Спасибо деду за победу

Всеобщее неприкрытое обожание, прогорклая вонь страха и раболепие, возведённое в высшую из степеней — определённо не та атмосфера, в которой можно вырастить здорового ребёнка с адекватной самооценкой. У Сатору Годжо она пробила стратосферу и вышла в открытый космос. Окружающие с самого детства демонстрировали ему, что он — вершина пищевой цепи. Ему подчиняются, его всегда слушают, его боятся, его благосклонности ищут. Ребёнок, которого ни разу не обнимали, не умеет давать или получать нежность. В этот раз прислуга кажется несколько смелее обычного — хлещут волной в распахнутые двери, рассеиваются полукругом. Сатору успевает закатить глаза, когда первая служанка хлопается на колени, а потом, решив, что этого мало, почти бьётся головой о землю. — Встаём-встаём, — командует торопливо, — да, я тоже очень рад вас видеть, поливать мою обувь слезами не на- Слова становятся комком в горле. В проёме показывается маленькая, худая женщина, плотно закутанная в голубой шёлк. Волосы у неё светлые, глаза голубые... Кланяется она ровно так, как это делают слуги — с тем же болезненным подобрастием. — Сатору-сама, мы рады вновь видеть вас до... — Ага, — прерывает напряжённо, — что ты тут делаешь, Сатоми? // Как относиться к своему первому и, впрочем, единственному сыну иначе, чем как к господину и повелителю, Сатоми Годжо не знает. Она была слишком юна, когда родила его и даже не первой взяла на руки, младенца сразу поднесли главе клана. Сатоми же немногим позже дозволено было лишь дать ребёнку имя. Сатору... Мальчик, которого она не кормила грудью. Мальчик, которого она не носила на руках. Мальчик, которому она не читала сказок и не укладывала спать. О, Боги, разве могла она назвать своим сыном этого мужчину? Высокий, беловолосый, поджарый, с надменным красивым лицом, похожий на ангела со старинных полотен... Кем он ей был, кроме как тем, кто отдаёт приказы? Когда из ребёнка делают Бога, то родители становятся его последователями. Больше никогда — равные. Всегда — смиренно признающие низость своего положения. — Сатоми. Кто велел приехать тебе сюда? Токио ныне далеко не самое безопасное место для такой беззубой, безобидной и беззащитной женщины, как его мать. Сама бы она вряд ли решила покинуть уединение очередного семейного поместья на Хоккайдо, в котором неожиданно твёрдой рукой правила изгоями, отступниками и отщепенцами рода, а значит — её заставили приехать. — Почему ты молчишь, Сатоми? Я пугаю тебя, мама? Я знаю. Я всегда тебя пугал. Вот почему ты стыдливо прячешь взгляд за широкими рукавами своего роскошного наряда. Делаешь вид, будто не покрываешься страхом изнутри. — Сатоми? Дед велел тебе приехать? Не бой- — Нет, Сатору-сама. Я приехала почти два месяца назад, едва узнала о вашем заточении. — И всё это время была тут? — Конечно, Сатору-сама. Как и другие, я ждала добрых вестей о своём господине; молилась о его возвращении, о его благополучии и здоровье. И дождалась. — Боги, ты можешь не кланяться, когда я с тобой говорю? Сатоми выпрямляется очень медленно. Моложавая, изящная, похожая на фарфоровую статуэтку, стреляет любопытным взглядом в сторону Утахимэ, но ничего не говорит. И выглядит немного растерянной: Сатору никогда не был с ней чрезмерно ласков, но сегодня перешёл все границы, демонстрируя гнев. Агрессивную заботу и нежелание видеть мать едва ли не в центре боевых действий он проявляет так, что сама Сатоми решает, будто вновь чем-то расстроила её. Может, была недостаточно уважительна? Может, ей стоило склониться ниже? Может, не нужно было называть его «сама», он же так этого не любит... — Утахимэ, это Сатоми, — женщина, породившая его на свет, — моя мать. Сатоми, это госпожа Утахимэ Иори, наша почётная гостья. Сатоми улыбается. У неё красивая и ровная улыбка — ровно такая же, как у самого Сатору. И цвет глаз одинаков, разве что у этой маленькой женщины он куда менее ярок, не наделён хрусталиками проклятой техники. — Я рада наконец познакомиться с вами, драгоценная госпожа Иори. «Наконец» звучит как «наслышана». // Вопреки расхожему мнению, ненависти к матери Сатору не испытывает. Это сильное чувство, требующее крупных эмоциональных затрат, которые он не собирается — и будем честны, не может — себе позволять. В детстве размышления о Сатоми и пара их неудачных встреч отпечатывались чернотой, слепыми пятнами. Сатору не нравилось, когда она улыбалась — фальшиво и натянуто, стремясь угодить, а не радовалась искренне; не нравилось, когда сгибала спину, будто была обычной служанкой, готовой в любой момент броситься завязывать ему шнурки; не нравилось, когда называла его то Сатору-сама, то господин, то повелитель. Было в этом что-то мучительное, неправильное, давящее ему на сердце. Словно клан набрасывал на шею петлю и душил: законами, традициями, этикетом, требованиями и ожиданиями. Каждый вздох должен был быть обговорён. Каждая слезинка должна быть зарегистрирована. Каждый крик следовало внести в список. Сатору ненавидел всё это. Ненавидел, когда женщина, породившая его, смотрела идентичными голубыми глазами и не видела в нём ничего, кроме чудовища и Бога. Бояться и поклоняться. Вот девиз Сатоми Годжо. — Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь, — категорично заявляет Сатору бесстрастным, пустым голосом, терпеливо дождавшись, когда, казалось бы, две самые важные женщины в жизни любого мужчины, перекинутся формулами вежливости и кисло друг на друга установятся, — сегодня я решу окончательно, кто вместе с тобой покинет Токио. — Сатору-сама... — Как минимум, дети. Как максимум — ещё и часть женщин, если не все. Утахимэ, идём. Сатоми... — он окидывает мать прощальным взглядом; пытливым и немного сердитым, — не стой под снегом. Это всех касается. Быстро в дом! Бога ради, я как будто не клан возглавляю, а детский сад. Шаг — резче. Спина — напряжённее. Сатору двигается рвано и с затаённым гневом. Сатоми же, лишившаяся жестокого внимания своего божественного дитя, стирает с лица улыбку и на мгновение становится обычной женщиной: чуточку растерянной, немного обиженной и даже несколько ревнующей. Второй взгляд, который зарабатывает драгоценная госпожа Утахимэ Иори — скорее завистливый, чем какой-либо иной.