My dark knight

Миссия вымотала его, не оставив ни капли сил. Ацуши стоял, вжавшись спиной в холодный бетон полуразрушенного склада, и не мог заставить собственное тело повиноваться простейшим приказам — выпрямиться, шагнуть, просто перестать дрожать. Мелкая, противная дрожь прокатывалась по мышцам, сотрясая плечи, заставляя зубы постукивать. Тигриные ушки, мягкие, белые с аккуратными чёрными полосками, то прижимались к голове, то нервно дёргались, улавливая каждый звук — шорох осыпающейся штукатурки, далёкий гул города, шаги. Хвост безвольно поник, касаясь грязного пола самым кончиком. Вернуть себе человеческий облик не выходило — способность, выплеснув весь резерв во время боя, теперь не откликалась, оставляя Ацуши в этом полузверином, беспомощном состоянии. Ацуши стиснул зубы, чувствуя, как предательская влага собирается в уголках глаз. От бессилия, от едкого, выматывающего стыда, от того, что вот так, в таком жалком виде, его видит именно он. Единственный, перед кем хотелось стоять прямо. Единственный, чьё уважение имело значение. Акутагава ничего не сказал. Чёрное пальто едва колыхнулось, когда он шагнул ближе. В его тёмных глазах не было ни тени привычного презрения. Оценивающий взгляд скользнул по дрожащей фигуре. — Не трать силы, — голос прозвучал ровно. Ацуши моргнул, не успев осознать смысл слов, а земля уже ушла из-под ног. Акутагава подхватил его так легко, будто тот ничего не весил — одна рука легла под колени, вторая обхватила спину, прижимая ближе к неожиданно тёплой груди. Пальто пахло едва уловимым металлом и дождём. Возможно, так пахло спокойствие. Или сила. Он уткнулся носом в изгиб чужой шеи, чувствуя, как горячая кожа чуть пахнет мылом и сигаретным дымом. Дрожь стала понемногу отступать, сменяясь оцепенением. — Куда... — голос сорвался на полушёпот, а уши позорно дёрнулись, прижимаясь к голове от собственной слабости. — Домой. Чёрный автомобиль ждал в переулке. Акутагава опустил его на заднее сиденье с осторожностью, совершенно несвойственной человеку, чьи руки привыкли нести разрушение и смерть. Ремень безопасности защёлкнулся с тихим щелчком, а сверху опустилось тёмное тяжёлое пальто. Ацуши вцепился в край ткани непослушными, всё ещё подрагивающими пальцами и почувствовал, как хвост сам собой обвивает колени. Поездка прошла в почти убаюкивающей тишине. Мерный гул двигателя, мягкое покачивание, тепло от печки. Пару раз он ловил на себе взгляд в зеркале заднего вида — тёмные глаза на мгновение встречались с его собственными и тут же возвращались к дороге. А потом из тени на сиденье выскользнул Расёмон. Он коснулся щеки Ацуши, мягко стерев скатившуюся слезинку, которую он даже не заметил, а затем скользнула выше, бережно поглаживая прижатое тигриное ушко, как касаются лепестков. Ацуши, не выдержав, тихо всхлипнул, зарывшись в пальто с головой. Акутагава подхватил Ацуши на руки, занеся в квартиру. Квартира встретила приглушённым светом единственного торшера и тонким ароматом травяного чая — кажется, Акутагава включал таймер на заварнике ещё до выезда — предусмотрел. Его несли сквозь полумрак коридора, а потом мягко опустили на прохладные, хрустящие свежестью простыни. Ацуши перестал сдерживаться. Слёзы хлынули горячими ручейками по вискам и щекам, давая волю эмоциям. Усталость, скопившаяся за бесконечную неделю. Облегчение от того, что бой окончен. И — главное — пугающая нежность, которую Ацуши чувствовал сейчас в каждом движении, в каждом взгляде. Всё это разом накрыло с головой, и сдержаться не осталось никакой возможности. Он всхлипнул, попытался закрыть лицо ладонями, но чужие пальцы перехватили запястья, мягко отводя руки в стороны, открывая заплаканное, раскрасневшееся лицо. — Посмотри на меня. Голос прозвучал требовательно. Ацуши поднял мокрые ресницы, и дыхание перехватило. Акутагава нависал сверху, опираясь коленом на край кровати. Его зрачки расширились, на скулах проступил румянец, а губы чуть приоткрылись, будто он сдерживал рвущееся наружу рычание. — Твои слёзы... — голос опустился ниже, приобрёл хрипотцу, от которой по позвоночнику Ацуши побежали мурашки. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Не представляешь, как давно я хотел видеть тебя таким открытым, плачущим для меня. Горячие губы дотронулись до мокрой щёки, собирая солёную влагу. Ацуши судорожно вздохнул, чувствуя, как поцелуи спускаются ниже: к уголку губ, к подбородку, к шее. Пальцы Акутагавы скользнули по плечам, сдвигая остатки и без того изорванной рубашки, а Расёмон уже тянулся чёрными лентами от плеч хозяина, деликатно поддевая край ткани и стягивая её вниз, освобождая дрожащее тело от одежды. Ткань футболки бесшумно упала на пол. Джинсы, порванные в бою, расстегнулись под настойчивыми, но аккуратными прикосновениями способности, и вскоре Ацуши лежал на смятых простынях совершенно обнажённый, если не считать мягких ушей и пушистого хвоста, которые теперь нервно подрагивали, выдавая его смущение с головой. Кожа покрылась мурашками. Ацуши попытался прикрыться, скрестить руки на груди, свести колени, но чёрные ленты обвили запястья и развели руки в стороны, фиксируя на кровати. — Не сопротивляйся. Я держу тебя. Расёмон потёк дальше. Пульсирующие ленты скользнули по бёдрам, оплетая их, мягко удерживая разведёнными, подрагивающие ноги. Не сковывая до боли, давая ощущение надёжной защиты. Ацуши чувствовал тепло, идущее от чёрной ткани, её мерную, успокаивающую пульсацию. Хвост расслабленно вытянулся вдоль ноги, перестав метаться, ушки лишь слегка наклонялись вперёд, прислушиваясь к тому, что происходит, ловя каждый звук. — Вот так, — Акутагава коснулся губами кончика тигриного уха, и Ацуши прерывисто выдохнул, чувствуя, как по позвоночнику до самого кончика хвоста рассыпаются горячие искры. — Доверься мне. Полностью. Понял? Ацуши слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Губы скользнули по чувствительной шёрстке ушной раковины, обводя каждый изгиб, заставляя Ацуши беспомощно зажмуриться и выгнуться в путах Расёмона. Хвост метнулся по простыне, но чёрная лента уже обвила и его, успокаивающе поглаживая от основания до самого кончика. Акутагава целовал каждое ушко с мучительной, сводящей с ума неторопливостью, иногда прикусывая самый краешек, иногда проводя языком по внутренней стороне. Тихие всхлипы Ацуши постепенно сменялись прерывистыми, сладкими вздохами, в которых стыд мешался с удовольствием. Затем губы спустились ниже — к груди. Язык обвёл по кругу один сосок. Акутагава играл с чувствительной точкой, то посасывая её, то касаясь самым кончиком языка, то дуя прохладным воздухом на влажную кожу, а пальцы второй руки в это время перебирали шёрстку у основания хвоста — там, где позвонки переходили в гибкое продолжение. Прикосновение отдавались сладкой дрожью в низу живота, заставляя член, до того безвольно лежащий на бедре, начинать приподниматься. — Ах... Рюноскэ... пожалуйста... — Что — пожалуйста? — голос прозвучал с ленцой, и Ацуши почувствовал, как краснеет ещё сильнее. — Скажи словами. Я хочу слышать. — Я... я не могу... — всхлипнул он, отворачиваясь, но лента Расёмона мягко, настойчиво повернула его лицо обратно. — Можешь. Для меня — можешь. Ацуши зажмурился, собирая остатки смелости, и прошептал одними губами: — Пожалуйста... сделай что-нибудь... я больше не могу... Ответом стал одобрительный гул. Чёрная лента Расёмона, более тонкая, чем остальные, скользнула между ягодиц. Ацуши замер на мгновение, перестав дышать, но лента лишь мягко погладила сжатый вход, уже смазанная чем-то прохладным и скользким — когда Акутагава успел подготовиться, оставалось только гадать. — Я растяну тебя, чтобы тебе было только хорошо. Не бойся, — дыхание от горячего шёпота попадало на тигриное ушко. Лента совсем чуть-чуть, проникла лишь самой узкой, заострённой частью. Ацуши закусил губу, ожидая дискомфорта, холода, чего угодно, но ощущалось только тепло и щекотное давление, от которого мышцы начинали подрагивать и расслабляться сами собой. Расёмон неспешно двигался, давая привыкнуть к ощущениям, и с каждым мгновением расширялся так плавно, что боль не возникала — лишь наполненность, от которой темнело в глазах. — Хорошо? — голос Акутагавы прозвучал над самым ухом. — Д-да... — выдохнул Ацуши, чувствуя, как лента внутри него поворачивается, изгибается, подстраиваясь под анатомию, находя чувствительные точки. — Хорошо, — повторил Акутагава уже утвердительно. В его голосе послышалось что-то, похожее на гордость. Лента скользнула глубже, и вдруг — яркая, ослепительная вспышка удовольствия, выбившая из груди громкий стон. Ацуши распахнул глаза, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и шею, грудь, даже живот. Простата. Расёмон нашёл её с пугающей точностью и теперь надавливал — мягко массируя, не ускоряясь, не делая резких движений, просто посылая волны удовольствия одну за другой. — Ты краснеешь, — Акутагава чуть отстранился, чтобы разглядеть его лицо. — Это невероятно красиво. Ты весь горишь. Для меня. Скажи, что для меня. — Для тебя... — прошептал Ацуши, уже не контролируя слова. — Только для тебя... всегда... Лента внутри продолжала двигаться настойчиво растягивая и расширяясь. Ацуши уже сбивался с дыхания, чувствуя, как напряжение скручивается внизу живота горячим узлом. Член приподнялся полностью, исторгая прозрачную каплю смазки. Одна из лент Расёмона тут же плотно обвила его, начиная медленные движения вверх-вниз, вторя ритму той ленты, что была внутри. Двойная стимуляция сводила с ума. — Подожди... — выдохнул Ацуши, сжимая пальцы на чёрных лентах, фиксирующих запястья. — Я хочу... тебя. По-настоящему. Не Расёмона. Пожалуйста... Акутагава замер. Тёмные глаза всмотрелись в лицо Ацуши — раскрасневшееся, мокрое от слёз и пота, с приоткрытыми искусанными губами и совершенно беззащитным, распахнутым выражением, от которого что-то переворачивалось внутри. — Как скажешь. Лента внутри ласково выскользнула, оставляя после себя пустоту и прохладу. Ацуши всхлипнул от потери наполненности, но тут же услышал звук расстёгиваемой молнии, шорох сбрасываемой одежды. Акутагава приподнялся, освобождаясь от мешающих брюк и белья, и вскоре навис над ним — с тёмными прядями, упавшими на влажный лоб, и возбуждённым членом, который прижался к животу Ацуши. Громадный. Нет-нет, не большой — пугающе огромный по сравнению с тем, что только что было внутри. Ацуши сглотнул, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Не бойся, — уголок губ Акутагавы дёрнулся в подобии улыбки. — Я не сделаю тебе больно. Я же обещал. — Я не боюсь, — прошептал Ацуши и сам почти поверил в это. Акутагава наклонился, целуя его в уголок губ. — Скажи, если станет больно. Сразу. Я остановлюсь. Первый толчок. Головка лишь раздвигает растянутые, податливые мышцы. Ацуши застонал сквозь зубы, чувствуя, как его заполняют совсем иначе, чем Расёмоном. На скулах Акутагавы проступили желваки, на лбу выступила испарина. Он пытался. Правда пытался быть нежным. Но когда Ацуши, не выдержав этой мучительной медлительности, подался бёдрами навстречу, издав умоляющий звук, контроль рухнул в одно мгновение. Акутагава толкнулся до самого основания одним сильным движением заполнив его целиком, вытрахивая из Ацуши громкий вскрик и новые, горячие слёзы, брызнувшие из глаз. — Прости... — голос сорвался на хрип, полный искреннего раскаяния. Губы тут же принялись целовать мокрые щёки, веки, трепещущие ресницы, солёные дорожки на висках. — Прости, я не хотел... я не сдержался... прости меня... Расёмон задвигался активнее, компенсируя резкость хозяина — ленты скользнули по животу, по напряжённым бёдрам, поглаживая и успокаивая. Одна лента плотнее обвила член Ацуши, начав плавно, ритмично надрачивать, отвлекая от остаточного дискомфорта, превращая боль в развивающееся возбуждение. Акутагава замер внутри, не двигаясь, давая привыкнуть, безостановочно целуя лоб, скулы, прижатые ушки, кончик носа, подбородок, ямочку между ключицами. — Тише... ты так хорошо меня принял... весь, до конца... мой хороший... Ацуши всхлипнул, чувствуя, как растянутые мышцы постепенно привыкают, резкая боль отступает. — Двигайся... — прошептал он, прикрывая глаза. — Пожалуйста... двигайся... Акутагава выдохнул. Он глубоко входил, почти полностью выходя и снова погружаясь до самого основания с влажным, непристойным звуком. Ленты Расёмона удерживали Ацуши в нужном положении, не давая извиваться слишком сильно, но и не сковывая до дискомфорта, позволяя подаваться бёдрами навстречу, ловя ритм. А потом Ацуши почувствовал это. Рука Акутагавы легла на его живот, чуть надавливая. — Чувствуешь? — голос прозвучал низко, рокоча где-то в груди. — Вот здесь. Каждый раз, когда я вхожу. Я внутри тебя так глубоко, что ты можешь почувствовать меня снаружи. Смотри. Ацуши с трудом опустил взгляд, всё ещё затуманенный слезами, и увидел. На бледной коже живота, чуть ниже пупка, при каждом толчке едва заметно приподнимался небольшой бугорок — член Акутагавы проходил так глубоко, что обозначался изнутри, растягивая до самого предела. Зрелище оказалось настолько постыдным и одновременно ошеломляющим, что Ацуши всхлипнул в голос, не в силах отвести взгляд, и новые, горячие слёзы покатились по вискам, теряясь в волосах. — Я... я чувствую... — голос срывался на всхлипы, слова путались. — Так глубоко... ты так глубоко... я не могу... — Можешь, — Акутагава наклонился, накрывая губами тигриное ухо.— Ты можешь всё. Для меня — всё. Я хочу быть ещё глубже. Хочу, чтобы ты чувствовал меня везде. Хочу заполнить тебя так, чтобы ты никогда не забыл, чей ты. От звука его голоса, вибрацией прошедшего по чувствительной шёрстке, Ацуши выгнулся дугой, насколько позволяли ленты. Он приподнял бёдра Ацуши, меняя угол проникновения, и следующий толчок выбил из груди тигра уже почти высокий вскрик. Простата оказалась под прямым, сокрушительным ударом, и искры удовольствия рассыпались по телу, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а хвост — метаться по простыне в конвульсиях. Расёмон вторил ритму хозяина — лента на члене Ацуши двигалась быстрее, плотнее, жёстче, а другая лента скользнула между ягодиц, поглаживая растянутые, подрагивающие мышцы там, где входил Акутагава, добавляя стимуляции, от которой темнело в глазах. — Рюноскэ... я... я сейчас... я не выдержу... пожалуйста... — Да, — хриплый шёпот над ухом, и губы, прикусывающие краешек уха, посылают новый разряд удовольствия прямо в мозг. — Кончи для меня. Я хочу это видеть. Не сдерживайся. Отдай мне всё. Лента на члене сжалась чуть сильнее, прошлась по всей длине с нажимом, от основания до головки. Крик сорвался с губ Ацуши. Тело содрогнулось в путах Расёмона, выплеснувшись белыми, горячими нитями на собственный живот и грудь. Оргазм накрыл с головой, лишив последних сил, и он обмяк в чёрных лентах, чувствуя, как реальность плывёт, оставляя пульсацию внутри. — Ещё немного... — голос Акутагавы прозвучал напряжённо. Толчки стали быстрее, резче, глубже, вбиваясь в расслабленное, податливое тело с силой, от которой кровать скрипела и билась изголовьем о стену. — Внутрь... — прошептал он едва слышно, одними губами. — Оставь во мне... я хочу... Акутагава кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в изгиб шеи Ацуши, где бешено бился пульс. Несколько бесконечно долгих мгновений Акутагава оставался внутри, тяжело дыша и всё ещё сжимая бёдра Ацуши в побелевших пальцах, а затем неохотно вышел. Ленты Расёмона начали расплетаться, ласково поглаживая напоследок затёкшие запястья и бёдра. Ацуши лежал совершенно обессиленный, не в силах даже открыть глаза полностью, и чувствовал, как его снова подхватывают на руки, прижимая к груди, как нечто бесконечно ценное, хрупкое, что нужно оберегать от всего мира. — Ты был безупречен. — прошептал Акутагава. Ванная наполнилась паром. Акутагава опустил его в тёплую воду, и Ацуши тихо, блаженно застонал — мышцы, ноющие после боя и последовавшим занятием любовью, постепенно расслаблялись, отпуская накопленное напряжение. Вода пахла хвоей. Чужие руки скользили по телу, смывая пот и остатки семени. Тигриные уши и хвост наконец-то исчезли, втянувшись обратно. Акутагава мыл его молча и сосредоточенно, но в его движениях сквозила такая нежность, такое бережное, почти благоговейное отношение, что у Ацуши снова защипало в глазах. Он потянулся к чужому лицу ослабевшей ладонью, коснулся бледной щеки, провёл пальцами по скулам, и Акутагава, чуть помедлив, повернул голову, целуя его пальцы. — Зачем ты... — начал Ацуши, но слова потерялись где-то в горле, так и не оформившись в вопрос. — Потому что ты мой, — просто ответил Акутагава. — А я защищаю то, что моё. Всегда. От всего. Даже от тебя самого. Потом было огромное, пушистое полотенце, тёплое после батареи. Ацуши завернулся в него с наслаждением, чувствуя, как усталость окончательно накрывает его. Идти сам он не мог — ноги подкашивались, голова кружилась — и не пришлось. Акутагава снова взял его на руки, на этот раз бережно укутанного в белый кокон, пахнущий кондиционером для белья, и вынес на кухню. Там, на столе, уже остывал заваренный чай — травяной, с мятой и ромашкой, именно такой, какой Ацуши любил после особенно выматывающих дней. Акутагава опустил его в глубокое кресло, стоящее у окна, с пледом крупной вязки. Ацуши свернулся в кресле калачиком, подтянув колени к груди, всё ещё завёрнутый в полотенце, и принял из рук Акутагавы горячую чашку. Он сделал глоток, и тепло разлилось по телу изнутри. Веки тяжелели с каждой секундой, реальность расплывалась, звуки становились далёкими и неважными. Чашка в руках начала крениться, грозя пролиться на плед. Ацуши уже не заметил, как чёрная лента Расёмона мягко перехватила её, аккуратно извлекла из ослабевших пальцев и поставила на журнальный столик. Свет уличных фонарей проникал сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на бледном, умиротворённом лице Ацуши причудливые, подвижные узоры. Тот уже спал, чуть приоткрыв губы и смешно нахмурившись во сне — видимо, даже в дрёме продолжал о чём-то волноваться, что-то решать. Акутагава сделал шаг вперёд, ступая совершенно бесшумно. Наклонился, опираясь рукой о подлокотник кресла. Губы коснулись тёплого, чуть влажного лба — лёгким, почти невесомым поцелуем. — Я люблю тебя.