50 сортов ванили

Гертруда Милфс вошла в пекарню, как будто случайно, но по закону жанра, судьба уже расписала сценарий жирным курсивом. На ней было бежевое пальто цвета «я не старалась, просто идеально выгляжу с утра», а в руках — кофе, который она никогда не допивала, потому что жизнь и так горчит. А потом появился Он. Как инфляция, его невозможно не заметить. Костюм сидел так, будто его шил бог тщеславия и стереотипов. Он посмотрел все пончики в витрине, просто чтобы узнать, как она будет злиться. Потому что влюбился, как только увидел ее шарфик из Зары, когда закрывалась дверь. Ему так надоели модели…одинаковые, пресные.. А она злилась красиво — с тем самым оттенком раздражения, который в ромкомах почему-то считается прелюдией к сексу. — Простите, — сказала она с ноткой унижения, свойственной героиням, у которых ипотека, но глаза цвета утреннего латте. — Это последний. — Забирайте, — ответил он, — я все равно ем только боль. Я очень отличаюсь от всех… Гертруда упала, когда побежала на кухню за новой выпечкой. Сильная рука подняла ее обратно: — Не падай так быстро к моим ногам, девочка. Я холодный и одинокий. — Один пончик без начинки, — произнёс он, словно приказывал рынку акций упасть. Пекарша кивнула, но руки дрожали, как курс евро, и — о ужас — в пакет улетел ванильный пончик. Ванильный, блядь. Через три минуты в зале началась трагедия, достойная греческой мифологии: он кашлял, краснел, хватался за горло и смотрел на неё с такой смесью боли и презрения, будто она лично отменила ему яхту. — У вас… аллергия?! — пискнула она. — На предательство. И на ваниль, — прохрипел он, падая медленно, как его акции после скандала. Она кинулась к нему, в панике крича: — Господи, кто-нибудь, вызовите скорую! А бариста с угла, не отрываясь от телефона, лениво буркнул: — Ну наконец-то хоть что-то интересное в этой дыре. Охранник ввалился в пекарню, как спецназ к леваку. Здоровенный шкаф на двух ногах, с лицом, которое словно лепили из гнева и теста для вареников. На руке — рация, на лице — выражение “я не понимаю, но я злюсь”. — Что здесь происходит?! — проревел он так, будто собирался арестовать кислород. — У него аллергия! — завизжала девушка, показывая на миллиардера, который уже переходил из стадии “краснею” в стадию “позовите нотариуса”. Охранник медленно повернулся к ней, поднял кулак размером с булку и процедил: — Это ты его отравила, да? Ванилью, мать её?! Она отпрянула, зацепив лоток с пончиками, и десяток сладких снарядов разлетелись по полу, как её жизненные перспективы. Один из них, с предательской скоростью, впечатался охраннику в ботинок. Тот посмотрел вниз, потом на неё, потом снова вниз, как человек, впервые столкнувшийся с философией. — Это ты называешь держать удар? — спросил он с искренним самодовольством в голосе.

***

Через полчаса анального наказания кулаком, в подсобке царила мёртвая тишина, нарушаемая только нервным бульканьем кофемашины. Воздух был густой, как стыд после корпоративной вечеринки. Охранник вышел первым — покрасневший, с видом человека, который познал нечто, о чём не рассказывают в суде. За ним появился миллиардер, опираясь на дверной косяк и вытирая кулак салфеткой, в которой лежал тот ванильный пончик, и глядя куда-то в вечность, как ветеран после боя. Все в пекарне притихли. Даже бариста на секунду оторвался от телефона. Миллиардер провёл ладонью по волосам, вдохнул запах ванили и произнёс глухо, с какой-то философской усталостью: — Не попадайся мне тварь. Я узнаю тебя в толпе по походке. Бариста выронил стакан. Охранник кашлянул, будто пытался выбить из памяти последние десять минут. А пекарша стояла, не в силах понять, что именно она испекла: пончики или новый виток любви. — И кофе ему… без сливок, — тихо сказала она, шагая к прилавку, как новорожденный жираф, — и без ванили