о брачных сезонах и исчезнувших вещах

Хенджин опускается на свое место за столом с тяжелым протяжным вздохом, стягивая с лица маску. — Я не знаю, как выдержу это, — жалуется он, прикладывая ладонь к сморщенному лбу. — Еще только самое начало, но эта какофония запахов вызывает у меня ежедневную головную боль. Когда родители говорили мне, что в университете будет сложно, они ничего не понимали. Учеба — ничто по сравнению с этим. Начало брачного сезона, конечно. Хенджину с его чувствительным носом и в том году пришлось тяжко. Потому что запахи переставали контролировать практически все заинтересованные в нахождении пары, находящиеся в расцвете сил волки. На территории университета, где концентрация молодых неприкаянных душ по понятным причинам была очень плотной, воздух начиная с конца января никогда не был лишен примеси самых разных запахов. Феликс сочувственно ухает, уже выдавливая ему таблетку от головной боли из блистера. Хенджин принимает ее с кивком благодарности и проглатывает, не дожидаясь даже предложенной воды. — Фармацевтические компании очень многое теряют, не занимаясь разработкой таблеток, которые лишают начисто способности воспринимать любые запахи хотя бы на время. Потому что я стал бы их постоянным клиентом. Все мои сбережения ушли бы на то, чтобы огородить свой нос и мозг от бесконечного ощущения чужих отчаянных феромонов. Минхо подает ему бутылку воды, слегка усиливая свое собственное присутствие в воздухе. Когда незнакомые запахи беспокоили Хенджина слишком сильно, он находил спасение в своей комнате, заполненной ду́хами лишь двоих людей — его и соседа, — а в публичных местах — в знакомых запахах друзей. Минхо знает — и ему за это знание периодически прилетают угрожающие взгляды, страшные настолько же, насколько были бы страшны взгляды пушистого хорька, — что Хенджин предпочел бы в качестве антидота этой какофонии запах Сынмина, но, что ж. Сынмина сейчас здесь нет, так что придется ему принимать успокаивающие феромоны Минхо и быть благодарным за них. — Запатентуй это, — с мудрым видом советует Феликс, очищая яйцо от скорлупы. — Дашь им идею для решения своих головных болей, еще и денег подзаработаешь. За последний год Минхо слышал от Феликса фразу “запатентуй это” подозрительное количество раз. — Скажи мне, у тебя какие-то личные отношения с патентной службой? Они наняли тебя рекламщиком на полставки? Или тебя в принципе настолько завораживает концепция патента? — Меня-то? Да это я просто фильм как-то раз смотрел, там была фраза “Я запатентую эту хрень”. — Феликс откусывает кусок от очищенного яйца прямо так. — Забавной показалась. Минхо серьезно кивает. Ему стало спокойнее от знания, что Феликса не затащили в культ или рекламное агентство. Что по сути одно и то же. Или что он сам не начал этот самый культ патента, вдохновившись чем-то. Что кажется еще более вероятным вариантом. Хенджин сидит, прижав бутылку ко лбу, и шевелится только когда Минхо подталкивает его ногу своим носком. Потому что иначе еда остынет, и к причинам “почему сегодняшний день плохой” Хенджина добавится еще одна. Тот вяло поднимает палочки, начиная ковыряться ими в рисе, но выглядит уже не настолько зеленым, как когда только пришёл. — Вот бы заодно тогда и запатентовать какой-нибудь универсальный спрей-отпугиватель от этих увальней. Как от комаров. На этих словах Феликс задумчиво морщится. — Да, такое бы и я, наверное, приобрел, по крайней мере, для первых дней. Дальше будет поспокойнее, но сегодня каждый альфа в радиусе ста метров посчитал своим долгом обернуться на меня и предложить своим запахом ухаживания или сразу секс. Меня не так беспокоит это многообразие, как тебя. Скорее, их неразборчивость. Я могу понять, брачный сезон и все такое, и границ, учитывая обстоятельства, никто явно пока не переступает, но все равно утомляет столько раз отказывать. — Феликс тяжело вздыхает. Из-за запиханных в рот остатков яйца его следующие слова звучат практически неразборчиво: — Хорошо Джисон себе придумал способ исключиться из брачного сезона. Может, взять с него пример. Но как только в воздухе витает что-то похожее на одно слово, слух Минхо, как и другие его чувства, обостряется многократно. Минхо вскидывается, впиваясь в Феликса острым взглядом. — Что ты сказал? Феликс крякает, потому что Хенджин, устраиваясь поудобнее, случайно вписывается ему локтем под ребра. Протянувшись для этого нечаянного действия едва ли не через полстола. Минхо этого не замечает. — Что я сказал? — Феликс знает, как пользоваться своими светлыми волосами, большими глазами и косить под незнайку, когда это выгодно. Жаль, что с Минхо такие трюки не прокатят. — Про Джисона. — Говорю, жаль, что он исключился из нашей сегодняшней посиделки за завтраком. Могли бы все вместе пожаловаться на неприятности брачного сезона, пока ты бы побыл нашими свободными ушами. — Он редко когда присоединяется к нам за завтраком, потому что спит вплоть до своей первой пары. Ты знаешь это. — Но это не мешает мне каждый день желать, чтобы он был здесь! Потому что он мой дражайший друг и я всегда скучаю по его прекрасному лицу! — Феликс запихивает в рот целиком булку и сквозь нее кричит им что-то похожее на прощание, если судить по тому, как он при этом машет рукой. Еще секунда, чтобы подхватить поднос, и вот его след около их столика уже простыл. А еще он неплохо умеет изворачиваться как уж, и уходить так из любых скользких ситуаций, если уж первая стратегия не сработала. Минхо переводит тяжелый взгляд на Хенджина, который тут же затыкает уши руками и начинает напевать нескладное: — Я ничего об этом не зна-а-аю, можешь меня даже не пыта-а-ать. И вообще я очень больной несчастный челове-е-к, будь добр, верни свой запах в приятное состояни-ии-ие и не усугубляй положение больного, премного благодарен! Минхо не скрипит зубами. Но на то, чтобы взять свой запах под полный контроль и вернуть в него прежние успокаивающие, а не раздражающие чувствительный нос нотки у него уходит чуть больше сил, чем должно было бы. @@@ Джисон косится на него. Что довольно некрасиво делать, по-хорошему, если подумать. Попробуй так покоситься на незнакомого или даже малознакомого человека, они еще подумают чего нехорошего, негативно настроятся. Так и отношения испортить можно. Хорошо, что они с Джисоном уже достаточно близко знакомы, чтобы Минхо из-за этого его косого взгляда ничего плохого не подумал. Он получает локтем под ребра и недовольно шипит. — Ты пялишься на него без перерыва последние пять минут, — говорит Чанбин так, будто его кто-то спрашивал. — Да так, что он уже и сам заметил. Может, хватит уже? Минхо пихает его в ответ в плечо, не рассчитав силы. Чанбин охает. — Я не пялюсь, а провожу наблюдения. — Что такого ты мог в Джисоне из всех людей не видеть уже сто раз? Честное слово, хен, от твоей привычки так пялиться на людей иногда не по себе становится. — Хен, — зовет перегнувшийся через нескольких своих друзей-сокурсников Джисон, маша рукой, чтобы привлечь к себе внимание. Они с Чанбином одновременно посмотрели после этого в его сторону — можно было бы сказать, если бы Минхо уже до этого не смотрел на Джисона, отслеживая его каждое движение. — У тебя все хорошо, не случилось ничего? Ты так обеспокоенно выглядишь. Минхо мило улыбается ему в ответ: — У меня все в порядке. Я смотрел, чтобы убедиться, что у тебя тоже все в порядке. В час, как обычно? Потоковая лекция по общему предмету скоро начнется, а после этого у них занятия не совпадают. Выглядя удовлетворенным этим ответом, Джисон кивает, подтверждая их планы, и возвращается обратно на свое место. — Только Джисон мог назвать твой маньячный пристальный взгляд “обеспокоенностью”, — бормочет Чанбин. — Он у нас немного того. На других омег так, пожалуйста, никогда не пялься, у нормальных людей реакция будет другая. Минхо обводит Джисона последним долгим взглядом, в том числе щеку, изогнувшуюся под влиянием его улыбки, и болтающуюся в воздухе ногу. Благослови Луна общие дисциплины и возможность брать их на любом курсе и специальности. Раньше Минхо не ценил этот факт их образовательной системы настолько сильно. Прежде чем все-таки поворачивается обратно к началу аудитории и готовящемуся к занятию профессору. Он не нашел в Джисоне ничего необычного или непривычного. Слова Феликса все еще маячат где-то внутри головы, заставляя зверя в нем беспокойно качать хвостом из стороны в сторону, но все остальные чувства, не нашедшие во внешности или запахе омеги чего-то изменившегося, вынуждают его все-таки успокоиться. Если бы что-то было не так, он бы заметил. @@@ Минхо стучит в дверь и, после раздавшегося с другой стороны нечленораздельного крика, открывает ее и пропускает себя внутрь комнаты. Джисона в комнате не обнаруживается — в ванной, значит, оттуда и кричал, что можно заходить, — и Минхо стягивает с себя кроссовки и распластывается на кровати Джисона звездочкой, доставая телефон в ожидании, когда тот закончит собираться. Уровень судоку в этот раз все не хочет ему поддаваться, поэтому спустя минут семь напряженных игр в гляделки с полузаполненными строками цифр Минхо сдается, откидывает телефон в сторону и переворачивается на живот, чтобы уткнуться носом в подушку Джисона. Все-таки эти уровни на сложности “Мастер” придумывали садисты. Их совершенно точно невозможно решить самостоятельно, Минхо готов за это поручиться. От подушки веет свежим запахом Джисона, который эффективно рассеивает любые начавшие формироваться в Минхо зачатки раздражения из-за очередной неудачи в борьбе с цифрами на экране. Его плечи ощутимо расслабляются в ответ на этот запах. Наиболее концентрированный, наиболее чистый — без всяких ненужных примесей вроде духов, налипших за день запахов окружающего мира и других волков. Кроме разве что только… — Хен, ты там жив? — весело спрашивает откуда-то из-за его спины Джисон, судя по громкости голоса уже вышедший из ванной комнаты. Минхо ворчит в ответ что-то отрицательное, не поднимая головы. Джисон преувеличенно недовольно цокает языком: — Все равно вставай. Или хотя бы сядь, и подвинься поближе ко мне сюда, к краю. Я провел слишком много времени за сборами, чтобы идти рядом с кем-то, у кого волосы торчат во все стороны. Минхо снова фырчит в ответ что-то неразборчивое, но, как и всегда, когда дело касается Джисона, в конце концов слушается: поднимает и подтаскивает себя ближе к краю кровати, где омега уже ждет его, уперев руки в бока и оперевшись на одно бедро, невольно выставляя его чуть в сторону. Минхо скользит взглядом по его ногам, плотно обтянутым черными джинсами с нашивками и потертостями. Их низкая посадка не оставляет у Минхо сомнений, что у Джисона опять, несмотря на наличие ремня с крупной бляшкой, нижнее белье торчит над кромкой джинсов — ему нужно поменьше общаться с Хенджином, тот явно плохо на него влияет, — но его топ в этот раз достаточно длинный, чтобы скрыть это от блуждающих глаз. Длинный, облегающий топ, который повторяет изгибы его тела, выделяя все достоинства треугольной фигуры, кокетничает сетчатыми вставками в районе плеч и компенсирует это длинными рукавами с вырезами для пальцев. Легкий макияж на нем тоже выглядит, как всегда, органично. Минхо готов и еще столько же времени прождать, пока омега закончит подводить глаза своим любимым карандашом, если это потребуется, чтобы Джисон был доволен результатом, потому что когда он доволен, то Минхо тоже доволен. — Ты очень хорошо выглядишь, — искренне заявляет ему Минхо, пока Джисон пальцем подзывает его к себе еще ближе, вынуждая сесть на край кровати. — Спасибо, я знаю. — Джисон выуживает из ниоткуда расческу. — Поэтому я не могу позволить тебе идти рядом со мной лохматым. Люди подумают, что я с тобой плохо обращаюсь. Минхо закрывает глаза, позволяя своей голове наклоняться вместе с расчесывающими движениями массажки по своим волосам. Он расчесывался, когда выходил из комнаты, но никаких других продуктов на волосы не наносил, поэтому возня на кровати наверняка внесла свои коррективы в его прическу. Минхо никогда не выходил из дома в несвежем состоянии, но действительно мало беспокоился о своем внешнем виде сверх этой самой свежести и необходимой опрятности. Джисон никогда на это не жаловался. Если ему хотелось, чтобы Минхо выглядел более нарядно, когда они шли куда-то, то он сам приходил к Минхо в комнату, обшаривал его шкаф и составлял аутфит, который альфа потом послушно надевал. Чонин иногда осуждающе на него косился, но чья бы корова мычала. Эта динамика была привычна для их с Джисоном дружбы, и насколько бы странной ее кто-то ни находил, главное, что в итоге их все устраивало. Джисон бупает его по носу, закончив превращать волосы альфы в подобие приемлемой укладки. — Все. Пошли, пока ты не уснул тут сидя, я слишком долго ждал релиза этого фильма. Минхо нехотя разлепляет глаза. Надо будет снова напроситься у Джисона на сеанс головопочесывания, как будет время. Это, конечно, снова неизбежно приведет к поддразнивающим сравнениям с ручным котом, от которых даже угрозы отгрызенных пальцов не помогут избавиться, но, что ж. Некоторые вещи стоят подобных жертв, и пальцы Джисона, которые так фантастически до мурашек могут зарываться в волосы и профессионально почесывать голову — однозначно одна из них. Минхо потягивается, готовясь встать, когда взгляд его случайно падает на спинку стула Джисона. — О. Это моя ветровка? Джисон, уже обувающийся у порога, опасно покачивается на месте и грозится упасть в связи с торопливостью своего оборота на месте. — А. — Он неловко посмеивается, тоже заметив серую ветровку на стуле, про которую говорит Минхо. — Видимо, да. Ты, наверное, оставил ее как-то раз, а я все забывал вернуть. Оставь, я постираю и верну тебе. Минхо хочет сказать, что ему необязательно заморачиваться со стиркой: носил-то ее все равно до этого сам Минхо, так что ему можно вернуть вещь и так. Одежда верхняя, так что он сам потом по ситуации решит, нужно ли ее сейчас уже стирать. Но Джисон уже отворачивается, заканчивая застегивать свои ботинки. Так что Минхо пожимает плечами и следует за ним. Странно, конечно, что он не почувствовал своего запаха от ветровки, когда проходил мимо стула, обычно это бы привлекло его внимание. Но, наверное, он и правда забыл ее тут давненько. Честно говоря, Минхо уже особо и не помнит, когда в последний раз ее надевал. @@@ — Нет. Спасибо за предложение, но я не заинтересован. Знакомый голос вкупе с нотками отторжения в запахе заставляют Минхо тут же поднять голову от телефона и остановиться, оглядываясь по сторонам. Феликс сидит на лавочке спиной к нему. Рядом с ним пристроился молодой альфа. От силы его заинтересованного запаха морщится даже Минхо. — Всего одно свидание? Можем пойти туда, куда захочешь ты. Минхо подходит ближе. Еще не дает своему запаху разлиться в воздухе, привлекая к себе внимание, но поводит плечами в готовности вмешаться, если до героя со второго раза не дойдёт. Он знает, что Феликс может постоять за себя, но ничего не может поделать с желанием защитить члена стаи. — Все еще нет. — Даже отказывая Феликс умудряется звучать почти дружелюбно, но запах его практически полностью потерял привычные сладкие нотки, сменившись оборонительной горечью, призванной отвадить, показать отсутствие интереса. С разочарованным вздохом парень встает и идет прочь, на секунду пересекаясь взглядом с Минхо и вздрагивая от него. Шаг его становится чуть быстрее. Минхо неспешно облакачивается на спинку скамейки, заставляя Феликса подпрыгнуть от неожиданности и схватиться за грудь. — Боже мой, хен, не подкрадывайся так к людям, инфаркт вызовешь. Смотреть на людей нельзя, подходить к ним тоже. Какие-то чрезвычайно хрупкие люди пошли, если спросите Минхо. А их предки вообще-то голыми зубами разрывали оленям горло. — Ты на улице зимой сидишь, потому что хочешь к сидению примерзнуть? — спрашивает он, оставив свои сетования при себе. Феликс смеется: — Это была тактика для учебы, которую я увидел в соцсетях. Там предлагали выйти на улицу, когда холодно, желательно без теплой одежды, и представить, что вечное нахождение в таком холоде — будущее, которое тебя ждет, если не будешь учиться, потому что ты потеряешь свой дом. Минхо открывает рот. Думает несколько секунд, потом закрывает его. Друзья постоянно называют странным его, но они просто не знают, какие айсберги скрываются за этим сияющим веснушчатым лицом. Феликс очень избирательно и неожиданно вкидывает такие вещи, на которые даже Минхо не сразу находится, что сказать. — Я не буду спрашивать, — в конце концов решает Минхо. — Но предлагаю отложить этот учебный план до лучших времен. Потому что сейчас максимум, который ты можешь получить при нахождении в таком холоде — это настоящее, где гормональные альфы будут подходить снова и снова. — Справедливо. — Феликс встает со своего места, присоединяясь к Минхо на пути к корпусу. — Знаешь, многие из них даже не так плохи… Они понимают, когда “нет” значит “нет”, и со многими даже разговаривать не приходится, мы просто приближаемся друг к другу, даем волкам принюхаться к запахам и потом также молчаливо считываем ответы друг друга и расходимся. Но с некоторыми приходится изъясняться чуть более ясно. — Феликс маскирует зевок в кулаке и под шумок идет чуть ближе к Минхо. В защите от воздыхателей в брачный период он особо не нуждался, но альфы по своей природе были горячее в температуре тела и меньше мерзли, поэтому держаться к ним ближе означало меньше мерзнуть самому для других волков. — В общем и целом, не будь я так занят с учебой, может, даже бы подумал о том, чтобы попытаться найти кого-то приятного в этом ворохе… Но для более чувствительных волков, как Хенджин, это, конечно, превращается в то еще испытание. Более чувствительных. Мозг Минхо хватается за это слово. Более чувствительных — как Хенджин, потому что природная чувствительность к запахам делает для него любую переполненную многочисленными феромонами комнату бомбой замедленного действия, несущую с собой тошноту и головную боль. Но чувствительность бывает и другой, не всегда связанной с такой природной предрасположенностью. Минхо вспоминает круглые глаза, скованный язык тела и пестрящий дрожащей нервозностью запах в воздухе, который с первой встречи вызвал у волка Минхо инстинктивное, лежащее в глубине его природы, но в современных реалиях не так легко выходящее на поверхность желание защищать. Джисон очень громкий, энергичный и обаятельный человек, он легко может стать сердцем и заводилой компании, в которую попадает. Если почувствует себя в ней достаточно комфортно — что и произошло, когда год назад Чан привел первокурсника в их формирующуюся стаю. Но произошло это со временем, которое позволило ему привыкнуть и начать доверять этим людям. Нельзя отрицать, что по сравнению с тем же Феликсом он куда более раним, особенно по первости, особенно при общении с наглыми или грубыми незнакомыми людьми. Более чувствителен. Минхо чувствует, как в его груди зреет раскатистый рык, который он оставляет умирать за плотно сжатыми губами. Нужда поскорее увидеть Джисона и убедиться, что у него все хорошо, давит ему на кожу изнутри. А потом, как в сцене из фильма, на кадре с темным фоном, вспоминаются слова Феликса, усиленные обязательным эхом: “Хорошо Джисон себе придумал способ исключиться из брачного сезона.” И Минхо чуть не спотыкается о воздух. Он решительно должен понять, что Феликс имел в виду. — Енбок… — Хен, привет. Феликс смахивает с брови воображаемый пот, радуясь неожиданному мгновенному спасению, и радостно перекочевывает ближе к не менее теплому Чану, который прибыл к дверям корпуса одновременно с Феликсом и Минхо. И с Джисоном, с которым в принципе и пришел. Внимание Минхо натуральным образом перекочевывает на другую цель. Экзекуция Феликса откладывается. — Привет. Все нормально? — предавая его беспокойство, это первый вопрос, который скатывается с его языка. Джисон моргает на него своими круглыми глазами и осматривает себя, словно пытаясь найти ответ на данный вопрос. — Вроде, да? Только замерз чутка, не рассчитал до конца, во что одеваться. Минхо тут же стряхивает с плеч куртку. Джисон счастливо принимает ее. Никто не комментирует тот факт, что они вообще-то уже дошли до помещения, в котором будут проходить занятия, и в котором отопление явно справится с задачей по согреванию замерзших пальцев не хуже куртки. Или что общежития находятся в десяти минутах ходьбы. — Я все про тебя знаю, хитрюга несчастная, — практически одними губами шипит Феликс Джисону, прежде чем они расходятся из холла по своим аудиториям. Джисон мило улыбается другу и проводит большим пальцем по своей шее, явно указывая Феликсу, что с ним станет, если он решит щегольнуть своими знаниями. Феликс задыхается в притворном приступе возмущения. Убийцами всегда оказываются те милашки, от которых этого ожидаешь меньше всего. @@@ Заинтересованный сладкий запах достигает рецепторов Минхо, заставляя его рефлекторно дернуть носом. Он поднимает голову от ноутбука, чтобы посмотреть на стоящего рядом с его местом в библиотеке омегу. Парень сложил руки за спиной, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Когда их с Минхо взгляды встречаются, он старается улыбнуться, хоть и немного дрожаще, сквозь нервы — явно волнуется. Видимо, делать первые шаги для него было не слишком привычно. Говорить омега ничего на стал, да в данной ситуации это и не было необходимо: его запах красноречиво говорил все за него. Очень сладкий, с кремовой ноткой, взбитый до практически ощутимо плотной текстуры нервозным ожиданием и надеждой. Минхо выигрывает себе несколько секунд, смахивая несуществующую пыль с панели ноутбука, пока раздумывает, как показать свою ответную незаинтересованность менее болезненным для явно волнующегося парня способом. Он точно будет смущен независимо от того, как Минхо это сделает, но, может, если он ослабит контроль над своим запахом вместо того, чтобы говорить что-то вслух, и даст мягкий отказ им, это будет легче для них обоих… Неожиданно рядом с раскачивающимся на месте парнем материализуется еще один омега. Минхо моргает, но прежде чем он успевает подумать о неожиданно повышенном внимании к своей персоне в обычный вторничный полдень, второй омега хватает первого за руку и торопливо шипит сквозь зубы: — Ты чего! Он занят! И утаскивает уже стремительно розовеющего и абсолютно сбитого с толку друга прочь, перед этим второпях неловко поклонившись Минхо. Минхо остается только смотреть им вслед. Он не уверен, с чего они взяли, что он занят… учитывая, что он ни с кем сейчас не видится, и яркого запаха другого омеги на себе не носит. Может, его перепутали с кем-то? Но жаловаться, что его избавили от необходимости отвергать приглашение к ухаживаниям грешно. Так что Минхо пожимает плечами и возвращается к своей учебе. Десять минут спустя на стол рядом с ноутбуком опускается стаканчик пудинга, а на плечи ему наваливается дополнительный вес. Ему не слишком трудно было бы остаться в своем прежнем положении — сидячем с прямой спиной, — но, потакая Джисону, он делает вид, что вес того так сильно давит ему на плечи, что заставляет сгорбиться и наклониться к столу, едва ли не впечатываясь в него лицом. За спиной раздается награда за разыгранную сценку — низкое хихиканье Джисона, после чего тот заканчивает свою приветственную атаку и занимает место рядом с Минхо. — Давно сидишь? — Джисон не смотрит на него, пока достает свои собственные принадлежности из искусственно затертой и состаренной сумки (Минхо искренне не понимал любовь к вещам, которые намеренно отпускают с завода в таком состоянии, будто они на своем веку видели уже немалое, но кто он такой, чтобы спорить). Глаза его при этом остаются острыми, оценивая окружающую обстановку, и нос несколько раз дергается, собираясь в складки в попытках вдохнуть все витающие в воздухе запахи, прежде чем все-таки расслабиться. — Где-то… полчаса, может? — Минхо тянется открыть принесенный пудинг, похлопывая носком ботинка по кроссовку Джисона в выражении благодарности. — Так что после того, как я закончу и уйду, ты должен будешь остаться еще на полчаса минимум. Никаких оправданий и увиливания от учебы. Тесты на носу. Джисон подпинывает его в лодыжку в ответ. — Хе-е-е-он… @@@ — Ты не видел мою толстовку? — спрашивает Минхо Чонина. Он сейчас по пояс зарыт в свою сторону шкафа и не видит выражения лица младшего альфы, но знает, что оно скривилось в неудовольствии. — Откуда мне знать, где твоя толстовка, хен? Разве не ты среди нас двоих должен быть старшим, организованным и держать все под контролем? Минхо не может закатить глаза, даже если бы хотел. Как не устает повторять Чан, это его вина, что Чонин “растет таким”. Он так на него влияет как авторитетная фигура старшего альфы тире соседа тире примера для подражания или что-то такое. В любом случае, даже если так, Минхо гордится, каким Чонин вырос. Он проделал хорошую работу. Но иногда приходится пожинать плоды собственных трудов. — Всю следующую неделю на ужин у нас будет простой белый рис с вареной без специй курицей. — Стой, нет. Простите, хенним. Я был неправ, хенним. Я не видел вашу толстовку, хенним. Чонин садится на своей кровати, как примерный ученик сложив руки на коленях, и после каждого прилежно отрапортованного предложения кланяется. Минхо принимает извинения не без капли удовольствия: иногда дети все-таки все еще нуждаются в легких уроках воспитания. Один из которых гласит: не кусай слишком сильно руку, которая спасает тебя от выживания на еде из кафетерия и раменах из круглосуточного. За такой картиной: Чонином, кланяющимся довольно выглядящему Минхо, их и застает Джисон. Он тут же упирает руки в бока и встает рядом с Чонином, смотря на Минхо из-под грозно нахмуренных бровей. — Почему ты заставляешь ребенка извиняться? — требовательно спрашивает он. Чонин, почувствовав поддержку, воспрянул духом и скопировал позу Джисона, тоже уперев руки в бока и выпятив вперед грудь. — Разве так себя ведут с младшими? — Да-да, — важно поддакивает ему Чонин. Видимо, забыл, что Джисона вероятнее на кладбище встретить, чем на кухне, и в случае чего он его продуктовым спасательным кругом не станет. К сожалению для Минхо, он слишком очарован и развеселен их внезапным объединением против него, чтобы продолжать свою линию полусерьезных угроз. — Кто же так сразу с обвинениями бросается, даже не разобравшись в ситуации? — тем не менее куксится он, строя глаза несправедливо пнутой собаки: знает, что Джисон такое выдержать точно не сможет и тут же прибежит утешать. Главное выставить себя наиболее жалостным и несправедливо обвиненным. — Я толстовку свою найти не могу. А он вместо того, чтобы помочь, издевается надо мной. Как и ожидалось, Джисон не может продолжать противостоять дующемуся Минхо, поэтому подходит ближе, уже на ходу отчитывая Чонина: — Чонин, нельзя издеваться над людьми, когда им и так плохо. Я думал, мы воспитали тебя лучше. И вот в одиночестве на своей стороне баррикады остается уже Чонин. Что сказать, способностью переобуваться все находящиеся в этой комнате обладают немалой. Чонин, поняв, что угроза лишения вкусных ужинов успешно пролетела мимо него, не исполнившись, разводит руками, не выглядя слишком уж раскаивающимся. И все-таки, потому что глубоко в сердце он все еще хороший человек, спрашивает: — Как она выглядела хотя бы, толстовка эта? Минхо уже поворачивается обратно к шкафу, хоть и сомневается, что искомая вещь внезапно материализуется на полках, и отвечает: — Синяя. С облаками и котами на облаках. Там капюшон еще был. — Синяя с кото-облаками… Погоди… Мне кажется или… Да я ведь видел ее недавно. Я знаю, где… За спиной раздаются стук, шум ткани и нечленораздельные звуки умирающего кита. Минхо резко оборачивается и становится свидетелем того, как Джисон, взяв голову Чонина в захват, который выглядит… совсем немного более крепким, чем необходимо, судя по сдавленным звукам, которые альфа издает, треплет младшего по крашеным волосам в жесте умиленной, хоть и немного агрессивной, ласки. И приговаривает: — Ты стал уже таким большим, Чонин-а, и хорошим, все-таки твое сердце не выдержало и ты решил помочь хену найти его толстовку. Все-таки мы хорошо тебя воспитали. — Джисон, мне кажется, ты его сейчас задушишь. Чонин выбирается из хватки Джисона полностью взъерошенным, полузадушенным красным воробушком, и бормочет что-то о том, что живет в абьюзивном доме, и “его психотерапевт узнает об этом”. — Ты что-то говорил о толстовке? — Я думаю, он имел в виду, что видел ее на тебе недавно и понял, о чем ты говоришь, хен, — вклинивается Джисон, не давая переводящему дух Чонину шанса ответить. — Я тоже ее припоминаю. Думаю, она точно затерялась где-то здесь, или, может, ты оставил ее в комнате у кого-то из нас. Если хочешь, потом спросим в чате, или я помогу тебе ее поискать, когда вернемся. А сейчас, может, пока отложим и пойдем? Не хотелось бы опаздывать. Джисон берет Минхо за руку и тянет за собой к выходу. Минхо, конечно, следует за ним. Чонин бревном валится обратно на свою кровать, не прекращая сварливо бормотать что-то о том, что “ему недостаточно платят за то, чтобы он мирился со всем этим”. Возвращаясь, Минхо приносит ему клубничное молоко и пачку чипсов — передачку от Джисона. Чонин предложение мира принимает, хоть и качает головой с таким выражением, будто ему есть, что сказать. — Так ты знаешь, где моя толстовка? Чонин несколько секунд смотрит на него, прежде чем открыть пачку чипсов, зачерпнуть их горстью и набить себе в рот. — Я знаю только, где видел ее в последний раз. Но судя по тому, что ты не можешь ее найти, ее там уже нет. Минхо со вздохом закрывает дверцу шкафа. @@@ Студенты — это вчерашние подростки, а кто-то вообще может сказать, что любовь к сплетничеству это врожденная черта большинства человечества и ни в каком возрасте от нее не избавиться. Эти все объяснения ведут к следующей вещи — сегодня на обеде столовая гудит одной и той же сплетней. — Да не в туалете это даже было! Прямо в коридоре, представляешь? — О, нет, они не собирались останавливаться. Я бы посмотрел, во что это вылилось, но профессор подоспел невовремя… — Все за секунды произошло, я даже понять не успел! Как в фильмах, прикинь? Альфа наклонился к нему, он дал обнюхать себя, а потом наклонился к его запаховой железе на шее в ответ! И через секунду они уже у стены, целуются… — Никогда бы не подумал, что буду слушать, как все вокруг обсуждают акт половой несдержанности так, будто это верх романтики покруче Титаника, — сухо комментирует Сынмин. Феликс рядом с ним зубасто улыбается: — Если все по обоюдному, то почему нет? Да, конечно, что они сразу к делу в коридоре приступили — такое себе, но когда еще можно будет провести так брачный сезон, если не в этом возрасте? Им — уникальный опыт, нам — повод пошуметь, все в плюсе. — Ага, а бедному профессору Чхве — инфаркт, — смеется Чанбин. — Я думаю, ему больше всего понравилось то, что он увидел, — подмигивает Феликс, вызывая коллективный стон за столом. — Я просто радуюсь, что меня не было в тот момент там. Как представлю, какой это был мощный всплеск феромонов, у меня уже голова взрываться начинает. — Хенджин прижимает к упомянутой голове ладонь и мелко вздрагивает от самих представлений о том, каково бы ему пришлось. В общем, университет гудит. Для кого-то произошедшее — повод осудить, для кого-то — пообсуждать, а для кого-то — побуждение провести брачный сезон так же буйно. Для Минхо это очередной повод для беспокойства. Он наклоняется ближе к Джисону и вполголоса говорит ему: — Я все хотел спросить: тебя… достают в последнее время? Я знаю, что некоторые могут быть слишком настойчивыми. Если тебе будет нужна помощь — скажи. Джисон мило улыбается и палочками подносит к губам Минхо кусочек мяса из своего супа. Выглядит заботливо, но на самом деле Джисону не нравятся слишком жирные куски свинины, если только они не обжаренные, так что Минхо послушно открывает рот, играя роль утилизатора отварного свиного мяса из супа. — Спасибо за предложение. Ты же знаешь, если вдруг что — я по любому поводу к тебе обращусь. — Эти слова распространяют тепло по животу Минхо. Ему нравится осознавать, что Джисон и так видит его как кого-то, к кому можно и нужно обратиться за помощью. — Но брачный сезон не сильно меня донимает в этот раз, так что у меня все в порядке. Джисон придумал способ исключиться из брачного сезона В этот раз, подпитанное обсуждаемым со всех сторон инцидентом, зудение под кожей не хочет замолкать так просто. Они заканчивают с обедом и прощаются, прежде чем разойтись по своим делам. Хенджин берет Сынмина под руку, бормоча что-то про то, что ему нужен щит: в ближайшую неделю он будет опасаться каждого коридора и того, какой взрыв феромонов может в них произойти. Минхо на автомате следует за Джисоном, провожая его до нужной аудитории. Джисон бросает на него мимолетный взгляд и улыбается уголком губ, но ничего не говорит: только протягивает руку, и они с Минхо цепляются мизинцами. — Феликс сказал, что ты “придумал способ” отстраниться от брачного сезона, — ни с того ни с сего говорит Минхо, когда нужная дверь уже маячит в конце коридора. — Но не сказал, что именно ты придумал. Что это? Джисон останавливается и поворачивается к нему лицом, беря обе его руки в свои и ободряюще их сжимая. — Я понимаю, что ты переживаешь, хен, но ты действительно был бы первым, кто узнал, что меня что-то беспокоит или бесит. Ты же знаешь, я не могу держать ничего в себе, — Джисон корчит гримасу, но Минхо не успевает перебить его, чтобы вставить, что он и не должен ничего замалчивать. — А что касается способа… то ничего особенного в нем нет. Скажем так, я просто заранее сказал всем близлежащим заинтересованным, что со мной ловить нечего, я в этом брачном сезоне участвовать не буду и мне можно ничего не предлагать. Минхо обдумывает его слова. Честно говоря, вариант, что можно просто сказать, что ты не заинтересован в брачном сезоне, как-то не приходил ему в голову. Его волк автоматом решил и пытался убедить его в том, что если Джисон “исключился”, это значит, что он… Он стряхивает эту мысль. Теперь, к своему подсознательному облегчению, он окончательно знает, что она не оправдана. Настроение само по себе слегка повышается. Минхо не совсем понимает, скольким людям вокруг себя Джисон сказал о том, что его в брачный сезон трогать не стоит и что он в предложениях не заинтересован, и разнеслось ли это дальше как сарафанное радио и как все умудрилось сработать настолько хорошо, чтобы никто отчаянный или самонадеянный не попытал все-таки удачу с омегой, но, хей! Он не жалуется! Если это произошло и сработало — а Джисон говорит ему, что сработало, а если Джисон говорит, то Минхо ему верит, — значит, надо радоваться, что оно сработало, а не погружаться в детали того, почему оно сработало. Обмозговав все это, Минхо наконец торжественно кивает, показывая, что объяснение его устраивает. Джисон, терпеливо ожидавший вердикта, солнечно улыбается ему и тычет в бок на прощание. — Иди, а то опоздаешь. — После пар буду ждать тебя в том кафе. — Может, в этот раз не будешь спешить и дашь мне прийти первым? Не ты ли постоянно говоришь, что настала моя очередь платить? Они оба знают, что Джисон не будет использовать свою карту, когда Минхо рядом с ним. @@@ Минхо с торжествующим кличем выныривает из глубин шкафа. Он демонстрирует подскочившему от этого звука Чонина синюю толстовку. — Нашлась! Чонин с тяжелым вздохом отворачивается обратно. — Ура, наверное. Хотя кричать так, будто у тебя там обнаружился сам Христофор Колумб было не обязательно, у меня чуть сердце из груди не выскочило. Минхо разворачивает толстовку, чтобы увериться, что она та самая, хотя и так уже знает это. От развернувшейся ткани на него веет легким нейтральным запахом, какой бывает у вещи после стирки. Странно. Обычно, постирав вещи, он раскладывает их в давно привычном порядке на полки, поэтому с трудом может представить, что не смог бы найти ее в шкафу, если бы она была свежепостиранной. — Странно только, что она в шкафу оказалась. Я уверен, что еще тогда все просмотрел. Чонин даже не отрывается от своего телефона: — Джисон принес, пока тебя не было. Сказал, что нашел ее в комнате Чанбина и Чана, уволок, постирал и подкинул к тебе. Что-то там плел про тайную фею, хотя я сказал ему, что в тихую ничего провернуть не получится, потому ты в таких вещах педант и не купишься, что она там все это время лежала. Минхо давит нежную улыбку от мыслей о проделках Джисона. Он не находит его скрытность странной: вполне в его стиле сделать что-то хорошее между делом, не привлекая к этому внимания. Он вытаскивает Минхо развеяться, когда тот в этом нуждается, но сам этого не осознает. Всегда первым подхватывает идеи Минхо, даже если они откровенно абсурдны и невыполнимы. В своей прогрессирующей зависимости от пудинга Минхо тоже винит вот такие между делом жесты Джисона. Неизвестно для самого Минхо, Чонин наблюдает за ним одним глазом, выглядывая из-за экрана телефона, а потом качает головой и бормочет себе под нос что-то похожее на “реально купился”. — Кстати говоря, изначально же я за другим сюда полез. Не могу теперь найти ту серую толстовку… Чонин отбрасывает телефон в сторону и очень громко стонет, заглушая собственный стон прижатой к голове подушкой. — Я не могу, — глухо звучит его голос из самостоятельно сделанной ловушки. — Не могу больше за этим наблюдать. Минхо оставляет его страдать в одиночестве. Опять, наверное, какой-то из его любимых стримеров, как там сейчас говорят… безбожно слил катку? Или что-то такое. Ох уж эта молодежь и их увлечения… @@@ — О, — красноречиво говорит Минхо. — Моя куртка. Джисон осматривает себя, в процессе натягивая рукава себе на ладони. У Минхо абсолютно нормальная реакция на то, как рукава его куртки способны закрывать руки Джисона вплоть до пальцев. Поверьте на слово. — Да, ты как-то раз мне ее дал, помнишь? Она такая теплая и удобная оказалась, я сам не заметил, как стал ее носить иногда. Я могу пойти переодеться, а ее тебе отдать. Минхо останавливает его от возможных поползновений обратно в сторону общежития за шлевку на джинсах. — Я ничего такого не говорил. — А, тогда ты просто делился наблюдением? — Взгляд Джисона становится лукавым. — Или был удивлен увидеть свою куртку, потому что уже забыл, куда ее дел? Ты умудрился и ее на пару с толстовками потерять, хен? Не помнишь, кому раздаешь свои вещи? Знаешь, это почти что ранит мои чувства. Минхо в ответ сверлит Джисона тем-самым-не-мигающим-взглядом, который Чанбин, ворча, называет маньячным, а все остальные — слегка слишком интенсивным. Это для Минхо альтернатива необходимости объяснять свои настоящие мысли, а не те, какие Джисон там себе напридумывал. Минхо, раздающий свою одежду? — Не говори глупостей, — говорит он в итоге. — И куртку оставь пока себе. На улице холодно. Учитывая, что все твои ремни свою прямую функцию не выполняют, должно же быть хоть что-то, что спасет твою поясницу от продувания. И полуосуждающе дернув Джисона за шлевку низко сидящих джинсов в подтверждение своих слов, за нее же начинает тянуть омегу за собой, по дороге в сторону автобусной остановки, где они должны встретиться с другими и поехать в боулинг. Джисон смеется. @@@ Как бы то ни было, брачный период в той или иной степени влияет на всех половозрелых волков, независимо от того, ищешь ли ты активно пару, участвуешь ли в игре запахов и ритуалов ухаживаний, или предпочитаешь держаться от них на расстоянии. Потому что общая атмосфера повышенного содержания феромонов в воздухе так или иначе заставляет что альф, что омег, что даже бет чувствовать себя более напряженными, более чувствительными и восприимчивыми к внешним раздражителям. И у Минхо это напряжение внутри, как оказалось, так или иначе тоже было. Камешек за камешком наслаивалось и зрело, тонко звенело от усилий смотреть сквозь него. Пока в один момент не сорвалось и не покатилось с неприглядным грохотом, утягивая за собой его способность мыслить ясно. — Ты так никого себе и не нашел? Да ладно! Гонишь, что ли? Брачный сезон уже скоро закончится, а ты даже развлечься как следует не успел?! Минхо снимает с рук перчатки без пальцев, закончив с последним подходом на сегодня. Находит коврик и расстилает его в углу зала, приступив к своей заминке. Садится в позу лотоса и растягивает шею, прикрыв глаза. Боль в мышцах после тренировки придет позже, а сейчас по телу разливается приятная, утяжеленная усталость, а по голове — блаженная пустота, прерываемая только голосами двух зеленых еще альф, страхующих друг друга на скамье для жима недалеко от него. — Да-да, давай, сыпь мне соль на рану, — ворчит второй голос. Его запах досадливыми нотами щекочет нос Минхо, но предъявлять кому-то за то, что не слишком следят за своим запахом в зале из всех мест — пустая затея. Сюда приходят как раз для того, чтобы выплеснуть все эмоции и не отравлять ими другие помещения. Или по крайней мере не так отравлять. Минхо с детства отличался хорошим контролем над своим запахом. Сильные эмоции редко когда отражались в нем, что вызывало у других сложности во взаимодействии с ним: люди слишком привыкли полагаться на свой нос при считывании состояния собеседника, а эмоции Минхо было трудно прочитать. Он почти всегда пах одинаково легко, приятно и ровно. Только в совсем крайних ситуациях, когда испытываемая эмоция была настолько сильна, что перетягивала на себя абсолютно все его внимание — будь это радость, эйфория, раздражение или злость, — его контроль мог дрогнуть или пошатнуться, пропуская в запах эхо испытываемых чувств. Их разбавленную версию. Быть открытым и давать другим волкам считывать свои эмоции Минхо пришлось учиться. Он позволял это семье, близким, и своей стае, которую обрел в университете. И все равно даже так никто не ощущал на себе полную волну его чувств и настроений через запах, потому что крышка никогда не была отвинчена до конца. — И вообще, не то чтобы мне совсем ничего не перепало, — хохлится один из альф. Минхо слишком лень открывать глаза, чтобы привязать к их голосам лица. Он заканчивает с растяжкой верхней части тела и поочередно наклоняется к ногам, чувствуя, как ноют от статического напряжения мышцы и связки. — Просто… не от тех, от кого хотелось бы. Его друг поддерживающе мычит. — Точно, там же было несколько омег, с которыми ты хотел в первую очередь попробовать. И что, все отказали? Я помню, там был тот парень Тэхен с соседнего потока, и из твоего тот милый омега с классной задницей… Как его звали? Хан? — Хм? А. Ты про Джисона. Глаза Минхо распахиваются. — Он симпатичный, но его стая практически всегда рядом с ним. А когда все-таки нет, то я… Оба парня заходятся в кашле, потому что в горло им будто внезапно насыпали жалящего перца. Минхо поджарой тенью стоит за их спинами. Глаза одного из обернувшихся альф расширяются, и он рефлекторно отшатывается. — Повтори, — еле разлепляя губы, велит Минхо. — Что ты сейчас сказал. Про Хана. Худощавый альфа, сетовавший на свои любовные неудачи, продолжая кашлять и моргать слезящимися глазами, быстро выставляет перед собой руки ладонями вперед в жесте капитуляции. — Успокойся, успокойся! Я к нему даже не подошел, я понял, что он занят! С каждым новым сказанным словом мышцы Минхо все сильнее напрягаются, все сильнее дрожат от невероятного давления. Первое действие, которое он совершит, сдавшись под этим давлением, по своей ударной силе и волне следующей за ним отдачи будет слишком опасным. На шее у Минхо начинает биться жилка. — Что значит занят. — Он делает один шаг вперед, и друг незадачливого Ромео пятится, оставляя его один на один внезапно выросшим из ниоткуда воплощением едва сдерживаемой силы, накаленных нервов. — Что значит “занят”? Объясни. @@@ Растущая внутри Минхо шкала не замечаемого невооруженным глазом напряжения настигла своего пика, прошагала все красные зоны. А потом взорвалась практически незаметно, со звуком не громче короткого звона струны гитары, когда та рвется. Он не помнит, как вышел из зала, пересек кампус и оказался в районе общежитий. Он не принял душ после тренировки. Может, из-за этого каждый встречающийся ему волк либо шарахается прочь, либо оборачивается ему вслед. Или может потому что он выглядит так, будто убил кого-то и идет за следующей жертвой. На пути перед ним материализуется низкий омега. Он выставляет поперек груди Минхо руку, и альфа резко тормозит, не позволяя себе впечататься в нее. Омега не выглядит испуганным, вставая перед пахнущим горьким смрадом альфой живой преградой и категорично скрещивая руки на груди. — Дальше по коридору общежитие омег. Альфе в таком состоянии вход в него запрещен. Уйди по-хорошему. Альфа перед ним — практически на полторы головы выше, в черном рашгарде, четко очерчивающим все линии тренированных мышц, с глазами, горящими неконтролируемым ярко-красным цветом мании, с линией челюсти, напряженной настолько, что она выглядит почти болезненно — несколько секунд стоит на месте, а потом молча кланяется омеге в знак извинения, разворачивается и уходит. Омега продолжает стойко держаться с каменным лицом до тех пор, пока за альфой не хлопает входная дверь, а сразу после этого смахивает со лба воображаемый пот и не может удержаться от свиста: — Матерь божья, какой же готовый убивать секс на ножках… Кому-то либо очень повезло, либо очень не повезло. @@@ Холодный мартовский воздух атакует со всех сторон, но у него не получается ни снизить температуру тела Минхо, ни избавить его голову от застилающего ее тумана. Навернув несколько кругов вокруг здания общежития, он достает телефон. — Привет. — Не дав собеседнику ответить, он сразу спрашивает. — Он с тобой? Где вы сейчас. Выслушав, кивает. — После этого какие планы? Пойдете куда-то еще? Получив ответ и несколько тут же прилетевших в его сторону встречных вопросов, Минхо, игнорируя их, сжато бросает короткое: — Я понял. Спасибо. Хорошо вам провести время. Протестующий голос Феликса еще кричит ему что-то в ухо, когда он кладет трубку. @@@ Джисон в спешке заходит в комнату двух альф, на ходу стаскивая с себя куртку, и едва не спотыкается на пороге. Его глаза тут же удивленно округляются, нос при этом продолжает работать на пределе своих возможностей, с шумом втягивая в легкие воздух настолько густой, что он ощущается почти разреженным, лишенным кислорода. Все, что в нем остается — это тяжелый, удушающий запах Минхо. Чонина нигде не видно. — Хен. — Джисон спинывает с ног второй ботинок, не глядя, куда он приземляется, и торопливо проходит вглубь комнаты. — Что случилось? Феликс так и не объяснил ничего, но сказал, что ты искал меня, и что по ощущениям ты был “в минуте от того, чтобы регрессировать обратно к предкам и начать общаться воем и рычанием”. Что произошло? Минхо сидит в своем ортопедическом кресле — подарок от стаи на последний день рождения, — спиной к двери. Высокая спинка не позволяет Джисону увидеть даже его макушки. Омега замирает в двух шагах от кресла, как ожидающий аудиенции проситель. Несмотря на удушающую густоту запаха Минхо, Джисон его не боится: он мог бы схватиться за ручку кресла и силой развернуть альфу к себе, если бы захотел. Но беспокойство вынуждает его оставаться на месте и ждать дальнейших действий Минхо. Джисон полон уверенности, что несмотря на степень своей мрачности Минхо для него не угроза. Беспокойство в нем не за себя, но за альфу: Джисон никогда до этого раньше не мог почувствовать столько эмоций такой силы через запах Минхо. Крышка никогда не была откручена настолько сильно. Спустя некоторое время Минхо медленно разворачивается. Руки его туго скрещены на груди. Джисону в голову некстати приходит сравнение со смирительной рубашкой. Прежде чем сказать что-то, Минхо долго осматривает его пристальным взглядом кирпичных глаз. В них уже нет такого же пожара, как полчаса назад, когда Минхо едва не вломился в общежитие омег, но тлеющие угли обжигают по-прежнему сильно, смешивают в его радужке красное присутствие его волка и привычно карие человека. У Джисона идут мурашки по коже. — Джисон-и. — Голос Минхо, как и всегда, когда он говорит с Джисоном или о Джисоне, мягкий, практически просящий. Но линия челюсти остается болезненно напряженной. Будто он не рискует дать себе расслабиться. Джисон ободряюще кивает ему в ответ, подходя на полшага ближе и протягивая к застывшему хищнику руки. — Я здесь. Для чего ты меня искал? Что случилось? — Джисон-и, — снова повторяет Минхо. Он делает один большой, глубокий, очень глубокий вдох, и уголок рта его едва заметно дергается от полученной информации. Глаза Минхо слегка округляются в удивлении, и он несколько раз подряд быстро моргает, словно получив совсем не тот результат, который ожидал, сбился с мыслей и своего настроя. — Это… моя толстовка? Несколько градусов накала сразу же покидают комнату. Разговор неожиданно берет совсем не то направление, и Джисон опешивает, застывая с наполовину протянутыми к Минхо руками. Он опускает взгляд на серую толстовку, которая на нем надета, будто видит ее в первый раз, и нервно одергивает край вниз. — А. Ну, думаю, да. Взгляд Минхо фокусируется на том, как пальцы Джисона выглядывают из-под длинных рукавов. — Я как раз искал ее недавно. Все никак не мог найти или вспомнить, куда дел. Глаза Джисона несколько секунд воровато бегают по комнате. — Хен, — в конце концов ноет он, зная, что это непобедимое оружие. — Ты правда об этом хочешь поговорить сейчас? Ты так и не сказал мне, что произошло, а я вообще-то тоже волнуюсь. Это словно возвращает Минхо с небес на землю, напоминает ему о чем-то, и его посветлевший было взгляд снова становится непривычно тяжелым, а верхняя губа приподнимается из-за намека на оскал, который у него не получается сдержать. — Я сегодня услышал кое-что, пока был в спортзале. — О-о-о, новые интересные слухи? — Джисон играет бровями. — Такое мы любим, но сейчас не время… — Они говорили о тебе. — Они встречаются взглядами. — Двое альф. Один сказал, что хотел к тебе подойти. Предложить ухаживания, или что там у него на уме вероятнее было, — голос Минхо, произносящий каждое слово скованно и отрывисто, срывается в низкое шипение. — Но не стал, потому что понял, что ты занят. Глаза Джисона расширяются, и в любой другой ситуации это выглядело бы комично. В любой другой ситуации Минхо бы с веселой нежностью наблюдал за его экспрессивностью, но прямо сейчас он не может найти в себе сил на это. Все силы уходят на борьбу с бушующим внутри пожаром, с нарастающим звоном в ушах, с почти истеричным завыванием его волка. Так вот как ощущается полноразмерная ревность. Сглатывая наполнившую рот слюну, которая на вкус как яд, Минхо продолжает: — Занят, так как ты носил одежду альфы. Пах им. Так, что другого вывода сделать было нельзя: ты занят. Джисон стонет и закрывает горящее лицо руками. — Джисон, — зовет его Минхо. — Джисон-а. По ощущениям, если он сейчас не получит ответы, то умрет. Но Джисон мотает головой, все еще закрывая лицо руками, и отходит на несколько шагов назад. Он натыкается ногами на кровать Минхо и падает на нее спиной вперед. — Нет, — хнычет он глухо. — Не говори ничего. Это так стыдно, боже. Совсем немного же осталось и все могло закончиться, у кого там такой длинный язык оказался?! Яд вместе со слюной спускается вниз по пищеводу Минхо, попадает в бушующий там огонь и начинает обжигать уже болезненно. Брови Минхо заламываются. — Джисон, почему ты ничего не сказал мне? Ты обещал, что всегда расскажешь, если тебя что-то беспокоит. Но я думал, что это распространяется и на другие вещи. Ты нашел себе альфу и даже ничего не сказал мне. Пауза. Джисон, до этого катающийся по кровати в своем бессильном смущении, замирает, как поставленный на эту самую паузу, а потом изворачивается так, чтобы иметь возможность неверяще посмотреть на Минхо одним глазом сквозь раздвинутые пальцы. Волнение в Минхо достигает своего максимума, и он подскакивает на ноги, начиная ходить из стороны в сторону. Слова вылетают из него смазано, всплесками с помехами работающего фонтана — он не привык так явно говорить о своих чувствах, и у него даже не было времени толком подумать о них. — Я просто не понимаю, как и когда это произошло, потому что я никогда не чуял никого на тебе, но они сказали, что от тебя очевидно пахло альфой, и я просто… Даже сейчас от тебя пахнет только тобой и- мной, из-за толстовки, видимо, и это так сильно путает мне мысли, что я даже… Конечно, возможно, это не мое дело, с кем ты видишься и кого решил сделать своим альфой в брачный период, но я думал, что мы достаточно близки, чтобы… — Хен. — Джисон наконец находит в себе достаточно сил, чтобы сесть прямо и твердо обрубить начинающий выходить из-под контроля поток мыслей альфы. — Минхо. Ты самый внимательный, остроумный и смышленный человек из всех, кого я знаю. Но прямо сейчас ты еще и самый тупой человек из всех, кого я знаю. Минхо таращится на него с приоткрытым ртом, бесцеремонно прерванный посреди своей праведной исповеди, и быстро моргает много раз подряд, как всегда, когда сбит с толку. Джисон продолжает: — Какой альфа в тайне, хен? Ты думаешь, я бы скрыл такое от тебя, от стаи? Да и что я в принципе просто так ни с того ни с сего захочу кого-то непонятного? — Но я слышал… — О боже, — Джисон снова накрывает розовые щеки ладонями и сгибается в три погибели, скукоживаясь под одолевающими его эмоциями. — Не могу поверить, что ты все-таки заставишь меня это сказать. Но другого выхода нет. Вышедший из-под контроля впервые за все время, что они знакомы, запах Минхо, его мелькающие между красным и коричневым глаза, общее состояние его взбудораженного напряжения говорят Джисону, что в этой ситуации ему не получится выйти сухим из воды и унести свои секреты с собой в могилу. — Не было никакого другого запаха незнакомого тебе альфы. Они чуяли это. — Он разводит руками, показывая себя. — Меня. В твоей одежде. Разгоряченный мозг Минхо пока еще работает на других оборотах и не может сложить два и два. — Тогда откуда… — В твоей одежде, хен, — выразительно повторяет Джисон. Испытываемое им смущение от сказанного уже перетекло розовым цветом на уши, и он выглядит в секунде от того, чтобы самому умереть прямо на месте. — Или ты успел пройти операцию по смене пола, пока я не знал? Челюсть Минхо сначала отвисает, и на секунду Джисон боится, что сломал его. Еще какое-то время, кажущееся вечностью, он загружается, раз за разом проигрывая в голове вводные данные и пытаясь прийти к единственно верному выводу. А потом на всем его лице наконец-то отражается понимание, и рот захлопывается с громким клацаньем зубов. — Ты ходил в моей одежде? Джисон скрещивает руки на груди, но вытащенные на обозрение факты уже не скроешь. Взгляд Минхо скользит по толстовке — его толстовке, надетой на Джисона, и в грудь его сотрясает что-то, подозрительно похожее на урчание. — Все это время? Тяжелый, заполняющий все пространство комнаты запах альфы не рассеивается ни на мгновение. Но в нем происходит неуловимое изменение. По спине Джисона пробегает жар. Хорошо бы, если б от страха. — Не все это время, — бубнит Джисон. Его уши все еще горят ярко-красным, соревнуясь в яркости с тем оттенком, который принимает его кожа от нескольких банок пива. Этот способ заставить его покраснеть Минхо нравится больше. — В основном в те дни, когда мы не виделись… когда я ходил куда-то без тебя или учился в дальних корпусах. Потому что в такие моменты шанс наткнуться на кого-то очень жаждущего показать свой интерес был очень велик. А это решало проблему — мало кто стремится подойти к омеге, от которого пахнет альфой, особенно на территории кампуса, где тебя и так многие знают. В этом, в принципе, и заключался мой способ с наименьшими потерями не участвовать в брачном сезоне, сразу показать свою незаинтересованность. — Джисон шумно делает глубокий вдох, задерживает дыхание и также шумно выдыхает. Смущение прокралось даже в его запах и в поджавшиеся плечи, но он нашел в себе силы поделиться всем до конца. — Вот и все. Доволен? Это успокоило тебя? Но у Минхо, смотрящего на него масляно сверкающими глазами, на протяжении всего признания мысль в голове была только одна. Она билась обо все углы и окна, как пойманная в ловушку летучая мышь, рушила все каркасы и основания, из которых могли бы попытаться родиться любые другие мысли. — Ты носил мою одежду, чтобы показать, что занят. — Хен! — Джисон одергивает его, звуча наполовину возмущенно, наполовину чуть ли не испуганно, но Минхо не сбить с намеченного курса. — Что? — упорствует тот. — Это правда. Ты носил мою одежду, чтобы показать всем остальным альфам, что не заинтересован в их сигналах, что заранее отвергаешь их предложения к ухаживаниям. Потому что уже занят. Мной. Еще секунда и Джисон сгорит со стыда. — Пожалуйста, прекрати это повторять, иначе я сейчас умру. Ты… Не пойми меня неправильно, хен. Здесь нет акцента на то, что это… ты, — голос Джисона дрогнул. Он по-прежнему смотрит мимо Минхо, на стену комнаты, будто там внезапно оказались развешены картины эпохи Возрождения, о которых он ранее не знал. — Просто ты близкий мне альфа и, конечно, когда такая идея по спасению от повышенного внимания пришла мне в голову, я в первую очередь подумал о тебе. Никакого двойного дна. — Ах, вот как. Я понимаю. — Минхо улыбается, но в остроте этой улыбки таится опасность. — То есть с таким же успехом, как ты воровал мои вещи, чтобы надеть на себя мой запах, ты мог бы воровать вещи Чанбина или Чана. И делать вид, что занят ты кем-то из них. Я правильно понимаю? Джисон поджимает губы и несколько секунд колеблется, но в конце концов коротко кивает. — Хмм, — Минхо постукивает пальцем по нижней губе в раздумьях. — Полагаю, это справедливо. Раз уж мы все стая, то должны помогать друг другу, да? Нет ничего такого в том, чтобы раз за разом надевать чужую одежду, давая всем остальным в округе довольно однозначный сигнал. Если так подумать, то кто-то из наших омег тоже мог бы нуждаться в подобном одолжении. Если бы Феликс или Хенджин обратились ко мне с подобной просьбой, я бы не смог им отказать. Запах Джисона портится, начинает ощутимо горчить в воздухе настолько стремительно, что Минхо уже даже не пытается скрыть расползающуюся по его лицу зубастую волчью ухмылку. — Правда ведь? — давит он. — Ведь никакой разницы нет. Запах Джисона хлещет его по щекам своим недовольством. Минхо больше не может терпеть. Секунда — и он оказывается в личном пространстве Джисона. Опрокидывает его спиной на кровать, нависает над ним, держа себя на вытянутых руках, опираясь ладонями по обе стороны от лица омеги. — Правда? — с нажимом повторяет Минхо, наклоняясь настолько сильно, что они едва не касаются кончиками носов. Их дыхания смешиваются в небольшом пространстве. — Раз ты говоришь, что не было акцента на том, что это я. Значит, если какой-нибудь другой омега — не любой, конечно, а тот, кого мы знаем, член стаи, как Феликс или Хенджин. Так вот если они попросят меня о таком, не будет ничего страшного в том, что я соглашусь. Ах да, точно, забыл. — Минхо по-акульи улыбается. — Не “попросят”, а просто сделают. Украдут, можно сказать. — Что ты от меня сейчас хочешь? — взрывается Джисон. Его расширенные глаза раздраженно смотрят на Минхо снизу вверх. В них помехами мелькает золото. Омега Джисона стремится вырваться на поверхность. — Хочешь, чтобы я сказал, что да, для меня было важно, чтобы это был именно ты? Что я не стал бы использовать запах любого другого альфы для этого, даже близкого? Что мне хотелось притвориться, что я занят тобой, что хотел пахнуть тобой, и не по-дружески, не из одолжения или по доброте твоей душевной — поэтому стал делать это за спиной? Это ты хочешь услышать? — Верхняя губа Джисона на секунду поднимается, оголяя его небольшие, смертельно опасные клычки. — И прекращай уже говорить про делающих так же “других омег”, — пискляво передразнивает он, — так, будто умереть не встать как хочешь, чтобы это произошло. Неудовольствие Джисона льется из него неуправляемым потоком, более ясное, чем небо в безоблачный день. Жаль только, что за своим возмущением он не сразу замечает, насколько сладким и интенсивным стал второй заполняющий комнату запах. Следующие слова Минхо больше мурчит, чем произносит: — Вообще я хотел лишь одного. Чтобы ты признал, что это было не по-дружески. Не просто из желания найти защиту, что то, чтобы это был я, имело значение. Потому что это бы значило… что я могу… Джисон издает задушенный, шокированный звук, когда Минхо берет его за запястье и поднимает руку на уровень своих глаз. Сомкнув веки, он оставляет на тыльной стороне ладони омеги поцелуй, а потом прижимается к ней лбом, затем щекой. Вместе с этим ошарашенным вдохом в легкие Джисона забивается запах альфы. Забивается, тут же заполняя собой все: глотку, пищевод, легкие, живот, голову, всю дрожащую грудь и трепещущее в неверии сердце. Запах Минхо настолько силен, настолько ярок и плотен, что Джисон чувствует, как тонет в нем. Минхо только что поцеловал его в ладонь в древнем, сохранившемся только в легендах, старинных песнях и посвященных той эпохе фильмах ритуале. Ритуале Первой встречи. Когда брачный сезон еще не стал в глазах широких масс просто поводом легко спариться, идя на поводу у своих обострившихся гормонов. Когда люди еще больше прислушивались к своим внутренним волкам и чтили их необходимость в выборе пары для себя. Когда ухаживание было ухаживанием в полном смысле этого слова, и когда оно было обязательным этапом перед тем, как волки оглашали перед стаей свое намерение связать себя узами Пары перед ликом Луны. Альфа, обозначая свой интерес в омеге и свое желание начать ухаживать за ним, вставал перед ним на одно колено и брал за руку. Поцелуй — раскрывая свои намерения, в качестве обещания отныне на устах держать только его. Прикосновение лбом — в качестве признания недуга, поразившего голову, оставившего в мыслях только его. Щекой — в просьбе направить по верному пути, пройти путь узнавания вместе, подсказать способ сделать все правильно. Принять или отвергнуть. Прижатая к щеке Минхо ладонь Джисона мелко подрагивает. Он настолько потрясен, настолько перегружен всем внезапно произошедшим, что хочется просто вскочить с места и выбежать на холодный весенний воздух, в чем есть, чтобы крича пробежать по всей территории кампуса. Почувствовать, как холод кусает за щеки и заставляет глаза слезиться. Почувствовать, что он действительно жив и все реальность. Но он не может сейчас этого сделать. Не до того, как… Джисон отнимает свою ладонь от чужого лица. Приподнимается на локте, смыкает глаза, наклоняется вперед — носом прикасается к плечу Минхо. В согласии идти рядом и быть ориентиром. В признании силы и готовности опереться на подставленное плечо. Поднимается чуть выше, прикасаясь губами ко лбу альфы. В признании, что беда по заражению мыслей взаимна. В успокоении, что его волк в своих муках не одинок. Открывает глаза, чуть отстранившись. И мягко подается вперед, соприкасаясь кончиком носа с носом Минхо. В благословении на ухаживания. В готовности открываться в ответ, до тех пор, пока их запахи не будут известны волкам друг друга как свои собственные. Пока они не узнают друг друга как самого себя, и не будут готовы представить свои намерения перед Луной. Запах Минхо взрывается у него на языке сладкой патокой. Крышку сорвало окончательно. От напора запаха нет возможности сбежать или спастись. Джисон и не планировал. Он утонет в нем полностью счастливым. Минхо стукается своим лбом о лоб омеги. Джисон издает что-то среднее между всхлипом и смехом. — Ты такой старомодный. — Тебе нравится это. — Да. Отрицать нет смысла. В мире, где ухаживания остались в самом их приземленном смысле — открыть дверь, сводить в кафе, подарить цветы или взять на себя обязанность озаботится контрацепцией перед свиданием, — обращение Минхо к традициям и обрядам их предков заставляет омегу Джисона сотрясать его грудь от испытываемых эмоций. От чувства, что его видят. Что его хотят — не просто, быстро, прямо сейчас. А трепетно, всеобъемлюще, надолго. Что его желание принадлежать… быть занятым, быть защищенным, желание относиться было встречено таким образом. Что оно получило такой ответ. Что Минхо признается ему в чувствах так. Показывает, что хочет пройти с ним через все этапы ухаживаний и узнавания друг друга — даже если они уже близки настолько, даже если они уже многое друг о друге знают. И что эти ухаживания не будут только ради галочки, ведущими в итоге к спариванию. От одной мысли об этом живот Джисона тянет чем-то невероятно воздушным, приятным. Настолько одурманенный жестом Минхо, Джисон даже не успевает до этого момента мысленно поистерить о том, что он на самом деле означал. — Постой-постой-постой. — Он упирается обеими ладонями в грудь альфы и не удерживается от импульсивного желания на секунду сжать ее сквозь синтетический рашгард. — Ты сейчас получается мне признался! Минхо имеет наглость саркастично поднять на него свою идеальную бровь. — Да, после того, как мы выяснили, что ты весь брачный сезон носил мою одежду, давая всем знать, что ты мой. Джисон от души бьет его по бицепсу. — Прекрати это повторять! — стонет он, отворачиваясь в сторону. Критическая ошибка. Минхо тут же приникает к открывшемуся ему уху губами и вкрадчиво шепчет: — Правда? А мне казалось, тебе должно нравиться слышать это. Что ты занят мной. Тебе же нравилось показывать это все это время. По телу Джисона проходит судорога, и Минхо, находясь так близко к шее омеги, глубоко втягивает тонкой нотой влившееся в его запах возбуждение. — Ты… так непривычно видеть тебя таким. — Джисон тяжело сглатывает и впивается ногтями в спину Минхо, подталкивая его еще немного к себе ближе, заставляя навалиться чуть сильнее. — У меня такое чувство, что меня головой под воду засунули и не отпускают.        — Это все — слишком для тебя?        — Нет, хен. Ты никогда не “слишком” для меня. Только непривычно, и все. На самом деле, я так счастлив, просто растерян. Я не ожидал, что сегодняшний вечер кончится так.        Джисон поворачивает голову, зарываясь носом в волосы Минхо. Губы того все еще прижаты к артерии под ухом омеги. Он едва слышно шепчет прямо в кожу:        — Когда я услышал, как те увальни говорили про тебя, у меня в голове словно переключатель сработал, и все туманом замело. Я знал, что отношусь к тебе не так, как ко всем остальным, но не думал, что намек на то, что ты можешь быть с кем-то другим разгневает моего альфу настолько сильно. — Минхо целует его в шею. — Джисон-а, ты должен знать, что я, видимо, очень ревнивый человек.        У Джисона абсолютно не получается скрыть, как эти слова влияют на него. Он автоматом пытается сжать ноги, чтобы простимулировать растущее между ними возбуждение,        но натыкается, конечно, на нависшего между его ног Минхо. Обхватывает его коленями.        — Я тоже, Минхо, — с тихим дрожащим полувздохом-полусмехом говорит Джисон, пульсируя по ощущениям всем телом от прикосновения губ к своей шее. Его пульс заходится в бешеном ритме прямо под губами альфы. — Если ты вдруг еще не заметил. Поэтому никаких больше упоминаний других омег в таком ключе, с намеком, что они могли быть заняты тобой. Даже близких. Даже членов стаи. Ясно тебе?        По груди Минхо грохотом разносится урчание.        — Ты мой маленький собственник.        Джисон полушутливо щелкает зубами над ухом Минхо и давит ладонью на спину альфы, заставляя его лечь на себя окончательно.        Придавленный весом Минхо к кровати, он ждет момента, когда все начнет ощущаться окончательно реальным. И наслаждается этим ощущением: быть прижатым к Минхо с головы до пят. — Скажи это еще раз, — шепчет Джисон.        — М-м-м?        — Про твоего.        Урчание Минхо становится только громче.        — Ты мой. Но ты и так это знаешь, не так ли? Иначе бы не решился так бесстыдно воровать мои вещи.        Джисон недовольно стонет.        — Ты никогда не перестанешь об этом напоминать, да? И кто сказал, что “бесстыдно”?        — Хочешь сказать, что испытывал жуткие муки совести?        Джисон серьезно кивает, насколько позволяет их текущее положение:        — Конечно. Мне каждый раз было очень стыдно. Хоть прямо сейчас ему награду за артиста года выдавай. Минхо нещадно атакует его бока в приступе щекотки.        — Лгунишка.        Джисон заливается громким смехом, извиваясь на месте и пытаясь лягаться.        — Хен! Хватит! Это покушение! Помогите, убивают!!        Внезапно Минхо оказывается прямо над его лицом, и следующий смеющийся крик застревает у Джисона в горле. На несколько секунд они застывают так, лицом к лицу, дыша практически в унисон. Пальцы Минхо все еще обхватывают голые бока Джисона — толстовка задралась во время их возни, — а пальцы самого Джисона окольцовывают запястья Минхо.        Джисон чувствует, что пульс альфы тоже сходит с ума. Минхо медленно наклоняется, смотря на него сверху вниз своими мерцающими глазами из-под прикрытых век, и сердце Джисона чуть не выскакивает у него через горло, в осознании, что сейчас…        Но Минхо меняет направление, прикасаясь кончиком носа к одной его щеке. Затем к другой. Как волки носом касаются обоих сторон морды своей пары, выражая привязанность.        Жест симпатии и почтения.        — Можно мне тебя…        У Джисона правда сердце трепещет от мыслей о ритуалах их предков и возможности прожить некоторые из них с Минхо. Но прямо сейчас они стоят на пути их первого поцелуя и Джисону не жаль за свое нетерпение и то, что он собирается сделать.        Он хватает альфу за грудки и еще до того, как он успевает закончить вопрос, дергает его вниз. Впечатывает их рты друг в друга.        Минхо издает какой-то сдавленный звук, что-то среднее между воем и рыком, а потом вгрызается в Джисона с остервенелостью голодного хищника, выпущенного на свободу.        Джисон под ним всхлипывает и дрожит, открывает рот шире, позволяя пробраться языком глубже, сосчитать ряды своих зубов. Минхо давит языком на кончик его острого клыка, и их поцелуй окрашивается привкусом его крови. Если бы Джисон стоял, у него бы подкосились ноги. Если бы стоял Минхо, то он бы уже поднял Джисона на руки, держа за бедра, и впечатал спиной в ближайшую стену, не в силах сдерживать бушующего в груди волка и сопротивляться желанию быть ближе.        Когда они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание и прийти в себя, Джисон, дыша через рот, проводит языком по кромке своих зубов, собирая с них привкус крови Минхо. У Минхо екает сердце: Джисон всегда лучше и легче других выносил его интенсивность, не считал ненормальным то, от чего у других могли мурашки пойти по спине. Но, возможно, в некоторых вещах Минхо все-таки стоит притормозить. Некоторые вещи нужно обсудить, чтобы заранее расставить их границы, чтобы не испортить это хрупко нежное, новое, что взорвалось и родилось сегодня между ними.        — Вау, — восхищенно шепчет тем временем Джисон, облизывая еще и губы, словно гонясь за ускользающим вкусом, которого ему мало. Танцующие в его глазах чертята не оставляют Минхо выбора не следовать за ними. — Если бы я знал, что меня ждет такое, я бы стал воровать твои вещи еще полгода назад, и неважно, брачный сезон это был бы или нет.        Минхо абсолютно, невыносимо очарован. Он отдаст Джисону все свои вещи, если потребуется.        И не только вещи.