Ангел вышел на охоту

***

Букет был огромным. Не просто красивым, а слишком заметным для его маленькой кухни. Подсолнухи стояли плотной жёлтой массой, свежие, тяжёлые, с тёмными сердцевинами и длинными стеблями, перевязанными широкой молочной лентой. Они не выглядели нежными. В них было что-то открытое, упрямое, почти наглое: много света, много жизни, слишком много внимания для обычного утра. Курьер ничего не объяснил. Только поклонился и ушёл. Феликс остался стоять в прихожей с букетом в руках. Первые несколько секунд он просто смотрел на цветы. Потом вдохнул глубже и почувствовал не только запах влажных стеблей и зелени, но и то, что стояло за подарком. Сам факт: кто-то запомнил. Он поставил букет на стол и развернул маленькую карточку. «Самые солнечные цветы — самому красивому мальчику». Подписи не было. Да она и не требовалась. Феликс долго смотрел на эту фразу. Слово «мальчик» должно было раздражать. Он был альфой, взрослым, работал с людьми, которые платили за его лицо и тело. Его давно не нужно было называть так, будто он маленький, послушный и чей-то. Но от Хёнджина это слово не звучало случайно. Оно было выбрано. Феликс взял телефон и сделал снимок. Чуть повернул кадр, чтобы букет выглядел так, словно просто стоял здесь всегда, а не был дорогим, выверенным жестом. Опубликовал сторис без текста. Ответ пришёл почти сразу. «Уже получил?» Феликс улыбнулся краем губ. «Спасибо за букет. Как ты узнал, что я люблю подсолнухи?» Он почти видел, как Хёнджин держит телефон в руке. Не случайно, не между делом. Слишком быстро для человека, который якобы просто отправил цветы и занялся своими делами. «Мы просто на одной волне». Феликс прочитал сообщение дважды. Ложь была аккуратной. Может быть, даже не ложь. Он действительно где-то говорил про подсолнухи: в старом интервью, в коротком вопроснике для журнала, в прямом эфире, где ведущая спросила о любимых цветах между темой моды и аниме. Хёнджин мог найти это за десять минут. Или его помощник мог найти. Неважно. Букет стоял на его столе, занимал половину пространства и делал квартиру странно обжитой. Как будто кто-то поставил в его жизнь яркий предмет и сказал: теперь ты будешь видеть меня каждое утро.

***

На следующий день Феликс сделал ещё одно фото. Без фильтра, в утреннем свете: жёлтые лепестки, окно на заднем плане, край чашки в углу кадра. «Невозможно не улыбнуться, когда просыпаешься с таким видом». Только после публикации он заметил, что пальцы слегка дрожат.

***

Студия была большой, белой и неестественно тихой. Свет падал сверху мягко, сглаживал углы, убирал усталость с лица, делал кожу почти прозрачной и подчёркивал веснушки. Феликс стоял босиком на белом фоне, в рубашке с распахнутым воротом. Ему не нужно было стараться быть красивым. Он умел становиться образом. Умел смотреть так, чтобы человек за камерой решил, будто увидел что-то настоящее. — Чуть больше мягкости, — сказал фотограф. — Представь, что думаешь о чём-то хорошем. Феликс послушно изменил взгляд. И подумал о подсолнухах на кухне. О руке Хёнджина на своём колене в машине. О том, как тот сказал: «Ты красивый, но не в порядке». Не как комплимент. Как вывод. Дверь студии приоткрылась. Ассистент вошёл осторожно, с маленькой коробкой в руках. — Это для вас. Фотограф недовольно выдохнул, но Феликс уже взял коробку. Серая, плотная, дорогая. Внутри лежала подвеска Vivienne Westwood: серебряная, узнаваемая, ровно такая, какие он когда-то рассматривал на экране, когда «Нана» казалась ему не просто аниме, а местом, куда можно временно уйти. Под украшением была карточка. «Милый мальчик должен носить милые вещи». Феликс почувствовал, как в груди стало тесно. Стыд и радость пришли одновременно. Это было неприятно, слишком точно. Как будто кто-то не просто прочитал его интервью, а увидел маленькую часть, которую он сам прятал под слоями взрослой уверенности. После съёмки он сел в машину агентства и надел цепочку сразу. Не стал смотреть в зеркало. И так знал, что она ему идёт. Феликс расстегнул пару пуговиц на рубашке, сделал чёрно-белое селфи в полутени: шея, ключицы, тонкий блеск подвески. Отправил Хёнджину без подписи. Ответа не последовало. Он проверил чат через десять минут. Потом через час. Потом поздно вечером, уже дома, сидя на полу возле кровати. Сообщение осталось непрочитанным.

***

В комнате было темно. За окном шёл тёплый дождь, по стеклу тянулись длинные полосы света от вывесок. Феликс сидел в мягкой футболке, обняв колени, и смотрел на телефон. На шее всё ещё была подвеска. Она касалась кожи каждый раз, когда он менял позу, и это маленькое прикосновение злило сильнее, чем молчание. Он открыл чат и долго смотрел на пустую строку. Потом написал: «Скучаю. Хотел выйти поесть, но мне лень одеваться». Он не стал перечитывать. Просто отправил. Ответ пришёл через минуту. «Я заказал тебе еды. Скоро привезут». Феликс медленно выдохнул. Это было не предложение, а власть, завёрнутая в заботу. «Откуда ты знаешь, чего я хочу?» Он отправил сообщение почти с улыбкой. На самом деле он уже понимал ответ. Хёнджин не угадывал. Он собирал, запоминал, раскладывал по местам. Феликс прошёлся по квартире, поправил плед, переставил кружку на столе, открыл окно. Воздух пах мокрым асфальтом и кофе из соседней кофейни. Он поймал себя на том, что готовит пространство к чужому присутствию, хотя Хёнджин даже не обещал приехать. Скоро позвонили в дверь. Пакетов было пять. Острая курица с рисом. Суши-сет. Чай с тапиокой. Отдельный контейнер с рыбой и овощами, аккуратно уложенными так, будто еда тоже должна была хорошо выглядеть на фотографии. Феликс расставил всё на кухне и какое-то время просто смотрел на пакеты. Еды было слишком много, слишком точно, слишком к месту. Написал: «Хочешь поесть со мной?» Телефон завибрировал почти сразу. «Я не ем остывшую еду». Следом пришла фотография. Нью-Йорк в закате: небоскрёбы, отражение неба в стекле, Хёнджин у окна, снятый со спины. Рубашка чуть сползла с плеч, открывая линию шеи и лопаток. Подписи не было. Феликс долго смотрел на снимок. «Когда ты вернёшься?» Пауза. «В пятницу». «В какую пятницу?» Ответа не было.

***

Прошла неделя. Потом вторая. Никаких подарков, сообщений, случайных реакций на сторис. Фото с подвеской осталось непросмотренным. Дважды Феликс отправлял что-то ещё: ссылку на короткое видео, глупую картинку, которую в другой ситуации отправил бы другу. Всё зависло в непрочитанном.

***

Он стал хуже есть. На съёмках улыбался по команде, но за кадром быстро уставал. Подвеску снял и повесил на зеркало, будто случайно. Каждое утро первым делом видел её в отражении. Ты хотел внимания. Тебе дали. Теперь жди. На пятнадцатый день телефон завибрировал. «Милый мальчик скучал?» Феликс долго смотрел на экран. Не отвечал сразу. Впервые за эти две недели пауза принадлежала ему, и он не хотел отдавать её слишком быстро. Через минуту появилось новое сообщение. «Я завтра буду в городе. Ресторан “Руж”. 19:00. Столик на моё имя». Просто и без вопроса. Феликс знал, что придёт. И это злило его больше всего.

***

Съёмка на следующий день закончилась рано. Фотограф, просматривая кадры, сказал: — Ты выглядишь влюблённым. Феликс ничего не ответил. Некоторые слова становились опаснее, если произнести их вслух. Дома он выбрал пыльно-розовую рубашку, чистые чуть потёртые джинсы и лёгкий парфюм. Не слишком вечерний, не слишком откровенный. Это не было свиданием. Но он готовился так, будто от этой встречи зависело больше, чем следовало. «Руж» встретил его приглушённым шумом голосов, запахом вина и свежего хлеба. Красные кресла в полумраке казались почти бордовыми, белые скатерти слишком чистыми. Феликс пришёл на десять минут раньше, но Хёнджин уже ждал. Хёнджин сидел у окна. Спина прямая, локоть свободно лежит на подлокотнике, пальцы касаются ножки бокала. Чёрная сорочка, тёмно-серый пиджак. Он не смотрел на вход, но Феликс сразу понял: его уже заметили. Феликс подошёл к столику, и где-то под рёбрами неприятно сжалось. Он пришёл на десять минут раньше. Не опоздал, не заставил ждать, не оставил себе даже маленькой защиты. Значит, хотел. Слишком сильно. Хёнджин встал, слегка наклонил голову. — Ты изменился. — В каком смысле? Феликс сел напротив. Кожа под рубашкой неприятно нагрелась. — Сидишь так, будто хочешь меня укусить. Или сбежать. — Я просто голоден. Он понял, что сказал это слишком честно, только когда Хёнджин улыбнулся. — Пасту не заказывай. Ты же модель, тебе надо себя беречь. Это прозвучало мягко, почти привычно. Феликс уже знал этот тон: приказ, которому надели лицо заботы. — Я сам решу, что есть. — Конечно. Тогда возьми стейк и салат. Тебе нужен белок. Феликс смотрел на меню, хотя уже понимал, чем всё закончится. Он мог настоять. Мог заказать пасту просто из упрямства. Вместо этого закрыл меню и сказал официанту то, что предложил Хёнджин. Совсем маленькое согласие. Достаточно маленькое, чтобы соврать себе: он сам так выбрал. Позже официант открыл французское вино. Хёнджин наливал его медленно, не торопясь. — Ты носил цепочку? — спросил он. — Да. — Почему снял? Феликс посмотрел ему прямо в глаза. — Чтобы хотя бы один день не чувствовать себя принадлежащим. Хёнджин улыбнулся тонко. В этой улыбке было почти нежно. — А ты правда думаешь, что такое можно снять? По спине Феликса прошёл холод. Салаты принесли быстро. Феликс ел осторожно, чувствуя взгляд Хёнджина на своих пальцах, горле, движениях. Тот не смотрел в упор. Изучал иначе: спокойно, рассеянно, как будто ничего не упускал. — Ты злился, когда я не отвечал? — спросил Хёнджин. Феликс сжал вилку. — Нет. — Уверен? — Я не знал, что думать. — Лучше не думай. Особенно когда тело уже знает. — А если не знает? — Тогда я помогу ему с этим. Под столом ботинок Хёнджина коснулся его щиколотки на долю секунды. Короткое, почти случайное движение. Но Феликс почувствовал его всем телом. Ужин продолжался. Хёнджин спрашивал о съёмках, агенте, расписании. Вопросы были не из любопытства. Это была карта, которую он собирал по кусочкам, чтобы потом держать в голове целиком. Феликс отвечал ровно и ловил себя на странном спокойствии. Пусть думает, что ведёт. Эта мысль появилась тихо и всё равно стала приятной. Когда официант предложил десерт, оба отказались. Хёнджин, глядя в телефон, сказал: — Поехали ко мне. Воздух между ними стал плотнее. — Нет, — сказал Феликс. — Ко мне. Он сам удивился собственному голосу: ровному, почти твёрдому. Хёнджин поднял взгляд. Несколько секунд смотрел на него, потом медленно улыбнулся. — Хорошо. Феликс ждал другого. Уточнения, насмешки, мягкого давления, попытки вернуть контроль. Но Хёнджин просто согласился, будто адрес не имел значения. И именно это выбило почву из-под ног.

***

В машине Феликс молчал. Он сам сказал: «ко мне». Сам открыл эту дверь. Теперь оставалось только смотреть, как Хёнджин въезжает в его район, проходит через знакомый двор, поднимается в его подъезд и оказывается там, где Феликс обычно переставал быть образом. — Ты не пригласишь меня на кофе? — спросил Хёнджин уже у двери. Голос был почти будничным. Феликс кивнул. Замок щёлкнул. Квартира встретила их тишиной. На диване не было пледа, на столе — ни кружек, ни случайных мелочей. Книги стояли ровно, столешница сияла. Всё выглядело слишком аккуратно, будто здесь не жили, а готовились к проверке. Феликс убирался долго. Тщательно. Делал вид, что не готовится. Хёнджин прошёл вглубь. Квартира была маленькой, но ухоженной: белые стены, простая мебель, несколько тёплых акцентов. На кухонном столе снова стояли подсолнухи. Не тот первый букет. Тот давно пришлось выбросить, когда лепестки потемнели, а вода начала пахнуть гнилью. Эти Феликс купил сам по дороге домой и поставил в ту же вазу. Будто хотел доказать, что место не пустует. Хёнджин заметил цветы, но ничего не сказал. Хван опустился на диван. Феликс задержался у журнального столика, провёл пальцами по краю книги, хотя она и так лежала ровно. Потом сел рядом. Между ними оставалось немного места формально достаточно, чтобы не касаться друг друга, но недостаточно, чтобы перестать чувствовать чужое тепло. — Зачем ты боишься себя? — спросил Хёнджин. — Я не боюсь. Феликс соврал легко и тело выдало его быстрее. Хёнджин не коснулся его сразу.Феликс чувствовал его рядом: тепло плеча, спокойное дыхание и сухую горечь бергамота, проступавшую в феромонах. Чем дольше Хёнджин молчал, тем труднее было оставаться неподвижным. Сначала Феликс сдвинулся совсем чуть-чуть. Потом их плечи соприкоснулись. Только тогда пальцы Хёнджина легли ему на запястье. Феликс смотрел на эту руку и понимал, что может отстраниться. Именно поэтому не отстранился. Поцелуй случился не сразу. Феликс повернул голову первым. Хёнджин был близко, слишком близко для спокойного разговора, но всё ещё ждал. В этом ожидании было больше давления, чем в прикосновении. Феликс выдохнул и сам сократил последнее расстояние. Хёнджин поцеловал его осторожно, почти сдержанно. Только коснулся губ, задержался на секунду и отступил ровно настолько, чтобы Феликс мог передумать. Феликс не передумал. Тогда пальцы Хёнджина скользнули выше, к щеке. Он провёл по скуле, чуть приподнял его лицо за подбородок, и второй поцелуй оказался глубже. Феликс вздрогнул, уткнулся лбом в его плечо и вдохнул запах чужой кожи. — Тише, — сказал Хёнджин. Феликс не понял, к кому это было обращено: к нему или к самому Хёнджину. Рука легла ему на поясницу мягко, но уверенно. Потом поднялась выше, между лопаток. Каждое движение было достаточно осторожным, чтобы не испугать, и достаточно точным, чтобы не оставить сомнений: Хёнджин знает, что делает. Феликс почти сдался. На секунду ему стало до боли просто. Он устал быть один, устал быть сильным. Хотел тепла. Чужой руки. Возможности хотя бы на минуту перестать решать самому. И именно это его испугало. Он увидел себя со стороны: как дрожит, как тянется ближе, как готов стать удобным, благодарным. Феликс отстранился резко, почти грубо. — Нет. Голос сорвался. Он ненавидел себя за эту дрожь. — Я не могу. Он ждал раздражения. Хотя бы короткой тени недовольства, за которую можно было бы зацепиться и оттолкнуть его окончательно. Хёнджин не дал ему даже этого. Он остался на месте. Смотрел спокойно, почти бережно. И от этого отказаться стало ещё труднее. — Хорошо, — сказал Хёнджин. Феликс моргнул. — Хорошо? — Ты сказал «нет». Хёнджин поднялся не сразу. Сначала убрал руку с дивана, будто давая Феликсу ещё одну секунду передумать. Потом встал и спокойно направился к выходу. У двери он задержался. — Но ты ведь понимаешь, милый мальчик, что игра уже началась? Феликс не ответил. Хёнджин улыбнулся едва заметно и вышел. Дверь закрылась тихо. Феликс остался стоять посреди своей слишком чистой квартиры, с горящими губами. На кухонном столе желтели подсолнухи. Подвеска, снятая утром, висела на зеркале в прихожей. Он смотрел то на цветы, то на своё отражение и никак не мог понять, что именно только что остановил: Хёнджина или себя.