Коллекционер

Рейху нравились картины. В то время, когда другие в них видели лишь цветное изображение, немец мог распознать настроение, эмоции. С детства он привык замечать детали, которые остальные пропускали. Пока другие видели на полотне женщину у окна, он видел её напряжённо сжатые пальцы, следы усталости под глазами, её томную тоску, потухший взгляд, едва заметный поворот головы — словно она ждала кого-то, кто никогда не придёт. Любовь к живописи появилась не сразу. После смерти матери он часто прятался в городской галерее. Там было тихо, и никто не задавал вопросов, никто не ожидал от него какой либо реакции или действий. Там он мог оставаться собой. Сначала он просто смотрел на картины, чтобы убить время, но постепенно начал замечать истории, скрытые между мазками, благо, богатая фантазия юнца позволяла с красочностью представить различные сюжеты. Художники будто оставляли частицы себя на холсте: страх, надежду, сожаление, любовь. И чем дольше он смотрел, тем яснее становились эти чувства, тем лучше он их понимал и мог сострадать. Из-за этого картины значили для него больше, чем произведения искусства. Они были разговорами с людьми, которых он никогда не встречал. Когда остальные восхищались техникой или стоимостью полотна, он искал в нём душу автора, пытался считать настроение картины. Иногда ему казалось, что он понимает художника и изображение лучше, чем тот понимал себя сам. Поэтому перед картинами немец мог стоять часами. Не потому, что любовался красками, а потому, что пытался увидеть историю, которую никто другой не замечал. Тёмный костюм без единой складки подчёркивал его строгую фигуру. Острые, но крепкие плечи придавали особого шарма, а винная рубашка с черным галстуком дополняли образ. Размеренные шаги гулко отдавались по длинным коридорам галереи, растворяясь в приглушённом шёпоте посетителей и тихом скрипе паркета. Рейх шёл уверенно, гордо подзадрав голову вверх, почти не замедляясь. Люди появлялись перед ним и тут же оставались позади. Кто-то останавливался у полотен, кто-то обсуждал искусство вполголоса, кто-то просто любовался интерьером, но всё это существовало будто за невидимой стеной. Он вежливо обходил посетителей, не задевая никого плечом, однако ни разу не задержал на них взгляда. И что было особенно необычно — он не смотрел на картины. Обычно каждая работа притягивала его внимание. Но сегодня взгляд скользил мимо золочёных рам, мимо знаменитых полотен и редких экспонатов, словно их вовсе не существовало. У Арменгарда была другая цель. Глубже в здании шум постепенно стихал. Просторные выставочные залы сменялись узкими коридорами для персонала. Здесь почти не было посетителей, а воздух казался прохладнее и свежее. Он свернул за угол, затем ещё раз. Кабинет Нидерландов находился в самом укромном месте галереи, вдали от любопытных глаз и бесконечного потока гостей. Немногие вообще знали о его существовании. Наконец знакомая дверь показалась в конце коридора, только тогда он слегка замедлил шаг. Всё путешествие через галерею заняло считанные минуты, но именно сейчас немец почувствовал, как лёгкое напряжение, которое сопровождало его с самого входа, начинает понемногу нарастать. Его привели сюда не картины, не выставки и не атмосфера старого искусства. Он был здесь ради одного воплощения. Рейх стоял у двери, прикрыв глаза, медленно вдыхая и выдыхая воздух. Кто бы что не говорил, но дыхательные упражнения действительно помогают привести себя в чувства в такие моменты. В основном, на каждых встречах он был сдержан, но сегодня что то пошло не так. Уже готовясь постучать в дверь, он машинально поправил рукав пиджака. И только тогда заметил это – едва уловимую дрожь в пальцах. Настолько слабую, что любой другой человек её бы не заметил. Но немец заметил. На мгновение взгляд задержался на собственной руке. Аристократичные бледные пальцы слегка дрогнули снова, словно выдавая то, что он так старательно скрывал даже от самого себя. Это раздражало. Обычно Арменгард оставался спокойным при любых обстоятельствах. Переговоры, конфликты, опасность, давление со стороны окружающих — всё это давно научило его держать эмоции под контролем. Голос никогда не срывался, а руки всегда оставались неподвижными. Но сейчас всё было иначе, даже смешно. При обычных людях он мог строить из себя кого угодно. Но не тогда, когда человек действительно заинтересовал, или это человек, стоящий рядом с ним по статусу. Десятки сложных ситуаций за плечами Рейха не смогли вывести его из равновесия. А одна встреча заставила сердце биться чуть быстрее обычного. Хотя это даже нормальной встречей назвать сложно, скорее, простой светский диалог. Он медленно сжал ладонь в кулак, почти до побеления костяшек, заставляя дрожь исчезнуть. Глубокий вдох. Ещё один. Спокойствие постепенно возвращалось на привычное место – маска, которую он носил целую вечность, без возможности снять. Со стороны никто бы не догадался, что несколько секунд назад его руки дрожали. Но сам Арменгард знал, и именно это тревожило сильнее всего. В конце концов, Рейх решился на этот шаг. Короткий стук нарушил тишину коридора. Не дожидаясь повторного приглашения, он опустил ручку и открыл дверь. Кабинет встретил его мягким светом настольной лампы, запахом старых книг и тишиной, которая, по видимому, всегда царила здесь, несмотря на шумную галерею за стенами. Полки были заставлены папками и альбомами, а на стенах висело несколько картин, явно выбранных не для посетителей, а для самого хозяина кабинета. Его взгляд сразу зацепился за знакомую фигуру. Тот стоял подле шкафа, просматривая какие-то документы. Светлый костюм сидел на нём безупречно. Подчёркивал сильную спину и её изгиб. Образ грамотно подобран. Классический жилет мягкого кремового оттенка подчёркивал плечи и стройную фигуру, а ткань выглядела дорогой даже без лишних деталей. Под ним виднелась белоснежная рубашка с идеально выглаженным воротником. Вместо резкого контраста тёмных тонов, в отличии от Рейха, весь образ казался удивительно спокойным и сдержанным. Светло-бежевые брюки были отутюжены до безупречных стрелок. Этот образ создавал совсем другое впечатление. Он не делал его менее серьёзным, но придавал ему какую-то почти аристократическую лёгкость. Однако первое впечатление оставалось обманчивым. Стоило встретиться с ним, как становилось ясно: за светлой тканью и спокойными цветами скрывался всё тот же человек с железной выдержкой, который редко позволял себе показывать настоящие эмоции. Всё как в первый раз. Услышав звук открывшейся двери, он обернулся. На мгновение их взгляды встретились. И тогда уголок губ Нидерландов едва заметно дрогнул. Маленькая ухмылка. Не добродушная, а лукавая, скорее надменная, словно он заметил нечто забавное ещё до того, как гость успел произнести хоть слово. — Давно тебя не видел, — спокойно произнёс Нидерланды, подходя ближе к лакированному столу, опираясь на него обеими руками. От этой едва заметной улыбки предательски кольнуло сердце, но немец не подал виду. Он закрыл за собой дверь, и вместо беспокойства, его взгляд стал ледяным. Изогнутые брови слегка сместились к переносице, а его бледно-голубые глаза были как лёд. Ещё несколько минут назад он уверенно шёл через всю галерею, не обращая внимания ни на людей, ни на картины. Сейчас же ему вдруг показалось, что кабинет стал слишком тихим. Нидерланды выглядел совершенно расслабленным, будто их встреча была самым обычным событием. А эта маленькая ухмылка лишь делала ситуацию хуже. Слишком знакомая. Рейх помнил. Выставка была шумной. Между картинами медленно двигались гости, звучали приглушённые разговоры, звенели бокалы. Тогда он пришёл ради искусства, как приходил на десятки подобных мероприятий до этого. Именно возле одной из картин он впервые увидел голландца. Тот стоял чуть в стороне от остальных и рассматривал полотно так внимательно, словно видел в нём нечто большее, чем просто красивую работу. Это привлекло внимание. Ещё больше удивило то, что их мнения о картине почти совпали. Разговор начался с нескольких случайных замечаний о композиции и цвете. Затем они заговорили о художнике. Потом о том, какие эмоции тот пытался передать. Затем о ценности искусства, а после о темах, вовсе не касающихся искусства. Время пролетело незаметно. Среди десятков гостей вокруг словно не осталось никого, кроме них двоих. Он до сих пор помнил спокойный голос Нидерландов, его привычку слегка склонять голову, когда слушал собеседника, и тот редкий блеск в глазах, который появлялся, когда разговор действительно его увлекал. Они могли беседовать несколько часов. Оказалось, что их взгляды совпадают не только в искусстве. К концу вечера они уже обменялись контактами и всерьёз обсуждали будущее сотрудничество. Тогда это казалось обычным деловым решением. Выгодным, логичным, правильным. Но каждый раз, вспоминая тот вечер сейчас, он чувствовал странное волнение. Не совсем тревогу, но создавалось ощущение, что шестое чувство кричит "будь осторожен!" . Слишком отчётливо вспоминались не условия будущего партнёрства и не подписанные позже документы, а нечто другое, чувство, что уже было закрыто пеленой беспамятства. – Признаться честно, я думал, что ты не придёшь, – Рейх вышел из раздумий после оборвавшего тишину голоса Нидерландов. Немец заметил, как Нидерланды достает откуда-то из-под стола бутылку виски и два бокала. Взгляд цеплялся за движениями мужчины. Спокойные, уверенные, до чего то расслабляющие. Тяжёлое тёмное стекло блеснуло в мягком освещении кабинета. Как будто всё это было давно отработанным ритуалом, будто он оттачивал этот момент ещё давно. Голландец снял крышку с бутылки. В кабинете раздался негромкий щелчок. Однако странно. Ничего особенного не происходило. Человек просто собирался налить виски, но почему-то именно такие моменты всегда заставляли его смотреть слишком внимательно. На сосредоточенное выражение лица, на движения тела, на каждый вздрог и шорох немец обращал внимание. Еще с детства он был внимательным ребёнком, предпочитал слушать и слышать окружающий себя мир, впитывать информацию, как губка, переваривать её долгое время, в поисках скрытых деталей или того, что он мог упустить в моменте. Золотистая жидкость медленно наполнила бокалы. Лишь тогда он понял, что уже несколько секунд молча наблюдает за происходящим. Со стороны наверняка это выглядело нелепо. – Ну что ж, можем приступить к обсуждению того, ради чего ты сюда явился, Арменгард, – подвигая бокал к немцу произнес Нидерланды. Рейх молча кивнул, принимая бокал с напитком, но взор зацепился за серебряный перстень на среднем пальце у своего собеседника. Кольцо звонко соприкоснулось со стеклом. Тщательнее рассмотреть аксессуар не получилось, ведь не будет он подставлять свою руку специально. Кажется, это была какая-то птица. – Я до сих пор не могу нормально выговорить твоё имя, – снова прервал тишину монотонный голос Нидерландов. Он потянул бокал к себе, отпивая спешными глотками, тут же жмурясь от горькой жидкости в горле. – Не удивлён, Аа́рт, твоё имя напротив, легко произносимое, но сам понимаешь, я пришёл сюда отнюдь не из-за разбора имён, – тихим голосом произнёс Рейх. Его голос не отражал страх или беспокойство, его тишина была признаком контроля над ситуацией. – у тебя неплохая коллекция картин, поражает. Я хотел бы выкупить парочку из них, обсудим цену и перевоз? – легко болтая бокалом с жидкостью продолжил Рейх, ненароком посмотрев на свои оголенные руки. В этот раз он забыл одеть свои перчатки, в которых он был везде и всюду. Неприятно, ощущение, будто кожу содрали. Не то что бы некомфортно, скорее, очень непривычно. Он встретился с недоумевающими глазами Нидерландов. Зеленая радужка с центральной гетерохромией, словно вокруг зрачка распустился коричневый веер. – Я их не продаю. С момента нашей прошлой встречи я думал ты усёк, что я эти картины выкупаю, а не отдаю посторонним, – стуча пальцами по столу ответил голландец. Он наверняка не думал, что его гость будет просить о продаже картин. От этих мыслей он даже разочарованно вздохнул. Немец подошёл ближе к мужчине, поставив бокал, точно также опираясь о стол, как это делал Нидерланды. Его смоляные пряди упали на лоб, но Рейх никак их не замечал. – По началу все так говорят, но я привык добиваться того, что хочу заполучить. – Разве ты не услышал? Я их не продаю, – сделав акцент на отрицании, твердо стоял на своем Аарт. – а я привык говорить нет, – Рейха передразнили. Личное оскорбление. Немец выпрямился, наконец убрал защекотавшие волосы, скрестил руки на груди, еле слышно фыркнув. В голове мелькали сотни догадок, какую колкость можно использовать в ответ. Как вдруг стрельнула мысль. Не факт, что это может задеть Нидерландов, но попробовать стоит. Он оглядел помещение, заприметил темно-коричневый кожаный диван. Легкая ухмылка коснулась его губ. Приземлившись на него и раскинув руки на спинке дивана, он подзадрал подбородок вверх, склонил голову вбок, при этом не отрывая взгляда от собеседника, этим он пытался показать своё превосходство. Арменгард относительно недавно "вышел в люди". Ему хотелось показать своё я, сделать так, что бы каждый знал, он – человек статус. Но иногда это получалось грамотно, а иногда глуповато из-за отсутствия опыта. – Хорошо, но учти, я просил продать их мне из-за вежливости, – поддергивая ногой произнес Рейх. Лицо Аарта выражало лёгкую степень удивления. Его темно-русые брови, такого же цвета, что и уложенные волосы, чуть поднялись вверх, а глаза показывали недоумение. – И что с того? Поверь, у меня таких как ты уйма, и каждый просит продать им картины. Это исключительно моя коллекция, и со своими вещами я не расстаюсь, тебе на заметку, – снисходительно ответил Нидерланды, даже проигнорировав неуважительное расположение пятой точки Рейха на диване. Немец в моменте замер, долго смотря на него, словно хищник, высматривал изменения в лице. Зажатая челюсть, слабо выраженные скулы, родинка под губой, напряженные плечи. Он ждал нового выкидона от Рейха. Нидерланды прав – когда на постоянной основе приходят люди по несколько раз за день с одной и той же просьбой, уже начинаешь заучивать отказы и однотипные ответы. Но и Рейх не промах. В его голове уже созрел план. Арменгард не был тем человеком, что ломится в закрытую дверь, вместо этого он пролазил с черных ходов. Аарт сам сказал, что никому не продаёт свои картины, так что на счёт их сохранности он вовсе не беспокоился. Пройдёт месяц, два, хоть год. Он привык ждать, и привык добиваться своего. Нидерланды в свою очередь тоже рассматривал физиономию Рейха. Бледное лицо с чёрными выразительными бровями, что сильно акцентировали на фоне светлой кожи. Слегка поджатые губы выдавали его активную работу мозга. Голландец сразу понял – что-то удумал. Так бы они и смотрели друг на друга, полностью замерев, словно статуи, словно боялись нарушить тишину и гармонию, словно если они пошевелятся, то произойдёт нечто непоправимое. – Чего притих, мой милый друг? – с притворной улыбкой спросил Нидерланды. – Всё таки в чём-то ты прав, твои картины – это твои картины. Но ненадолго. – О чём ты? – У меня на тебя есть особые планы, – поднимаясь с дивана ответил на вопрос немец. За ним пристально наблюдали, анализировали каждое действие. Это... Было так похоже на самого Рейха. – Надо же, я тронут, – с лёгким удивлением, но при этом с сарказмом произнёс Аарт. Он обошёл стол, на котором одиноко стояли бутылка виски и два бокала с недопитым напитком. Деловито поправив свой жилет, он хотел было подойти к Рейху вплотную, как тот моментально указался у двери. – Береги их, пока они твои, – последнее, что практически пропел Арменгард перед уходом из кабинета. Он слышал, Нидерланды что-то произнес вслед ему, но он уже не слышал, да и не хотел. Он лишь молча шёл по уже знакомым коридорам, в которых людей стало намного меньше. Так быстро? Эти картины будут принадлежать ему, хотя, даже не сами картины тронули душу немца. Нидерланды. Вот кто по настоящему зацепил его. У них много общего – оба ценят искусство, оба всматриваются в детали, да и во многом их черты характера могли совпадать. При первой встрече они обратили друг на друга внимание. Так просто он этого человека не отпустит, будет играться с ним до последнего, заполучит его расположение к себе. И картины само собой получит, это ещё не конец.