а ты заплачешь, если я умру?

«Я не боюсь смерти. Я боюсь только одного: что ты уйдёшь раньше меня. И тогда мне придётся догонять.»

Джон Фаулз, из романа «Волхв», 1965 (перефразированный мотив)

его едкие подколы струились между строк, а яркий смех бил, как выстрел в висок, оставляя после остаток в виде огня. он никогда не отпускал его — держал так крепко, что трещали ребра, и было неясно, что ломается первым: кости или то щемящее чувство в груди, разросшееся до размера легких. его руки хотели завладеть им целиком — от губ, с которых срывалось его имя, до самых кончиков пальцев, что тянулись к нему даже во сне. ‎ ‎жизнь невозможного мироходца была длинной, как бесконечная линия, уходящая за горизонт черновика, и, как оказалось, не совсем забытой. но эта самодовольная улыбка будто пропитала историю насквозь — въелась в бумагу. он знал своего альтер-эго не так долго, как, например, ангела смерти, что вечной тенью скользил за ним по мирам, или бога времени, который щедро дарил вопросы, но не выпускал из рук ни единого ответа. и всё же — этот вырвиглазный белый костюм, эта излюбленная оранжевая оправа стали для него сакральнее любого легендарного клинка. ‎ ‎он ненавидел его настолько же сильно, насколько любил. эта ненависть была зеркальным отражением любви — двумя лезвиями одних ножниц, что кромсали его сердце на лоскуты. ‎он был готов использовать фотографию джона как цель для дротиков, вбивая каждый в бумажное сердце, а после — на обратной стороне выводить стихи о его благолепии, чернилами, смешанными с желчью и медом. ‎он был готов со зверской силой сжимать чужую бледную шею, чувствуя под пальцами бешеный, живой пульс, чтобы выместить злость после очередной заминки между ними, а после — утешающе гладить по шелковым прядям, касаясь так невесомо, будто баюкал раненого щенка, чтобы выплакать перед ним всю свою жалость к этой невыносимой персоне. ‎он был готов думать о том, насколько же этот подонок надоедливый, липкий и чересчур дотошный, чтобы секунду спустя осознать с ледяной ясностью: жизнь без него оборвется, как перерезанная нить. ‎без него мир станет иным — и лололошка это понял кожей, затылком, кончиками нервов. но был ли он готов принять это — совсем другой вопрос, застывший в воздухе без ответа. ‎ ‎он ценил альтер-эго, эту вторую половину своей разорванной души, но никогда не задумывался о будущем. о том, что времени — лишь горсть песка, утекающая сквозь дрожащие пальцы. что нежные объятья растворятся в его потоке, станут зыбким маревом; теплая ладонь на щеке истает до прозрачности, а горячий шепот, обжигавший ухо, превратится в эхо, блуждающее по пустым комнатам сознания. ‎ло не считает это ни дружбой, ни любовью. эти слова — слишком тесная одежда для того, что пылает внутри. это больше, чем чувство, — это стихия без имени, диагноз без названия. ‎он не думает, что они один человек. никогда бы не посмел опуститься до такого оскорбления. для него джон — отдельная личность, и он слишком далек для простого смертного. ученый, вознесенный на уровень ангела, — самого честного, неповторимого и желанного. дороже золотых жил, чище самого белого полотна, не тронутого ни единым пятном. ‎и так ло готов думать, говорить и писать до бесконечности, вычерпывая слова из собственной крови. готов разделить свою жизнь после — только с ним одним. ‎

‎...

‎расставание казалось неправильным, чудовищным вывихом реальности, чем-то за гранью понимания человечества. ‎он сошел с ума не от одиночества — ему не хватало только его. не хватало звуков, жестов, черт, тех едва уловимых прикосновений, что впечатались в память раскаленным клеймом. ‎галлюцинация кажется реальной и совсем близко — только руку протяни. но дотронуться до нее невозможно. стоит лишь попытаться прильнуть к телу ненавистного и горячо любимого человека — в ладонях остается только ощутимый, кусачий холод, пустота, принявшая его очертания. ‎но… голос остался тем же, и это терзало лололошку сильнее всего. сомнения вгрызались в разум: насколько эта галлюцинация реальна? или она — лишь пустая оболочка, хищное зеркало, отражающее воспоминания сломанного обладателя подобных нервных тиков? ‎ ‎сколько ни думай — ничего не изменится. галлюцинация не обретет тепло, не прикоснется в ответ, улыбка не нальется жизнью. ‎сердце разбилось давно, осыпалось острой крошкой, а мысли теперь лишь медленно, методично убивают — капля за каплей. ‎когда он решается действовать — становится поздно. ‎времени не было. времени не существовало вовсе. воссоединение было невозможно, как встреча двух параллельных линий, обреченных вечно стремиться друг к другу и никогда не пересечься. ‎ ‎«а ты заплачешь, если я умру?» — спрашивает ангел во плоти, и ло не нужно ничего показывать. вопрос звучал риторически и нес в себе ответов больше, чем ожидалось, больше, чем могло выдержать его израненное нутро. ‎ ‎и он заплакал. ‎горько, рвуще глотку, до судорог, выворачивающих тело наизнанку. сам ангел покинул его еще до этого — прочь уходя от заброшенного места. ‎возможно ли демону коснуться ангела? такова их судьба — горькая, предписанная кем-то свыше, — и ло готов исполнить ее до конца, до последней точки. ‎ ‎дождь за окном исступленно барабанил по стеклу, но выстрел в челюсть оказался громче. ‎