Рассвет на подоконнике

Почему летом небо даже ночью кажется светлым? Оно теперь не чёрное — фиолетовое, синее, может немного зелёное, но в нём нет той жуткой, непробиваемой темноты, когда сложно разглядеть собственные руки. Может быть это из-за солнца, которое в июне вообще не уходит с небосклона? Или из-за ярких красок, какими начинает бурлить природа, города, люди? Неизвестно. Но как-будто даже сама темнота отступает перед светлым, ярким, тёплым летом. Ей становится стыдно за свой холод и мрачность, и она старается стать светлее и не задерживаться надолго. А все и рады. Летними ночами совершенно не хочется спать. Не хочется тратить время на лежание в кровати, когда вокруг такая чудесная зелень, такое тепло, такая жизнь. Хочется вот так взять и просто замереть в этой атмосфере навечно. Дышать этим летним воздухом. Смотреть на листья деревьев, и светлое небо. Чувствовать это какое-то безграничное, переполняющей чувство радости, вдохновения, особенного спокойствия. Вот Антон и не спал. Он правда пытался, но в какой-то момент оставаться в постели показалось таким преступлением, что он аккуратно вывернулся из объятий любимого и сбежал на кухню, прихватив с собой плед. Кухня была залита тем самым светом летнего ночного неба, которое уже начинало немного светлеть. Они не закрыли вечером окна, поэтому в комнате было немного прохладно, но зато так свежо, как-будто он находился на улице, а не дома. В воздухе стоял сладко-древесный запах, окутывая легкие, сердце, готову. Шастун не стал закрывать окно. Только сильнее закутался в плед. Он забрался на подоконник, потеснив горшок с декабристом, принесенным откуда-то Арсением, и просто уставился на улицу. Не хотелось, на удивление, даже курить, просто потому что тогда этот запах лета просто пропал бы. Ветви деревьев немного колыхались от легкого ветра. Окна в домах давно погасли, и теперь эти большие жилые строения напоминали странные коробки с дырочками. Но не страшными. Даже по своему уютными. На небе были видны звезды. Что вообще было нетипично для города, но разве кто-то был против? Красота ведь невозможная. Месяц только начал расти, сверкая на небе таким маленьким серпом, гармонично дополняя картину. Стояла тишина. Но не такая, что хочется уже сделать что угодно, лишь бы её разрушить. В ней было много звуков, и шуршание листьев, и еле слышный вой ветра, где-то все еще шумели машины. Но все они были настолько деликатными, настолько гармоничными, будто давно сыграный оркестр, что дает свой отчетный концерт. Все это обволакивало, вводило в какой-то транс, заставляли чувствовать себя частью этого волшебного пейзажа, этой тишины, этой ночной жизни. Мир как-будто сузился до этой маленькой кухни и города за окном. Вообще завтра вставать рано на съемку, но правда, не все ли равно? Разве не стоит какой-то сон этих мгновений, этой красоты за окном? А небо все светлело и светлело. Уже начала заниматься заря. По краю неба потянулась светлая полоска, предзнаменуя восход солнца. Звезды, как-будто предчувствуя свой скорый конец, засверкали ещё ярче, словно сотни маленьких ярких фонариков. Листья деревьев потемнели, став почти чёрными. — Шаст? Антон обернулся, и увидел сонного Арсения в дверях. В отличии от него самого, довольствовавшегося для спанья старыми футболками и шортами, Арсений был одет в серую пижаму из той самой уютной ткани, в которую хочется зарыться носом, чтобы потом уже не выныривать. Его волосы были растрепаны, а глаза немного прищурены. — Ты чего тут? — спросил он тихо, немного хриплым голос, как ребенок протирая глаза. — Не спится. — ответил Антон, пожимая плечами. А на губах уже, как обычно, появилась улыбка. Ну что поделать, когда Арсений появлялся в его поле зрения, всегда хотелось улыбаться, несмотря ни на что. Арсений кивнул, издав какой-то странный звук, похожий на мычание, пересёк кухню и подошел Антону. Он, уже давно привычным и изученным движением, запустил руку в его волосы, слегка взлахмачивая кудри, и мазнул губами по его щеке и виску. У Антона, тоже уже привычно, но от этого не менее сильно, перехватило дыхание от нежности. Ну вот как вообще можно быть таким? Он потянулся губами, и поцеловал Попова в нос. Тот тихо усмехнулся и забавно поморщился от удовольствия. Арсений тоже засмотрелся в окно, перемещая свою руку с головы на его правое плечо, осторожно прижимая к себе. Небо уже окончательно покрылось фиолетовой, предрассветной дымкой. В окно влетел летний ветерок. — Может прикрыть окно? Заболеешь ведь, не дай Бог. — произнёс Арсений, ещё сильнее натягивая Антону плед на плечи и запахивая его, создавая такой странный кокон. — Не волнуйся, параноик, на улице двадцать градусов. — улыбнулся Антон, все же принимая заботу и снова всматриваясь во все самые мелкие чёрточки лица Попова. Ему кажется, что если его попросят по памяти нарисовать Арсения, он с легкостью выполнит эту просьбу, даже с закрытыми глазами. Все его мимические морщинки, нос, трещинки на губах, удивительные глаза. Хотя нет, глаза бы он не нарисовал ни за что в жизни. В природе просто нет такого цвета, способного хоть немного передать его особенный взгляд. Арсений тем временем, отошёл к кухонной столешнице. Раздалось клацание кнопки, чайник уютно зашипел. Губы Антона снова расползлись в улыбке, но он продолжил смотреть в окно, не подавая виду, что что-то услышал. Скоро вода вскипела, раздалось повторное клацанье, а уже через полминуты перед Антоном появилась кружка с зелёным чаем с мятой и бергамотом. На кружке была акрилом написана фраза: можешь меня жечь, можешь меня бить, я все равно тебя буду любить. Небольшой подарок от Арсения в какой-то обыкновенный день. — Осторожно, горячо. Сам Арсений, отставив горшок с растением на стол, тоже забрался на немного тесный подоконник напротив Шастуна, сжимая в руках кружку со сладким чёрным чаем и надписью «Ангел, я пошутил». Ответный подарок тоже в какой-то совсем обычный день. — Спасибо. — поблагодарил Антон, отпивая глоток тёплого напитка. — Всегда пожалуйста. — улыбнулся Арсений, и тоже уставился в окно. Рассвет разгорался. Солнце потихоньку вставало, и его свет разливался по миру, освещая все вокруг. Зазвучали голоса первых птиц. Звезды почти пропали, а месяц продолжил светиться, правда теперь уже не так ярко. На кухне шумел холодильник. Из чашек клубился пар. Из-за тесноты их колени почти касались друг-друга, а лодыжки вообще переплелись в немного странный узел, но так было даже лучше. Антон мог чувствовать теплую кожу Арсения. Его зрачки из-за темноты были расширены, почти закрывая голубую радушку. Но Антона не обмануть, от него невозможно скрыть этот любимый голубой цвет, даже в темноте. Губы Арсения остались в состоянии расслабленной улыбки. Настоящей, спокойной. Эту улыбку позволенно было видеть только ему. И это было настолько ценным, Антон даже гордился. Неизвестно, сколько они сидели так. Только на небе уже совсем рассвело, и первый солнечный луч проник на их кухню, освещая такое родное, такое любимое до невозможности лицо. Антона вдруг так накрыло этим чувством, этой огромной безграничной любовью и к этому небу, и к лучу, и к рассвету, а самое главное — к этому человеку напротив, к его тихому, размеренному дыхание, к его глазам, губам, носу, волосам и пижаме. К его сердцу, душе. К нему целиков. Так накрыло, что Антон забыл на несколько секунд, как дышать. Боже, какая же это невозможность. Какое же это счастье… — Арс? — Ау? — откликнулся Арсений, переводя на него свой голубой взгляд. Да так и застыли, смотря друг на друга и улыбаясь, как идиоты. Как влюбленные и счастливые идиоты. — Я тебе очень сильно люблю. — произнёс Шастун. — И я тебя люблю, Антош. До невозможности сильно.