Раз-два

Из Коктебеля выкачали весь воздух.   Не то, чтобы его и так было много — ну, до всего этого, — но теперь в серой пустоте повсюду мерещился запах гари. В каждом дуновении промозглого ветра отдавался едкий дым. Бог знает, что еще, кроме бутылок, мусора и секретов хранилось на базе, но запах был, почему-то, приторный. Хенкин никак не мог отстирать его с толстовки.   Он въелся в кожу, как два убийства — в мозг.    Два убийства. Два. Раз: режиссер-педофил, заискивающий перед кучкой подростков с самой дешевой пиццей. Два: бармен-педик. Он даже нравился Хенкину. Наглостью, каким-то безошибочно московским духом, отсутствием высшего образования и чем-то еще. А Боря его раз… Нет, раз — это режиссер.    С друзьями все незамысловатые цифры по плечу. Друзей тоже было двое, а теперь остался только Дядя Саша. Все сетовал, сетовал. Как же так. Как же так, брат? А Хенкин, которого все равно тянуло на базу, пожимал плечами. В его лицо въелась невинность, алкаш уж точно не мог представить, что «брат» сам, вот этими вот руками окончательно доломал чужую мечту.   Ну и свою, за компанию.   Была у Хенкина одна, маленькая такая. Уехать. Всем вместе. Угнать тачку, у того же Гендоса, и уехать. Ведь с хорошими людьми рядом все по плечу. Бедность они уже прошли. Наркотики, рок-н-ролл, секс — по отдельности, но тоже ничего, пойдет — для полной картины не хватало только долгого роуд трипа до Питера.   Егор хотел в Питер. На его романтическое нытье никто и никогда бы не повелся, но вот довод про схожий климат все схавали. Пойдет, мол. Не пойдет — поедет! Жаль, что никто никуда не поехал.   Егор лежал в коме, и не понятно, от чего он сдохнет раньше: от пули, от старости, или от упавшего потолка в их детской халупе номер 1. Киса больше не хотел иметь с ним никаких дел и наверняка торчит на каком-нибудь притоне. А Хэнк…   Хенкин передвигался по строго оговоренному маршруту дом-школа-дом и иногда выходил в магазин под чутким женским крылом матери или Оксаны. Почти как в детстве, только на телефоне больше не стоит родительский контроль, а вместо красной от ремня задницы — разбитая губа.   Путь исправления Бориса подразумевал приличный аттестат, ментовку и полное отсутствие всякой социализации, потому что и в школе от него теперь шарахались. То ли знали, то ли догадывались. Хер знает.   На Ольгу Владимировну Хенкин тоже больше не заглядывался. После всего произошедшего женщина с ребенком больше не казалась привлекательной, а про литературу мог рассказать и Мел. Обязательно в прошедшем времени.    В больницу его тоже не пускали, а на то, чтобы делать самостоятельные шаги у него не хватало смелости. Пять минут на базе и бегом домой.  Хенкин и сигареты-то достать, которые уже неделю валялись в нычке, был не в состоянии. Стоило только прикоснуться к скрипящему ящику, как ему тут же мерещились тяжелые шаги отца. Так и бросить недалеко. Паралич воли.   Мел любил так говорить: паралич воли то, паралич воли се, и Хенкин неприлично сильно скучал по его глупым и непоследовательным монологам.    Пару раз Хенкин пытался спросить у отца, как дела, но наткнулся на выразительный взгляд, говорящий: «Сын, тебе мало что ли?» и перестал. Он вообще все перестал. Дышать было больше нечем. Только гарь и ебаная сахарная вата.   Однажды дядя Саша припер им настоящую машину для сахарной ваты, рассказывая что-то про то, что Наташка совсем не любит сладкое и Киса обожрался этой ватой так, что заблевал все вокруг. Вокруг, правда, был только Хенк.   — Сорян, — икнул Киса. — Не повезло, — и его тут же стошнило еще раз, уже себе на кроссовки.    С тех пор машина для сладкой ваты валялась в углу, как и несколько килограммов сахара, и Киса иногда пинал ее ногой в отместку. Хенкину как-то не о чем было больше думать, кроме Кисы.    Все произошедшее неумолимо вертелось вокруг него. Как в детстве, когда отец регулярно рассказывал о его однокласснике, Ване Кислове, с которым хорошим детям не стоит дружить. А Боря взял да и подружился. Совершил первый и единственный в жизни протест против устоев и, конечно, стал исключением, которое «подтверждает правило».   Это ведь Киса подначивал их взяться за пистолеты. Орал про справедливость, чуть ли не в ладоши хлопал, сука. Никакого прощения, каждый заслуживает и сатисфакции и прочей херни. Кисе нравились салюты на день города, а чем хлопок рассыпающихся разноцветных искр отличается от выстрела из настоящего исторического пистолета?   «Я убил человека, чтобы развеселить друга». Апплодисменты. Занавес. Не подходит.   Мел со своей справедливостью. Пушкин, там, Дантес. Массон-отсосон. От этой шутки Хэнк до сих пор хмыкал, два слова въелись в мозг и крутились в голове перед сном. А потом — убийство бармена. Чтобы Кудя, который ни в чем не был виноват, продолжал заикаться и окучивать Наташку. Они все знали, что бармен должен умереть.   «Я убил человека, чтобы все было по справедливости». Их всех это устраивало. За все хорошее и против всего плохого типа.   Зачем он убил человека? Зачем ты убил человека? Зачем я убил человека?   Оказывается, что когда ты стреляешь человеку в голову, у него разлетается мозг. Доктор как идиот пытался затереть кровавый след на песке, а потом они оттирали камни. Когда руки немеют от воды и ветра совсем не получается думать о справедливости.    Просто обидно. Игорь умер, потому что все умирают, если стрелять с расстояния вытянутой руки, а вот Рауль — нет. Его даже в ментовку не посадили, а в доме Хенкиных появился новый телевизор, к которому Хенк не мог подойти.   Ничего не подходит. Ни одно объяснение не могло избавить его от картины: выстрел, кровь и суета вокруг. В суете все быстро забывается, но стоило лишь остаться наедине с собой, и Хэнк тут же вспомнил непривычную легкость в руке после дуэли и тело на земле.    И ведь их с детства учили: нельзя. Нельзя бить девочек, врать старшим, есть сладкое до ужина. А еще нельзя стрелять в людей, по возможности. Нельзя, а когда нельзя страшно хочется.    Ну хотелось ему пострелять в людей, так пошел бы в ментовку. Осталось-то всего ничего подождать, и стреляй не хочу. Ничего, настреляется еще. На зоне у людей вообще права голоса нет. А Хенкин во всей красе. Вышел белый, пушистый. Подумаешь, раз-два.    Татуировка на ребрах странно чесалась и Хэнк даже думал, что тату-мастер чем-то его заразил, в отсутствии стерильности и присутствии местных наркоманов. Но заражение крови после всего произошедшего… пускай. Так всем даже лучше будет.   Как Киса сказал, они уже по одному завалили? Вот и возмездие. Око за око. И умрет Боря наверняка по-тупому. От рук такого же долбоеба. Или от скуки. Или от пива.   Вариантов много, на самом деле. Не то, чтобы его это особо интересовало, но все же. Это Мел был увлечен темой смерти, воскрешения и реинкарнации. За что боролся, на то и… По такой незамысловатой логике, Хенкину бы в педагогику, рассказывать про фатализм и Куприна, но с его гордой тройкой по русскому...   Только к бате в менты и остается, но это больше не казалось таким уж плохим вариантом. Как будто Боря всегда знал, что закончит вот так. И никакие природоохранные сооружения его никогдашеньки не интересовали.   Дни тянулись ужасно медленно. Прошла всего неделя, но за всеми этими жалостливыми взглядами и попытками Оксаны все узнать, казалось, что все длилось минимум год. А может быть и длилось. Егор говорил про нелинейность времени, а Киса все это подтверждал, сссылаясь на свои бэд — зэ бэст — трипы.   Хенкин по ним очень скучал. Они же с детства все вместе, и в огонь, и в воду. Как только Киса научился водить, и реально сдал на права, он начал подвозить Хэнка в школу. Боря уже и забыл, какого это: ходить пешком. И какого сидеть семь уроков он почти забыл тоже.    Чем он вообще занимался? Батя-то оказался прав: ничем кроме гулянок он не занимался. Даже продавщица словно прочитала на его лбу невидимое клеймо: «Убийца», отказалась продавать ему пиво и прогнала.    Убийца. Он убийца и ему теперь нужно с этим жить.   Когда они с Кисой валялись на сыром песке и старались ударить друг друга посильнее — вот это было по-настоящему. И никакого осадка не осталось, на следующее утро Киса так же приехал его забирать, разве что больше матерился. Менты и наркотики стоящие между ними все равно не могли стать сильнее какой-то почти собачьей привязанности.   Киса мог бы сто раз уйти от них, но не ушел. И если бы не режиссер и не Гендос с его пистолетами, они бы и дальше зависали вместе и жарили сосиски, не дешманские, а нормальные и очень вкусные. Иногда Хэнк задавался вопросом, почему весь такой из себя принципиальный Киса продолжал слушать его и оставаться рядом.   Ему никогда не хватало смелости спросить. Хэнк очень боялся, что если спросит, то заставит задуматься, и Киса реально поймет, что ему нечего делать в компании ментенка. После ссор он просто неловко стоял, ожидая болезненного тычка в ребра или какого-нибудь другого знака: можно. Главное — никогда не извиняться, чтобы не пришлось говорить за что.   Жаль, что Хенкин все рассказал отцу. Это была точка невозврата. Можно даже не спрашивать. Теперь Киса точно не захочет иметь с ним дел. А получилась бы отличная команда: 228 и 105. Ваня не оценил, что Хенкин уравнял их положения. Или Ваня не оценил, что Хенкин просто голимое ссыкло.   Боря ведь подставился под пистолет. Он знает, какого это, когда металическое дуло в трясущейся руке касается лба. Его рука не тряслась. Оружие в руках по-настоящему пьянило. Интересно, чувствовал ли Киса то же самое? Или проще убивать совершенно незнакомого человека? Хотя откуда Кисе знать?   Вода весной холодная. Грести проще, чем скидывать тело в воду. Убивать незнакомца проще.    Может быть, Хэнк бы не выстрелил тогда, на пляже, но именно об этом он отказывался думать. Обо всем: о скалящихся губах Игоря, о криках Рауля, о пустоте во взгляде Мела после режиссера. Не о Кисе. Не о том, что он сам мог таким же трупом лежать на дне. Хотя было бы проще, определенно.    Еще можно было подумать о том, что у Кисы достаточно поводов его ненавидеть. Это Боре мама читала детские сказки, где добро побеждает зло и где все прощают друг друга. Киса был честнее и жил в громком мире, где каждая эмоция была выкручена на максимум. Он не мог простить так просто. Скорее всего — никогда. Но с этим тоже можно жить, если подумать.    Он ведь его никогда не прощал. Они никогда друг друга не прощали. Слова всегда были слишком неуклюжими на языках, было проще забыть, чем говорить. А два трупа не забывают.    Неважно. Хенкин пытался сказать себе, что все это не важно. Все равно ничего уже не исправить.   Ужин ничем не отличался от других ужинов. Боря каждый раз говорил себе, что не отведет взгляд, когда отец выразительно посмотрит. Взгляд он, конечно, отвел. Хотелось соврать себе, что с каждым днем он выдерживает все больше, но увы, это было совсем не так.   Внутри словно все сильнее сжималась старая ржавая пружина.   — Дружок твой кстати, — Отец громко отхлебнул чай. Он вообще все делал громко. Может быть все менты так делают. Боря навострил уши, не отрывая взгляд от невнятного рагу, плескавшегося в тарелке, — Из комы вышел, — он вскинул голову, — Можешь сходить, навестить.   Пружина разжалась. Раз («режиссер, режиссер», — ехидно отдалось в голове) и Боря уже стоял на ногах, забыв про размякшую картошку и вонючую говядину.   — Ну куда ты побежал? Завтра сходишь, — Боря уже не слышал, торопливо натягивая кроссовки.    Смяв левую пятку, он выскочил на лестничную площадку, пробежал несколько пролетов, и буквально вылетел на улицу.    В воздухе не было гари. Хэнк жадно вдыхал, почти давясь, обжигаясь и несясь куда-то вперед.    Не в больницу. Подумать о том, что приемные часы уже закончились, что никто не пустит мальчика, пусть даже по фамилии Хенкин, к больному, вышедшему из комы, он успел, спускаясь вниз. Боря почти никогда не тратил время на заведомо гиблые дела. Вместо этого он шел по знакомому маршруту, к их базе, пытаясь хотя бы представить, что все нормально.    Мел вышел из комы — значит в город вернулся кислород. Черная дыра в груди если не затянулась, то хотя бы уменьшилась на пару сантиметров. Его цифры остановятся на двух. Как будто живой друг как-то снимал часть вины с Хэнка. По крайней мере, ему так казалось.    За предыдущие дни Хэнк довел умение не издавать звуков практически до совершенства, и каждое зашаркивание ногой почти оглушало его. Хотелось убедить себя, что он имеет на это право. Голос подать он не решился, но шелест куртки и шмыгание носом тоже были достаточно реальными.    Доска скрипнула, ржавая дверь открылась. Недавно Рауль въезжал туда на мотоцикле. Боже, как же воняло. Краем глаза Хэнк зацепил оплавившуюся канистру, валяющуюся в углу. А потом взгляд зацепился за черную шевелюру на диване.    Сначала волосы. Потом пыльный обуглившийся диван. Широко расставленные ноги. Останки гитары. Сосредоточенное выражение лица. Киса даже не взглянул на него, продолжая пальцами перебирать несуществующие струны.    Иллюзия нормальности, блять. Хэнка почему-то затошнило.    Это было как увидеть призрака из прошлой жизни, за исключением того, что жизнь еще не началась, а Киса сидел здесь: живой, настоящий и трезвый. Может быть.   Одновременно просто и очень сложно думать о себе в прошедшем времени и в новом, настоящем. Прошлый Хэнк бы ни за что не сел на грязный диван. Настоящий — плюхнулся рядом, ощущая привычную скованность. Как собака, ожидая, что ее пнут. А Киса просто сидел, не подавая признаков жизни.    — Егор из комы вышел, — слова дались странно. За время использования односложных слов и кивков, Хэнк почти разучился ими пользоваться. Собственный голос казался слишком громким.    — Мел? — Киса тоже звучал странно. Но это не было странно. Это был полный пиздец, завернутый в молчаливый договор больше никогда не говорить о нем, — Круто, че.    Хэнк не думал, что отреагировал бы по-другому.    — Надо сходить к нему, — надо. Кто их вообще туда пустит? Зачем он пытается говорить там, где в словах нет никакого смысла?    — Знаешь, — Киса вдруг повернул голову в его сторону и Хэнк натолкнулся на ничего не выражающий взгляд, — Они через платок стрелялись. Я надеялся, что Рауль сдохнет. Пиздец, да?    Киса рассмеялся. Смех вышел пустым и неправильным. Сотрясание воздуха, вместо яркого и заразительного ржания. Все равно, Хэнк не смог удержаться и хмыкнул, по привычке поддерживая чужое настроение.    — Рауль не сядет, — все слова были глупыми и неправильными. Даже смотря Кисе в глаза, Хэнк не мог придумать ничего стоящего.   Раньше это было легко. Искра бесконечной юности, которую они делили на троих, заполняла собой все пустоты. Она затмевала убийства, придавала закатному солнцу особый смысл и подсвечивало глупости, типа справедливости и чести. Кажется, Ольга Васильевна что-то про это говорила.   Никакой огонь не горит вечно, рано или поздно его затопчут. А ведь они даже не успели совершить ничего стоящего. Не было никакого подвига. Был только УК РФ,  скучный и прагматичный.   — Про это ты лучше всех знаешь, да, ментеныш? — даже в этих словах уже не было никакой злости. Киса выглядел почти миролюбиво, — Че, как отец?   А как мать? Хотелось спросить Хэнку, не чтобы подколоть, а потому что ему действительно было интересно: как, что. Что с тобой происходит? Хэнк редко задавал вопросы. Ему все время казалось, что он не имеет на них права. Теперь, он, наверное, точно не имеет прав ни на что.   — Нормально. Про тебя он точно еще долго не вспомнит, —это было правдой. Если бы Хэнк был барыгой, он бы, наверное, пользовался моментом затишья.    — Я завязал.   А вот это действительно было смешно. Киса и вдруг — завязал. — И долго продлится твоя завязка? — Хэнк почти улыбнулся. Киса никогда не отличался моральными ценностями, какая ему разница?   — А какая разница? Гендоса все равно взяли за жопу. Походу прикрылась лавочка, — Киса пожал плечами, —Прикинь, походу реально придется начинать новую жизнь.   Вряд ли кто-то верил в эту мистическую «новую жизнь», но сейчас это звучало почти утешительно. По крайней мере, Хэнк не один такой, и возможно не только он мысленно добавлял «А еще мы убили человека» к каждому предложению.   — А ты че пришел-то? Тебе не хватило? — Киса махнул рукой куда-то в сторону.    — Ну хочешь отпизди меня, — это же все, что ты можешь.   Киса промолчал. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл:   — Если бы не ты, ничего бы не было. Сука. Че, совесть замучила, да, Хэнкалина? — голос Кисы начал подниматься.   — Да, — резко ответил Хэнк, — Я человека убил.   В глазах Кисы что-то мелькнуло. Что одновременно знакомое, но невыносимо далекое. Что-то, что было легче проигнорировать, чем назвать. Он боднул его плечом, почти по-домашнему знакомо, слишком легко для того, чтобы быть правдой.    — Да ладно тебе, — теперь он улыбался по-настоящему, —С кем ни бывает.   Когда так говорил Киса — с кем ни бывает — ему хотелось поверить. Ведь у каждого человека скелеты в шкафу? Каждый что-то несет за собой.   Боря склонился Кисе на плечо. Жест, по самым скромным оценкам, пидорский. Так нельзя. Его куртка воняла травой и табаком, под щекой чувствовалась грязь. Киса перекинул руку ему через плечо.   Хэнк не заметил, как, наконец, заплакал.