имя. Внутренние мышцы сжались вокруг его члена — горячо, тесно, ритмично, — и этот безупречный, пульсирующий капкан, сжимающийся волна за волной, мгновенно сорвал лавину самого Драко. Издав низкий, рокочущий стон, который шёл откуда-то из самой груди, Малфой толкнулся в неё в последний раз — глубоко, до упора — и излился прямо в эту сжимающуюся, трепещущую глубину, разделяя с ней эту ослепительную, оглушающую вспышку наслаждения, которая на несколько бесконечных секунд стёрла границы между их телами. Мэнор окончательно погрузился в тишину — ту самую, глубокую и бархатную, какая бывает только после бури. Её нарушало лишь их тяжёлое, рваное дыхание, постепенно выравнивающееся и замедляющееся, да тихий треск догорающих свечей. Драко обессиленно опустился на её спину, утыкаясь лицом в её волосы — каштановые пряди, окончательно освободившиеся от ленты, которая теперь сиротливо лежала на подушке, — и крепко прижал Гермиону к себе, всё ещё оставаясь внутри неё, не желая разрывать этот контакт. Эхо их общей, долгожданной разрядки медленно растворялось в полумраке спальни, оставляя после себя только тепло, тишину и глубокое, всеобъемлющее чувство возвращения домой. Он тяжело выдохнул, и этот выдох, казалось, унёс с собой остатки напряжения, копившегося в его теле все три дня парижского ада. Он медленно, почти нехотя отстранился от неё — их разгорячённая, влажная кожа разъединилась с тихим, едва уловимым звуком, который заставил обоих на мгновение замереть, — и перевалился на спину, тяжело опускаясь рядом с ней на смятые шёлковые простыни. Матрас прогнулся под его весом, принимая его тело в свои объятия, а простыни под ними казались обжигающе горячими, впитавшими жар их близости. Воздух в спальне Мэнора стал густым и почти осязаемым — он был пропитан ароматом их тел, смешавшимся с запахом тающего воска зачарованных свечей и тем особым, ни с чем не сравнимым благоуханием, которое оставляет после себя любовь. Малфой закинул одну руку за голову, устремив взгляд в тёмный сводчатый потолок, по которому плясали длинные, ленивые тени от свечей. Его широкая грудь всё ещё высоко вздымалась от глубокого, восстанавливающегося дыхания — каждый вдох и выдох были размеренными и тяжёлыми, словно тело постепенно возвращалось к реальности из того запредельного пространства, где они только что находились вдвоём. На его бледной, аристократичной коже поблёскивали мелкие капли пота — на ключицах, на груди, вдоль линии пресса, уходящей ниже, к бёдрам, — и в мерцающем свете свечей они казались россыпью крошечных жемчужин. А на его губах, всё ещё припухших от поцелуев, блуждала та самая ленивая, сытая улыбка — улыбка человека, который наконец-то получил всё, чего желал, и даже больше. Гермиона тихо вздохнула, чувствуя, как по всему телу разливается приятная, истомная слабость — та самая, что приходит после глубокого, полного удовлетворения и оставляет после себя лишь покой и тепло. Её кожа всё ещё трепетала от эха его недавних прикосновений, а мышцы помнили каждое движение, каждый толчок, каждый поцелуй. Она медленно перевернулась на бок, подперев голову рукой, и шёлковая подушка мягко приняла её локоть. Непослушные каштановые кудри мягкими, спутанными волнами рассыпались по её обнажённым плечам и шёлковой наволочке. На её тонких запястьях всё ещё оставались длинные чёрные капроновые перчатки — единственная деталь её тщательно продуманного наряда, которую Драко так и не снял, и теперь эта маленькая асимметрия казалась ей почему-то бесконечно трогательной. Она ласково, но с той самой дразнящей искрой, которая всегда заставляла его сердце биться быстрее, посмотрела на его безупречный профиль — на прямой нос, на расслабленную линию челюсти, на светлые ресницы, отбрасывающие тени на скулы. — Может, попросить Кингсли отправить тебя ещё раз в командировку? — тихо, с лукавой хрипотцой в голосе произнесла она, нарушая тёплую, сонную тишину спальни. — Что там ещё было в планах Департамента? Египет? Албания? Драко повёл головой в её сторону, лениво приоткрывая один глаз, и его серый взгляд — всё ещё затуманенный, но уже начинающий теплеть, — медленно скользнул по её лицу и задержался на изгибе её талии, там, где простыня сползла и открывала бедро. — Издеваешься, Грейнджер? — хрипло усмехнулся он, и в его голосе смешались усталость, нежность и та особая интонация, которую он приберегал только для неё. Он протянул руку и накрыл ладонью её бедро — просто положил, без требований и притязаний, наслаждаясь теплом её кожи под своими пальцами. — Я едва пережил эти три дня в Париже, а ты хочешь сослать меня к албанским вампирам или в пески к сфинксам? — Можно вдвоём… — Гермиона дразняще, едва касаясь, провела кончиком пальца в чёрном капроне по его ключице, затем спустилась ниже, к рельефному прессу, очерчивая каждую мышцу с той же дотошностью, с какой когда-то водила палочкой по древним рунам. — Думаю, что смогу договориться. В конце концов, заместитель министра имеет полное право на инспекцию зарубежных миссий. Представь: закрытые архивы Каира, прохлада древних залов, никакой министерской суеты… и только мы. Драко перехватил её тонкую кисть, поднёс к своим губам и мягко, почти невесомо прикусил ткань перчатки на кончиках её пальцев — тот самый жест, интимный и привычный, который всегда заставлял её сердце замирать. Гермиона сладостно зажмурилась от этой знакомой, давно ставшей ритуалом ласки, и тёплая волна снова прокатилась по её телу. — О, — протянул Малфой низким, бархатным голосом, и в его серых глазах, ещё секунду назад сонных и расслабленных, снова опасно потемнело — в них отразились янтарные отсветы догорающего камина, пляшущие на стенах. — Если мы поедем вдвоём, Грейнджер, то до архивов мы просто не дойдём. Я запру тебя в первом же номере отеля с видом на Нил, задёрну все портьеры, и тебе придётся изучать совершенно другую географию. — Он сделал паузу, и его большой палец начал выписывать медленные, ленивые круги на её бедре. — Поверь, она будет куда более захватывающей, чем сегодняшняя.