damned (to loving you)

      Льюис пытается упорядочить хаос столько, сколько себя помнит.        Поначалу кто-то делал это за него — отец отчитывал за неразборчивую быструю речь и присущую мальчишкам его возраста неусидчивость, позже в жизнь сами собой вклинились спонсоры, бизнес-партнеры, круговорот менеджеров среднего звена и простых клерков. Беспорядок только нарастал, что в воспаленной вихрем дел голове, что в куче сменяющихся ландшафтов за окном самолетов; за визором и в боксах, на подиуме, когда глаза жжет липким шампанским, дома, в стерильной тишине, изредка нарушаемой шорохом штор по паркету.        Виски пульсируют в такт шумным часам на стене, на голубоватом экране мигают уведомлениями письма, кажется, еще чуть-чуть и папка «входящие» лопнет с характерным треском, вывалив на Льюиса кучу не вычитанных документов. Тело упорно сопротивляется пойти на первый шаг, скользнуть мышкой к нужному окну и потратить несколько часов на то, что все равно не уложится в голове.         Мысли дрифтуют сами собой, Льюис закрывает глаза, врет, что всего на минуту, только сморгнет накатившую тревогу от того, что все и все вокруг шумные, огромные, все против него одного.        Что осталось в холодильнике? Который час? Пора выгуливать Роско. На земле больше деревьев, чем в галактике звезд. Нужно записать тот рецепт с тофу. Космос всего в 99 километрах от земли. Как дела у Нико?          Хочется громко ударить себя в грудь, чтобы раз и навсегда выдернуть дурное воспоминание. Или хотя бы научиться контролировать поток того, что подсовывает мозг, меняя темноту тесно сомкнутых век на яркую вспышку цвета — ярко-желтый шлем, голубые глаза, тонкие губы в улыбке. Нельзя об этом думать.        Тем не менее, чем сильнее Льюис пытается вытянуть Нико из головы, тем сильнее раскручивается пленка из кусков их общего прошлого. Это почти мучительно, то, что он может подчинить все восемьсот килограмм карбона, а прожитые бок о бок годы полощут его с каждым разом все сильнее. Назойливые картинки, похожи на те, что всплывают перед сном, когда ты ворочишься в безуспешной попытке утихомирить и разум и тело, но загоняешь себя только глубже в какое-нибудь постыдное детское воспоминание.        Льюис ненавидит стыд и ненавидит то, что Нико был тем, кто отгонял липкое чувство подальше. С того самого дня, когда, на его еще костлявое и несуразное, плечо легла чужая ладонь, когда Нико впервые отбрехался от отца, чтобы провести бессонную ночь за игрой в карты и шутливым арм-рестлингом. С ним было не стыдно показаться глупым, с ним мозг давал Льюису передышку, разрешал смотреть глаза в глаза и мечтать о большем.        Всё рассыпалось как цветастый калейдоскоп — Льюис ничего не помнит, ничего, кроме красочных осколков. Им нет начала, нет конца, только полое пространство (определенно точно где-то посреди его груди) и все оно в одном Нико.        Иногда его, как сейчас, слишком много, иногда — когда Льюис пропадает на очередном бесцельном свидании, за которым последует такой же бессмысленный секс, может даже пара встреч — Нико не всплывает нигде, даже не мелькает отдаленно нежностью или тяжелым осадком в желудке. Льюис благодарен, что может хотя бы иногда забывать, растворяться в других людях, пускай и ненадолго, но отдыхать от вязкой пустоты, пронизывающей его жизнь.        А еще Льюис знает, что за показным добродушием у Нико очень много боли, обиды и желания отплеваться: долго, болезненно, до хрипотцы в иссушенном горле. Он бы мог, наверное, лет эдак восемь назад, сделать с этим что-то. Взять в кулак все, что обычно люди хватают, чтобы заиметь хотя бы немного смелости, выдавить из себя злополучное, почти детское «прости меня, пожалуйста» и постараться построить нечто новое на месте выжженной земли (в нос ударяет запахом жженой резины).        Нико-Нико-Николь?        Николь была уникальной, а Льюис хотел, ужасно хотел, сделать её единственной.        Он не знает, что помешало ему больше — всеобъемлющая любовь к лучшему другу, то, что он неоднократно просыпался в кольце его же рук или страх того, что полоска платины на безымянном пальце уничтожила бы безукоризненный образ плохого парня, победителя, чемпиона.        Взгляд невольно падает на островок из запечатанных бутылок виски, тело требует запить горечь, разум напоминает об утренней пробежке, неизбежных отеках и головной боли, ему больше не двадцать, черт возьми. Льюис терпит и щелкает чайником.        Николь никогда не была дополнением к нему, скорее он стал подающим надежды бойфрендом солистки популярнейшей поп-группы. Отец говорит, что время — ценнейшее из ресурсов (это он уяснил еще лет в десять, упуская доли секунды парням на навороченных картах), его психотерапевт говорит, что нельзя винить себя за каждую совершенную в юности ошибку, но эту он не в силах себе простить.        Справедливости ради, ни у кого в жизненном плане, вне зависимости от того насколько он скромен, нет строчки «упустить любовь всей жизни дважды».       Льюис помнит губы на шлеме так, будто кусок углепластика был его второй раскаленной кожей, помнит мягкий изгиб талии и голос (отчаянно ненавидит то, что подрастающее поколение так помешано на музыке из начала двухтысячных). Помнит их последнюю ссору и, честно, лучше бы Николь бросалась его вещами и трофеями, кляла последним мудаком (коим он и являлся, в тот момент уж точно), но не шептала, не разговаривала с ним как с ребенком, не говорила, что все еще любит, оставляя за собой только шлейф тяжёлого парфюма и пустоту в общей лондонской квартире. Он стер все общие посты из Инстаграма в тот же вечер, невольно задерживаясь над тем, где зовёт её «женушкой». Вот дерьмо.        Ровно семьдесят градусов цельсия для зеленого чая, Льюис не чувствует никаких заявленных на пачке нот, только горечь по языку. Роско звонко семенит по мрамору, чтобы уткнуться плоской мордой в голень и недовольно фыркнуть, им правда пора на прогулку.       Льюис сглатывает подступивший к горлу ком — он все еще один.