Традиция

Момент истины настаёт тогда, когда к своему логичному завершению постепенно приходит весна, и май всё сильнее разгорается, предзнаменуя своими последними вычурными реверансами скорое наступление лета и брачного сезона. И так называемой жатвы. Она — такая же часть жизненного цикла, как и всё прочее: как рождение, как взросление, как старение, как смерть. Как все неотъемлемые части человеческой природы. Такая же естественная и неизбежная. И воспринимается этот факт очень легко. Просто потому, что так привыкли жить многие поколения. Просто потому, что все жужжат об этой жатве чуть ли не с детства, как и о многих других вещах, что ждут во взрослой жизни. Жатва — такое слово, которое маленьким детям кажется невероятно загадочным и манящим, ведь взрослые, в ответ на просьбы рассказать попродробнее, лишь улыбаются, треплют по волосам и отмахиваются: "Потом всё узнаешь, всему своё время". Максимум — называют это весьма своеобразной игрой в догонялки. Подростки же узнают всю правду о жатве украдкой и очень постепенно, ведь говорить прямо всё равно никто не хочет. Всё, что они изначально знают наверняка — на жатве они смогут найти себе партнёра, с которым потом будут строить семью. Казалось бы, всё просто. И всё равно что-то неясное будоражит изнутри от упоминания этого слова. Потом кто-то что-то говорит об охоте. Кто-то упоминает брачный сезон. И никто не разъясняет смысла слов и что они под собой подразумевают: другие подростки подробностей не знают, а взрослые делиться не спешат. Приходится что-то додумывать самим и догадываться дабы хоть как-то закрыть потребность в отгадках. В эти юные годы можно лишь рассчитывать, что хоть какими-то крупицами познания поделятся восемнадцатилетки, только-только пережившие этот опыт. Их возвращения из леса младшие ждут с огромным нетерпением и, дождавшись, спрашивают и спрашивают, как попугаи, перебивая друг друга: какой же она всё-таки была, эта жатва? А там уже как повезёт. Кто-то из вредности, для смеха или из обиды на собственную неудачу решает настращать младших, поведав им какую-то глупость или страшилку. Кто-то лишь смущённо отмахивается и бросает пару абстрактных фраз, которые молодняк всё равно ловит с открытыми ртами, напоминая при этом голодных птенцов. И только некоторые говорят что-нибудь близкое к правде. Только вот почти ничего из этого не помогает утихомирить интерес. Просто потому, что младшие ещё не готовы это понять. Но и принять собственной неготовности не могут спокойно, как и терпеливо дожидаться своего часа. А законы жатвы просты. В ней не участвуют те альфы и омеги, кто уже успел найти себе возлюбленного до восемнадцати лет, если их союз одобрен обеими семьями, в первую очередь родителями. Если же родители влюблённых не дали своего согласия или, напротив, любви к тому, кого выбрала семья, не возникло вовсе — отправляются на жатву. Все, кто остался тем или иным образом свободен до восемнадцатилетнего возраста, принимают участие. И отказаться не то чтобы нельзя... Просто не принято. О таком никто и не думает. Омеги уходят в лес первыми, когда солнце ещё даже не близится касаться горизонта. Перед этим, как положено, получают краткие наставления от своего родителя-омеги. Уходят налегке — в тонкой и длинной, но самой красивой сорочке из имеющихся. С тамгой на кожаном шнурке на шее. И с собственноручно вышитым небольшим платком, привязанным на шею или руку. Попервой — передвигаются группками, инстинктивно и боязливо держась за друзей детства. Но потом всё равно разбредаются, кто куда. Потому что уже примерно знают, что их ждёт, так что стараются найти уединение. К восемнадцати годам, даже если никто так и не просветит, природа всё равно подскажет. Есть у альф что-то такое, притягательное, будоражащее, что-то, чего очень хочется себе заполучить. И дело не только в любви, семье и детях. Что-то ещё. То влечение, от которого краснеют щёки. Когда не знаешь, чего именно хочешь, но подсознательно к этому стремишься. Так всем омегам кажется, будто именно жатва — тот самый источник, который их манит, из которого так хочется напиться. Альфы от них в этом смысле едва ли сильно отличаются. Ведь так же слепо, доверяя инстинктам, рвутся на жатву. Они выходят на свою охоту когда солнце почти полностью закатывается за горизонт. В простой и удобной одежде, ни в коем случае не беря с собой ничего острого или увесистого, с одной только тамгой на шее. Их цель: найти по запаху понравившегося омегу. Если станет убегать — догнать. Если на того будет претендовать другой альфа — завоевать в честной драке. В любом случае, присвоить себе. Самый сильный завоёвывает, конечно, любого, кого захочет. И для омеги это честь. Ведь, от самого сильного альфы будут здоровые и крепкие дети. Слабым же приходится довольствоваться тем, что есть. Вернуться с жатвы в одиночестве — самый большой позор, как для альфы, так и для омеги. Для первого это значит, что он слабее всех. Для второго же — что совсем непривлекателен. Альфы своё право на выбор завоёвывают в драке. Омеги волю могут проявить лишь в выборе — бежать ли от потенциального претендента в надежде, что по дороге встретится какой-нибудь другой, или не бежать. А уже отстояв право на своего партнёра, альфа может поставить на шее того метку, как символ связи, а взамен омега повяжет ему на запястье свой вышитый платок. И только утром они возвращаются домой, а их, помимо любопытной малышни, встречают родители, с волнением и дрожью, искренне надеясь, что их дети будут в хороших руках. Ведь результат жатвы оспорить уже нельзя. Таков уклад, такие традиции.

***

Этой весной на жатву уходило меньше, чем обычно, омег. А потому, конечно, многие альфы рисковали остаться одинокими, ждать ещё целый год, чтобы получить возможность отыграться. И драки обещали ужесточиться. Конечно, насмерть никто не собирался бить, да и калечить друг друга тоже. И тем не менее, ночь намечалась жаркая во всех смыслах этого слова. — Важный день, — мягкая улыбка с тенью волнения тронула родительские губы. — Да, — выдохнул Тао, держа ладони папы в своих. Сам он улыбался не так взволнованно, скорее с приятным предвкушением и интересом. Папа бережно повязал ему на руку платок, не переставая улыбаться, но теперь уже с большей долей гордости. Красивые узоры, ровные и выверенные, радовали глаз. Именно папа учил Тао с малых лет так аккуратно вышивать. И обязательно вскоре эти узоры станут такой же большой гордостью для альфы, которому достанется этот платок. Тао по-кошачьи улыбнулся, поблагодарил и крепко обнял папу, чуть прикрыв глаза. Рядом происходило действо похожего толка: Бэкхёну на шею мама аккуратно повесила тамгу. — Шнурочек больно тонкий... — поджав губу, рассеянно покачала головой она, — Может, подождёшь немного? Я на другой перевешу. А то вдруг потеряешь... — её брови в беспокойстве сложились домиком. — Не стоит, мам! — Бэк мягко клюнул её губами в щёку и широко улыбнулся, — Не потеряю! Да, ещё чего, попробуй заставь омегу, ждавшего все восемнадцать лет, хоть минуту лишнюю подождать. Какое там. И, в завершение такой живописной картины, Лухань прощался со своим папой. — Точно всё хорошо? — переспрашивал он снова и снова у своего родителя, крутился на одном месте и чуть теребил сорочку. Та была не просто белой, а вышитой роскошными цветами и травинками. Эту сорочку его папа, кажется, начал вышивать чуть ли не сразу после рождения ребёнка. Чтобы успеть сделать её идеальной и примерно с тысячу раз переделать. — Точно, — на глазах у старшего омеги скопились слёзы. Он слишком долго ждал момента, когда сможет наконец увидеть сына в этой сорочке. И ведь дождался. Лухань тоже готов был заплакать. Ведь и сам помнил, как папа создавал её постепенно у него на глазах, постоянно упоминая жатву и распаляя таким образом интерес и нетерпение. Теперь у него перед глазами будто всё детство проносилось. И всё-таки это прощание не могло длиться долго: вскоре они, все трое, отпустили руки своих любящих родителей, за которые в волнении так цеплялись, и ушли в сторону леса. Каждый со своим настроем: Бэкхён с нетерпением, Лухань с волнением, Тао — с уверенностью. Кажется, когда они были сильно младше, именно Бэкхён первым заговорил о жатве, именно он рассказывал своим друзьям разные непонятные вещи, которые умело вылавливал из разговоров взрослых, интерпретировал по-своему и гордо делился этим. Лухань же был тем, кто каждому его слову верил, даже когда они противоречили друг другу и слишком уж напоминали выдумку. Всегда всему удивлялся и поражался. А Тао был тем, кто просто слушал, но мысленно говорил себе: "Придёт наше время, оно всё и покажет". — Что, походим вместе или сразу разделимся? — прошёл чуть вперёд Бэкхён и обернулся на друзей. — Может, лучше пока вместе? — несмело предложил Лухань. Тао просто пожал плечами. — Эх... вот почему нас отправляют в лес именно на ночь? Ещё и охота начинается после заката. Я будто бы предпочёл вашу компанию именно под покровом темноты... так хотя бы не страшно, — смеялся Бэк. Хотя он давно знал, в чём самый сок жатвы заключается и почему именно ночь. Наверное, такой проныра, как он, не мог не узнать раньше всех. И они шли дальше сквозь чащобы, пока не желая разделяться, переговариваясь о чем-то периодически, чтобы скоротать время и скрыть за смешками то, как громко стучит собственное сердце. — А вы не боитесь, что... — опасливо начал Лухань, заняв одну из пауз, — Что вам достанется кто-то, кого вы не сможете полюбить? — он водил кончиком указательного пальца по расшитым цветам на своей одежде, поджав губы и опустив подбородок. Тао и Бэк обернулись на него и замерли на несколько долгих мгновений. — Не знаю... Если мне так уж сильно не понравится, я просто смоюсь куда подальше, — Бэкхён пожал плечами и усмехнулся, — Я не настолько плохо бегаю, чтобы достаться кому попало. — До самого утра главное не пробегай, — хихикнул Тао, легонько пихнув друга локтем, — А я... просто доверюсь судьбе. Если она так распорядится, значит так нужно, — и хмыкнул. — А я боюсь, — шумно засопел Лухань и опустил подбородок, — Потом ведь никуда не деться. Жатва — это приговор на всю жизнь, — сокрушался он, рискуя заплакать. — Слушай, Лу, — Бэкхён повернулся к нему и твёрдо глянул в глаза, положив руки на плечи, — Почти все поколения наших предков из всех близлежащих поселений выходили друг за друга замуж именно так: по результатам жатвы. И у большинства всё было нормально. Потому что этот союз, напоминаю, не только тебя одного обязывает быть хорошим и послушным мужем, подчиниться чужой воле и смириться. К этому же обязуется и твоя пара: заботиться о тебе, уважать, защищать, оберегать, а ещё обеспечить всем необходимым, выкормить и воспитать ваших общих детей. Знаешь же, с каким позором в итоге оставались те альфы, кто плохо обращался со своими омегами и детьми? Лухань только неуверенно кивнул в ответ. — Вот и хорошо. Помни об этом. Никому ведь не хочется такого позора. Мы все здесь чтобы найти того, с кем строить семью. И, я уверен, у тебя появится прекрасный спутник. Ты только посмотри на себя, какой ты красивый и обаятельный. Да за тебя всю ночь будут мутузиться, — смеялся Бэк, легонько сжимая и потряхивая чужие плечи, чтобы взбодрить, а после крепко-крепко обнимая. Тао тоже присоединился к ним, сгребая обоих друзей в охапку. Таких вдохновляющих речей, как у Бэкхёна, он не умел говорить, но поддержать лучших друзей очень хотелось, да и самому в объятиях было спокойнее. — Отхватим себе самых лучших альф, я точно это знаю, — улыбка Бэка сияла абсолютной уверенностью, — Потом хвастаться друг другу устанем. Лухань заулыбался, кажется, немного отойдя от своих тревог и переживаний. А Тао по-дружески потрепал его по волосам. И они шли дальше, плутали по лесу и оставляли за собой едва различимые следы — тонкий шлейф природного запаха, чтобы к тому времени, когда альфы выйдут на охоту, обогнуть по меньшей мере весь лес, чтобы никому из них точно не остаться незамеченным. — Кстати, сколько вы хотели бы детей? — поинтересовался Бэкхён, переступая через корягу и пробираясь между сухими ветками. — Я не знаю, может быть, двоих или троих, — задумался Лухань, подняв глаза вверх и глядя на забавные переплетения веток, сквозь которые было видно осколочек желтеющего неба, — Может быть, двоих альф и одного омегу, младшенького. Не важно, мальчики или девочки. Чтобы старшие всегда младшего защищали, не давали в обиду. Вот... Ну, это если получится. — Получится, — уверенно кивнул Бэк. Хотя он, конечно, не мог знать наверняка. Ему просто хотелось верить, что слова в этот вечер будут иметь особую силу. — Только я боюсь, вдруг мой партнёр ещё больше детей потребует. И меня слушать не станет, даже если я не захочу, — и снова этот страх зазвенел в голосе Луханя, зашелестел в его шумном сопении. — Опять плакать собрался? — строго уперев руки в бока, Бэк обернулся к нему, — Не будет тебя слушать — мне расскажи. Я к шаману пойду, замолвлю словечко, — он строго пригрозил кулаком, — Не позволю моего друга обижать. Лухань опять заулыбался. С друзьями ему было гораздо легче и спокойнее. Особенно с Бэкхёном, он всегда был такой безобразно милый и смешной, что невозможно было не потешаться. — А ты? — Бэк вернулся к своему изначальному вопросу и повернулся к Тао. — Мне бы очень хотелось, чтобы у меня было две девочки-омеги. У нас в семье они не рождались, хотя мой папа очень хотел в своё время. Но я в любом случае буду рад, кто бы у меня не родился, — Тао лишь скромно пожал плечами. — Будут тебе девочки-омеги, — убедительно заявил Бэкхён, будто от его слова тут что-то зависело. Хотя, может и правда собрался к шаману пойти, за друзей счастья просить. Кто ж его знает. — А ты сам-то? — прислонившись спиной к коре большого дерева, спросил в ответ Тао. — Я? — Бэк захлопал глазами, — Знаете... Это, наверное, будет звучать очень глупо, но я хочу просто много детей. Сколько смогу. Не знаю... Я у мамы единственный ребёнок. Пока другие нянчили своих младших, я... не делал ничего. Да и вообще, хочу большую семью. Это же такая радость, — Бэк мечтательно обнял самого себя за плечи, со смущением признаваясь в этом желании. Ему даже было неважно, каких полов будут дети. Он просто очень хотел, чтобы их было много. — Почему глупо? Это ведь здорово! — просиял Лухань, — Я даже не догадывался, что ты мечтаешь стать многодетным папой. — Наверное, я сам не знал, — пожал плечами Бэкхён, — Только мне тоже страшно. Страшно, что мой партнёр всю эту ораву может не прокормить. — Всё успеется, — заверил его Тао, — Когда это у нас дети голодали? Будто сам в детстве не бегал по кустарникам и ягодами полный живот не набивал, — он хмыкнул. Конечно, это был утрированный пример. Но в их поселении дети действительно никогда не голодали. Если трудности какие и случались — все помогали друг другу, чем могли. — И то верно, — Бэк приулыбнулся, хотя волнения никуда не делись, и тем не менее, он смог немного выдохнуть. Действительно успеется. У него ещё будет много времени об этом подумать. Сейчас никаких детей ещё нет. Пусть для начала хотя бы один появится. — А как вы думаете, — Лухань наклонился, проходя под большой и широкой веткой вперёд, — наши дети будут дружить? Так же, как мы? — он просиял несколько наивной улыбкой. — Надеюсь на это, — Бэкхён последовал его примеру и так же приклонил голову, минув ветку, — Хотя смешнее всего будет если они подерутся на жатве. — И подерутся за мою дочь! — воскликнул Тао, а потом громко рассмеялся. Остальные, услышав это, тоже заливисто расхохотались. Они вышли к широкой поляне, которую кругом обступили высокие деревья. Отсюда несколько троп вело в разных направлениях. Молодая трава приятно щекотала ступни и щиколотки. Солнца отсюда не было видно, но по цвету неба можно было примерно понять, насколько время близко к закату. — А вам кто-нибудь из альф нравится? — спросил Тао вкрадчиво. Оба в ответ одновременно отрицательно мотнули головами. — Мне никто особенно сильно не симпатичен. Но, думаю, в этом году многие альфы неплохи собой, — пожал плечами Бэкхён, — Например, Чжонин. Он сильный, он один раз помогал мне вёдра от колодца до дома донести. У меня тогда всё из рук почему-то валилось, я чуть эти вёдра не разлил, а он шёл мимо и предложил помочь, — в голосе Бэка не было излишней мечтательности и слащавости, потому было понятно, что в Чжонина он не влюблён, но испытвает к нему огромное уважение и оправдано считает очень порядочным и приятным альфой, — Мы болтали тогда всю дорогу. С ним так легко и интересно. — Мне тоже никто не нравится, — Лухань неловко повел плечом и опустил взгляд вниз, смотря на свои ступни, купающиеся в длинных травинках, — Я немного... побаивался их раньше. В смысле альф. Не дружил с ними никогда. Помню, когда мне было лет семь, меня Ифань все время пытался задеть, дразнил и дёргал. Бр-р-р. Не самые приятные воспоминания, — он поджал губы, — Вот я и стал их всех сторониться. — Ифань — та ещё выскочка, скажу тебе, — Бэкхён нахмурился и стал предельно серьёзен, — Сколько помню, он постоянно дразнил омег и затеивал драки с альфами. Так что мне правда жаль, что тебя это тоже коснулось, — он вздохнул и положил ладонь на плечо Луханя, пытаясь ободрить, — Но не все альфы такие, поверь мне. — Тебе-то кто-нибудь нравится? — Лу обратился к Тао, возвращая ему его же вопрос. — Не знаю. Мне довелось общаться с приятными альфами. Хотя особого трепета они у меня не вызвали, — Тао чуть прищурился, — Чанёль очень милый, как мне кажется. — Это с какой стороны он милый? — у Бэка округлились глаза, — Он ведь младший сын нашего главы. Я думал, что он противный и жизнью обиженный зазнайка. Ему-то следующим главой никогда не стать. — Вовсе нет, — Тао легко покачал головой, — Он смешной и добрый. Да, с семьёй своей плохо ладит, но в том его вины нет. Он всегда хотел чтобы они его ценили не меньше старшего сына. Но никогда этого не получал — он для них почти что пустое место, пусть хоть тысячу раз сильный, смелый, храбрый и умелый. Разве ему нельзя от такого обиду испытывать? Бэкхён лишь стыдливо поджал губы в ответ на это. — Сехун тоже не такой суровый, каким кажется с виду, — продолжил Тао. — Ой, у меня от его взгляда мурашки по телу. Жуткий, — Лухань поёжился, вспомнив Сехуна с его постоянно напряженной челюстью и густыми опущенными бровями. — Не суди о книге по обложке, — заверил его Тао, — Может у него и кажутся злыми глаза, зато доброе сердце. Я однажды случайно увидел как он плакал, когда умер его любимый пёс. — Да ну? Непоколебимая скала Сехун, у которого хоть бы мускул на лице раз в год дрогнул, плакал? — изумился Бэк так сильно, что поскользнулся и распластался на траве. — Представь себе, — усмехнулся Тао и намеренно упал рядом с ним, подложив под голову руки, — Он всегда ранимым был. Просто это нужно уметь заметить. — Тогда нам переживать и вовсе не о чем, — заявил Бэк, — Даже те, на кого я не ставил, судя по твоим словам, не так уж плохи. — Ага, — охотно подтвердил Тао, — Остается надеяться... — ... чтобы только... — подхватил Бэкхён. — ... не Ифань! — закончил Лухань, упав в траву между друзей. И все трое в один голос расхохотались. Вскоре, когда небо уже начало темнеть, сгущая свои краски, раздался отдалённый многоголосый вой. Скорее, конечно, просто пародия на него. И тем не менее, это значило, что охота началась. Они переглянулись. Бэк шмыгнул носом, а Лухань шумно сглотнул. — Разбегаемся? — озвучил очевидное Бэкхён. — Да надо бы, — кивнул Тао. — Скорее бы уже все закончилось... — мышью пропищал Лухань, теребя край своей сорочки от нервов. До момента расставания с друзьями было ещё не так страшно. Во всяком случае, терпимо. Теперь же ситуация существенно накалялась. Они обнялись, пообещались увидеться утром и наконец разошлись на этой самой поляне. Каждый пошёл в свою сторону, думать о своём. И каждого, конечно, ждало своё. Бэкхён дошел до какого-то раскидистого дерева и, приняв решение, что ноги и без того устали, решил под ним обустроиться и дождаться, пока его кто-нибудь найдёт. При таком раскладе у него было больше шансов успешно сбежать в случае чего. Отдохнувшим ведь бежать легче. Только вот сидел он там достаточно долго. Даже успел заскучать. А потом и начать тревожиться. Ведь альф на охоту вышло больше, чем омег. Не могло же такого быть, чтобы до Бэка так никто и не добрался. Не могло ведь?.. Когда окончательно стемнело, он уже совсем извёлся в переживаниях. Просто обнял себя за колени и заплакал. Слишком долго держал лицо перед друзьями. Слишком старался их приободрить, не показывая при этом собственных страхов. Слишком сильно уверял себя, что ничего просто не может пойти не так. Так что, шелеста кустов поблизости он даже не услышал за своими всхлипами. — И чего ревём? — раздалось где-то совсем рядом, заставив вздрогнуть и резко вынырнуть из коленок, наскоро вытирая лицо и размазывая по покрасневшим щекам дрожащими руками слёзы. В темноте почти ничего не было видно. Но ярко чувствовался запах, да и голос был знаком. Чанёль стоял перед ним, склонившись и уперевшись ладонями в колени. — Пф... я бы... на тебя посмотрел... — Бэкхён, обревевшийся уже до изнеможения, едва мог сходу склеить хоть пару слов между собой. И тем не менее, всё равно весь подобрался и резко вспыхнул от возмущения, — Я бы посмотрел на тебя, если бы ты несколько часов просидел в чаще, уже успев смириться с тем, что тебя никто не хочет искать! — и несмотря на злость, смотрел он на альфу заплаканными оленьими глазами, а потому это вызывало только умиление. — Так сам виноват, — хмыкнул альфа, но пока не приближался, — Залез в самые чащобы. Попробуй тебя ещё найди. — Это вы, альфы, искать не умеете! Охотники хреновы, — надулся Бэк. Он совсем позабыл, что, вообще-то, изначально хотел воспользоваться возможностью побега. И тот факт, что Чанёль не набросился на него сразу, был очень кстати. Но омега сидел, не дёргаясь, прижавшись спиной к коре дерева и поджав ноги. — Я даже рад, что ты сюда забрался. И что я нашёл тебя первым, — Чанёль присел на корточки, внимательно всматриваясь в нахмуренное лицо. И улыбнулся. Как-то совершенно по-дурацки, склонив на бок голову и медленно моргая. Бэк недобро зыркнул на него, но опаска быстро сменилась интересом. — Хочешь сказать, сюда никто не придет больше? — Скорее всего нет, — мотнул головой Чанёль, — По крайней мере я не чувствовал запахов остальных где-то поблизости. — Получается, ты можешь заполучить меня без драки? — Получается так. Если только... — Если только я не убегу, — хитро усмехнулся Бэкхён. Хотя он изначально понимал, что у него нет шансов скрыться. Да и толку не было. Он и не собирался на самом деле сбежать от Чанёля. Хотел просто поддразнить. — Если только ты не убежишь, — только повторил уже озвученное альфа и устало вздохнул. Он не боялся, что Бэк действительно сможет скрыться. Иначе бы и правда набросился на него сразу же. Скорее просто не хотел тратить лишние силы на бессмысленную погоню. Они бы им обоим пригодились потом. — Только один вопрос, — серьёзно и твёрдо сказал Бэк. — Да? — Ты хотел бы много детей? Ну, например, шесть или восемь, но на восьми можно и не останавливаться, в принципе. Чанёль от такого вопроса не то чтобы опешил, но немного растерялся и замолчал, задумавшись. А Бэкхён смотрел на него в упор. Он прекрасно знал, что будет огромным чудом, если его самого хотя бы на шестерых хватит. Но он хотел таким образом прощупать почву и понять, какого толка альфа перед ним. — Да, — в конце концов сказал Чанёль, — От тебя хоть десятерых. — И ты готов кормить всех десятерых и меня в том числе? — сощурился Бэк, словно угрожая, что сбежит, если ему не понравится ответ. — Готов. Буду готов, — пока что Чанёль и себя самого кормить был готов с трудом. Всему своё время, — Обещаю. Голодными не оставлю. — Ладно, поверю. Отказываюсь убегать, меня всё устраивает, — улыбнулся омега, смягчившись. — А пояснения к таким необъятным планам на детей будут в итоге? — Чанёль проронил смешок, приблизившись и дотронувшись до коленок Бэкхёна сквозь сорочку. От этого действия у обоих внутри что-то заискрилось. Один никогда не касался омежьих колен вот так. Второй на себе касаний альфы ещё не испытывал. — Я хочу большую семью, — повёл плечами Бэк, поёжившись, то ли от холода, то ли от волнения и мурашек, — Для меня это важно. Поэтому и спросил. Если ты готов такую ораву кормить — замечательно. — А ты готов такую ораву родить? — сделав голос тише, поинтересовался Чанёль. Он украдкой раздвинул чужие колени и приблизился лицом к шее, вдыхая естественный запах. — Посмотрим, как получится. Но я бы хотел. Рожу, сколько смогу, не обессудь, — хихикнул он, хотя дыхание от волнения сбилось, — Кусай быстрее, пожалуйста, пока сюда всё-таки кто-нибудь не припёрся. — Вот как, к другому уже не хочешь? — ехидничал Чанёль, притираясь к молочной коже шеи носом. — Конечно не хочу, где я ещё такого дурака найду, который согласится десять детей кормить?! — раскатисто рассмеялся Бэк. Метка была оставлена легко и почти безболезненно. Аккуратная и ровная, она осталась зиять кровавыми каплям, пока руки Чанёля больше инстинктивно, чем осознанно, полезли под чужую сорочку, неумело и смазанно ощупывая бёдра. Бэкхёну осталось лишь глубоко вздохнуть, подумав о том, что, наверное, придется будущего мужа ещё долго учить, как надо трогать своего омегу, чтобы ему было действительно приятно. — Не спеши, пожалуйста... — эти слова утонули в поцелуе, но проигнорированы не были. Чанёль даже задышал более размеренно, стараясь утихомирить свой пыл, чтобы всё сделать правильно. В это же время, где-то в другой части леса, сквозь чащу, едва умудряясь огибать кусты и сухие ветки, нёсся Лухань, словно заяц, тщетно пытающийся скрыться от какого-то хищника. И побег этот был довольно длительным, что изматывало физически и заставляло нервы вставать дыбом и закручиваться в узел. Невыносимо так долго находиться под погоней. Невыносимо бежать, не разбирая дороги, натыкаться ногами на острые камешки, задыхаться то от недостатка кислорода, то от волнения, и слышать позади себя такого же темпа бег, ничуть не отстающий, ни на шаг. Невыносимо бежать и думать, что любая ошибка может стать фатальной. И ведь альфа почему-то специально не ускорялся, хотя и мог. Будто вся эта погоня ему так нравилась, что он хотел продолжать ею наслаждаться. Сначала Лухань бежал с некоторой надеждой, что наткнётся на кого-то, что сможет оторваться, что у него ещё будет выбор. Но вскоре пришло осознание — его уже нет. Он только пытается отсрочить неизбежное. Осколки надежд больно впились в сердце, а из глаз тут же брызнули слёзы. — Лухань, — на бегу позвал его Сехун, — Ну хватит, остановись. — Нет! — всхлипнул он, захлебываясь горечью обиды и страха. Он всё еще боялся Сехуна. Да, слова Тао несколько смягчили впечатление о нём, но не могли окончательно стереть той первичной опаски, сформировавшейся когда-то давно. — Лухань, пожалуйста, под ноги-... — Сехун не успел договорить. Омега запнулся о какую-то корягу и полетел в траву, тут же инстинктивно сжавшись клубком, закрывая себя руками в попытке защититься и скрыться от неизбежного. Ну почему именно Сехун, а не кто-нибудь другой? Почему именно тот, кого он боится? Сехун склонился над ним и вздохнул. — А я говорил смотреть под ноги, — пожурил он, предполагая, что омега, наверное, сильно ударился при падении, — Слушай, ты заставляешь меня чувствовать себя каким-то ущербом. Ну разве можно с четверть часа без остановки убегать? Что, настолько не нравлюсь? — и протянул в сторону Луханя руку. — Не трогай меня! Нет! Пожалуйста, прошу, не трогай! — кажется, это было начало истерики. Во всяком случае то, как надрывно он вопил, как крупно дрожал и как старался закрыться, говорило именно об этом. — Я и не трогаю, — ровным тоном ответил Сехун, одернув руку, хотя внутри всё как-то похолодело от этого зрелища, от громкого плача и мольб. Он даже растерялся в моменте. Да, охота охотой, но таких истерик у омег, кажется, быть не должно. Лухань плакал и плакал, а Сехун всё сидел и сидел рядом с ним, молча наблюдал, не рискуя приблизиться или снова протянуть руку. Омега не пытался отползти подальше, он просто лежал, прижавшись к земле всем телом, будто уже смирился с неизбежным, но всё равно не хотел этого принимать. Пока он плакал, Сехун только изредка оглядывался, принюхивался и прислушивался, стараясь, в случае чего, не упустить момента приближения конкурентов. Потом Лухань затих. Его громкие рыдания постепенно превратились во всхлипы, которые в конце концов стали сходить на нет. Не мог же он вечность прорыдать. Каким бы сильным ни был пережитый страх, слезы все равно иссякли. — Ты в порядке? — поинтересовался несмело альфа, когда со стороны Луханя совсем прекратились какие-либо звуки, кроме шумного дыхания. — Наверное, — с той же опаской ответил он, наконец позволив себе пошевелиться, отлипнуть от прохладной земли и травы и сесть, — Извини... я просто слишком разнервничался, — утирая нос и щеки тыльной стороной ладони, просипел Лухань. — За что ты извиняешься? — искреннее недоумение послышалось в некогда ровном тоне голоса. — За эти слёзы. Мне стыдно. Я не должен так реагировать... — омега прижал к груди колени, — Ты ведь действительно ничего плохого мне ещё не сделал. Так я ещё и тебя обидел тем, как долго убегал. — Всё в порядке, — отмахнулся Сехун, — Наверное, мне тоже стоит извиниться, что так тебя загонял и извёл, аж до истерики... Лухань украдкой смотрел в лицо альфы, едва различимое в темноте. Всё такое же суровое, каким казалось всегда. — Почему... не метишь? — тихо и смиренно спросил Лу, ведь они всё ещё сидели на небольшом расстоянии друг от друга, которое Сехун вообще не стремился сократить, — Ты ведь догнал меня. — Потому что ты напуган..? — брови Сехуна изломились, — Я чувствую твой страх. Не хочу только сильнее усугубить это. — Разве... тебе не должно быть всё равно? Догнал и догнал. У меня-то всё равно выбора нет. — Как мне может быть всё равно на то, что мой потенциальный партнёр до ужаса испугался меня? — альфа нахмурился, — Как я могу желать сделать зло будущему мужу? Как могу присвоить себе, не позаботившись о его чувствах? Разве так правильно поступать? Лухань только часто захлопал пушистыми ресницами, слипшимися от слёз. Мысль о том, что его страх перед альфами, сформировавшийся с детства, исказил и заведомо очернил впечатление о жатве, странно уколола сердце. — И тебе плевать на то, что кто-то другой может прийти и отнять "твоё", пока ты медлишь? — Нет, не плевать. Но лучше так, чем я присвою себе принуждением. Такого я себе не прощу, — чуть мотнул головой Сехун. Сердце Луханя странно заныло. От небольшого диалога с Сехуном всё стремительно менялось. И необоснованный страх перед ним уходил на дальний план, уступая место новому впечатлению. — У тебя красивая сорочка, — решив разбавить чем-то тишину, подметил Сехун, — Очень. Тебе подходят эти цветы. Твоему запаху. — Спасибо, — Лу скромно улыбнулся, удивленный тем, что альфа заметил эту деталь, — Папа шил её, начиная с моего рождения. И специально вышивал именно те цветы, которыми я пахну. — Я так и понял, — Сехун улыбнулся в ответ. Больше от реакции Луханя, который был так приятно польщён, что на его расшитую сорочку искренне обратили внимание. — Хочешь рассмотреть поближе? Я могу рассказать, в каком порядке папа вышивал их, я до сих пор помню... Если тебе, конечно, интересно это слушать, — предложил омега. Ему даже не пришлось себя заставлять храбриться. Это возникло само как ответ на действительно приятное внимание. — Давай. И Лухань сам придвинулся, расправляя полы сорочки и показывая пальцем на цветы. — Папа говорил, что сначала я пах только ромашками. Поэтому их очень много, столько он успел навышивать, — хихикнул Лухань, — Потом он заметил, что я пахну ещё и васильками, стал вышивать и их. Поэтому они иногда "залезают" на ромашки, — указал пальцем он на один из подобных стыков, где василёк закрыл собой часть лепестков ромашки, — Он думал, что на этом всё. А потом я стал пахнуть ещё и полынью, представляешь? Пришлось вышивать её уже по самым краям. Сехун слушал внимательно, рассматривал тоже внимательно, и всё ещё не спешил накинуться на доверившегося ему омегу, и это, что любопытно, только больше вызывало этого самого доверия. — И всё-таки прости меня... — снова за старое принялся Лухань, — Я своей истерикой заставил тебя думать, что ты мне совсем не нравишься, что я тебя до смерти боюсь. Но ты хороший альфа... Да, я действительно боюсь, но не тебя, а альф вообще. Я так боялся, что меня пометят, не спросив согласия, так боялся, что всем альфам плевать... — Ничего. Наверное, многим страшно так же, как и тебе. Не могу знать наверняка, я плохо знаю омег... но такой страх оправдан, как мне кажется, — Сехун пожал плечами, — Не даром ведь это называется охотой. Всё равно мы охотимся на вас. Так что... не удивительно, что вам страшно. — В любом случае, не хочу, чтобы ты думал, что я имею что-то против твоей метки, — Лухань снова придвинулся поближе и, поддавшись порыву, медленно уложил голову на чужое плечо, — Ты правда хороший альфа. Я совсем не против быть твоей парой, — его голос вдруг стал тише, — Наверное, я убегал не потому, что правда хотел сбежать. А потому что мне хотелось до последнего думать, что у меня ещё есть выбор. — Я правда рад, если это так, — Сехун мягко приобнял его за талию и склонил голову. — Думаю, ты будешь хорошем мужем, — смущённо продолжил Лухань, — Во всяком случае, я могу не бояться, что ты заставишь меня родить тебе больше троих детей, — хихикнул он. — Не заставлю. У меня в планах не было ломать своего омегу, — хмыкнул он, притираясь носом к щеке и спускаясь ниже. От Луханя больше не пахло страхом и животным ужасом. Именно это и послужило зелёным светом. Омега не противился, когда ощутил вонзающиеся в кожу клыки. Он, прочувствовав светлые намерения и порядочность Сехуна через его образ мышления, уже совсем не хотел доставаться никому другому. А потому лишь прижался поближе, желая утонуть в чужих обьятиях, в то время как Сехун аккуратно зализывал свежие ранки на чужой шее. А в другой части леса в это же время Тао просто стоял, как вкопанный, нервно кусал губы и смотрел на драку двух альф. Две фигуры буквально переплетались, и в темноте едва ли возможно было различить, где чьи руки и куда очередной раз врезаются кулаки. Он вслушивался в их рыки, тяжелое дыхание, шипение и возню, при этом даже не зная, что чувствовать. Просто очень хотелось чтобы это поскорее прекратилось. Печально было то, что Тао уже знал исход. Его было не так уж трудно предсказать, поскольку сцепились между собой задира Ифань и довольно миролюбивый Чжонин. Ифань цеплялся ко всем подряд без особого на то повода с самого детства. Об этом знали все, потому что он не давал покоя ни другим альфам, ни омегам своего возраста. Чжонин был совершенно другим. Он существенно уступал своему оппоненту по силе и опыту в драках. Смотреть на это было больно. Тао не мог ничего сделать. Только стоять и наблюдать за тем, как Чжонин получает новые удары, пытается отмахиваться, защищаться и ударять в ответ, но просто не справляется. Особенно неприятно было думать о том, как сильно пострадает от этой драки его лицо. Чжонин был очень красивым альфой с миловидным личиком, которое при этом не отнимало у него мужественности. А Ифань лупил его и по лицу в том числе, хладнокровно и безжалостно, будто намеренно хотел лишить этой красоты. Без мотива и стимула. Просто по случаю. Потому что мог. Потому что хотел. Потому что не желал ограничиваться полумерами и чисто символической потасовкой. Когда Ифань опрокинул Чжонина на землю, сел сверху и стал размашисто бить по лицу, не обращая внимания на попытки своего противника сдаться и признать поражение, Тао не выдержал. Челюсть сжалась, как и кулаки. Что-то подсказывало, что тот не остановится сам. — Ифань, хватит! — громко и твердо рявкнул омега, нахмурив брови. И хотя у него, конечно, не было ни внушительных мускулов, ни клыков, какие есть у альф, зато была уверенность, не дающая голосу дрогнуть или сойти на писк. Но Ифань все равно это проигнорировал, продолжив мутузить измученного Чжонина с почти равнодушным выражением лица. — Ифань! — Тао больше не мог стоять в стороне, он не мог допустить чтобы Чжонину был причинён неоправданный вред. Омега подскочил со спины и, вцепившись в воротник рубахи Ифаня, потянул на себя резким движением, — Успокойся, придурок! Ты его убьёшь! Он же сказал, что сдаётся! Альфа не ожидал такого, потому не успел сориентироваться и противопоставить что-то, так что такой выпад Тао был успешен — он смог его оттащить на себя и снять с Чжонина. Глаза Ифаня блестнули недобрым блеском. Он попытался вырваться и продолжить, но Чжонин успел встать на ноги и отскочить на небольшое расстояние. — Спасибо... — прохрипел он, обращаясь к омеге, согнувшись и держась рукой за грудную клетку, которой нехило досталось, так, что он задыхаться начал, — Ты скотина, Ифань, — альфа отхаркнул кровь, закашлявшись. И Чжонин скрылся в лесу, хромая и тяжело дыша. А Тао остался стоять, всё так же крепко сжимая в руказ воротник рубашки Ифаня. Стоять и смотреть тому вслед с неким сожалением, пусть и знал об исходе заранее. — И что это было? Ты не вкурсе, что омеги не имеют права вмешиваться в драки? — сощурился Ифань, пытаясь выпутаться из хватки. — Это ты у меня спрашиваешь "что это было"?! — Тао от возмущения набрал полные лёгкие воздуха, — Это я у тебя должен спрашивать, что это, чёрт побери, было! И не забыл ли ты о том, что драки альф заканчиваются тогда же, когда кто-то из соперников признает своё поражение?! Идиота кусок! Ифань лишь фыркнул в ответ на это и закатил глаза. — Ты его чуть не убил! Ты разбил ему нос! Он ещё и кровью плевался! И дышал с трудом! — не унимался Тао. И его крики ни разу не напоминали плаксивые омежьи вопли. Они были холодными, тяжёлыми и взвешенными. — Я привык доводить дело до конца, — безразлично пожал плечами Ифань, на что Тао лишь закрыл себе ладонью глаза и так тяжко вздохнул, будто разговаривал с безнадёжно глупым ребёнком. — Силы небесные, ну почему именно ты... Почему именно мне так повезло? Получить самого критически безразличного, тупого и упертого барана?! — сокрушался Тао. Он, честно, был готов стать чьим угодно омегой. Но только не Ифаня. — Потому что я сильнее, — гордо заявил в ответ тот, будто не понял, что вопрос был риторический. — Ты не сильнее, ты тупее! — рявкнул омега, — Самый драчливый, самый безалаберный, самый эгоистичный... и всё это счастье досталось именно мне! Ифань просто смотрел на него с прохладным ожиданием в глазах, кажется, даже не особо принимая озвученное на свой счёт. — Лучше бы меня волки разодрали где-нибудь в глубине леса, чем... чем вот это! — и он резким жестом обеих рук указал на всего Ифаня. — Да что тебя не устраивает? — слова о волках всё-таки сумели поддеть самолюбие. Неприятно быть худшим вариантом в выборе между смертью. — Всё, Ифань, всё... — вздохнул Тао, — Неужели ты думаешь, что кто-то будет рад стать твоим омегой, зная о том, как ты с детства себя вёл и ведёшь по сей день? Всё, что ты делал — обижал тех, кто хоть немного слабее тебя. Да, ты стал очень сильным альфой, но как с тобой жить, когда ты силу свою не умеешь использовать во благо? Ифань, выслушивая всю эту тираду, смотрел на омегу волком, нахмурившись и чуть щуря глаза. Вполне очевидно было, что эти слова — правдивые. Но он никогда не задумывался об этом в таком ключе. Его никто не учил, как правильно. Всё, что он усвоил с детства — нужно быть сильным, самым сильным, и всегда всем это доказывать, чтобы быть настоящим альфой. Ничего другого он и не знал. Всегда казалось, что это — самое главное. Когда он бил Чжонина, он думал, что таким образом окажет на Тао лучшее впечатление. Ведь привык показывать свою силу только кулаками. И решать всё кулаками. А тут — все наоборот. Омега прямо говорит ему, что предпочел бы быть съеден животными, нежели быть его партнёром. Ифань молчал, не зная, что сказать в своё оправдание. Да и в целом, он ещё никогда не чувствовал желания перед кем-то оправдаться за свои поступки, объясниться. Так что это новое чувство только сильнее сбивало с толку. Так они и стояли. Ифань в каком-то шоке, а Тао с абсолютным негодованием. И оба молчали, потому что омеге больше нечего было высказать. Тао поежился от прохладного ветра и осознания, что ситуация в любом случае безвыходная, он не может отказать в союзе, потому что альфа добился его в драке (даже относительно честной, по крайней мере он не использовал никаких посторонних предметов). Мурашки побежали по плечам и спине. В любом случае придётся быть с Ифанем, каким бы идиотом он ни был. — И что будем делать? — альфа боялся посмотреть прямо в глаза, а потому взгляд его забегал, пытаясь найти в полумраке что-то, за что можно зацепиться. — Если бы я знал, — фыркнул Тао, — Как бы мне того не хотелось, а отказать тебе я не могу. Ставь метку, — он пожал плечами и равнодушно оттянул воротник сорочки, обнажая шею. Попервой Ифань даже обрадовался такому раскладу, гордо улыбнулся и подошёл ближе. Но холодное и отвернутое в сторону лицо Тао заставило его остановиться. К тому же, от омеги пасло недоверием и негодованием, а это не прельщало. — Научи меня, — вдруг выдал он. — Чего? Научить кусаться и клыки использовать по прямому назначению? — омега резко обернулся на него и недоумённо нахмурился. — Нет. Ты мне сказал, что я ужасен и перечислил причины, почему. Но меня не учили жить по другому. Научи ты. Относиться к людям и к тебе самому так, чтобы это было хоть близко к правильному. Что мне нужно сделать чтобы быть вариантом хотя бы чуть лучше, чем съедение волками? Повисла недолгая пауза. Тао вытаращился на него так, будто всё сказанное было последним, чего он ожидал услышать от этого человека. — Ладно, это сейчас было слишком неожиданно, — Тао проронил нервный смешок, — Хорошо. Если ты действительно хочешь, я не против. Хотя, конечно, заниматься воспитанием хулигана я не нанимался, но что ещё с тобой делать. И ведь Тао действительно больше ничего не оставалось. Ифань должен был стать его партнёром. И, если бы продолжил вести себя, как раньше, его в любом случае пришлось бы приструнять, иначе жизнь рисковала стать просто невыносимой. А так, он даже сам попросил на него повлиять и направить. Авось и дело тогда проще пойдёт. Может и получится из него порядочного человека слепить. Уже после их взаимного согласия, метка была поставлена. Не самая аккуратнаяя, конечно, рваная местами, в стиле Ифаня. Но Тао об этом слишком сильно не беспокоился. Всё впереди. И со временем либо он научит этого альфу вести себя верным образом, либо на него в конечном итоге взъестся всё поселение (хотя, оно уже в некоторой степени взъелось, ещё задолго до того, как Ифаню исполнилось восемнадцать). Тао ведь ничего не терял. Кроме, конечно, некоторых шансов на счастливый брак. Но не все, и на том спасибо.

***

Утром выходящих из леса встречали тёплые и игривые рассветные лучи, а ещё орава нетерпеливых детей и подростков, готовых друг другу на голову встать, лишь бы что-нибудь интересное услышать. Ну и, конечно, родители. Гордые взгляды матерей и отцов и слезящиеся от волнений и радости глаза пап и мам. Бэкхён светился, приластившись к боку своего альфы, хотя еле перебирал ногами. И в глазах брызжилось что-то томное, ехидное, но очень светлое и искреннее. Будто он действительно впервые напился из какого-то живительного источника. Весь в красных пятнышках и небольших укусах, он ковылял, как опьянённый, сцепившись локтем с будущим супругом, и смотрел на него самыми очаровательно восхищенными оленьими глазами. На шее болталась тамга Чанёля. В свою очередь у того — тамга Бэкхёна. — А ты быстро схватываешь. Я думал, что тебя, неотёсанного, придётся ещё долго, как котёнка, мордочкой в миску с молоком тыкать, — заговорщически хихикал он прямо над ухом. Чанёль гордо облизывал губы. Он был уставшим и измотанным, но абсолютно довольным. И в этот момент было даже наплевать на то, что скажет его семья, скажет ли что-то вообще. Теперь на первом месте был Бэкхён. Поощрение от которого теперь стало настоящим лекарством для души. Вопрошающей малышне на все расспросы о синяках и пятнах они наплели что-то несуразное про яму, в которую Бэк упал, а Чанёль его оттуда достал и героически спас. Луханя, совсем выбившегося из сил и дремлющего, Сехун нёс на руках. У омеги слишком устали ноги ещё после той беготни, к тому же, после бессонной ночи он так устал, что засыпал на ходу: глаза слипались от бессилия, руки опускались, а ноги совсем не хотели передвигаться. — Почти дома, — шепнул ему на ухо Сехун, когда они вышли из леса. Лу на это только промурлыкал что-то невнятное и уткнулся носом партнёру в шею, вдыхая шумно запах. Когда альфа увидел родителей Луханя, так взволнованно ждущих и встречающих сына, то не смог не начать их успокаивать: — Вы не волнуйтесь, с ним всё в порядке, просто устал, — он попытался вкрадчиво улыбнуться, — Много бегал. И сорочку, к сожалению, немного порвал... — Сехун чуть поджал губы. Печально было о таком сообщать, особенно зная то, как этот предмет важен для этой семьи. — Да не важно! Главное, что дома и в надёжных руках! — легко отмахнулся папа Луханя, утирая свои счастливые слёзы и широко улыбаясь, — Порвалась, значит так надо. Такой пусть на память и останется. Сехун в ответ только понимающе кивнул. А вот Тао и Ифань шли медленно, некрепко держась за руки. И тем не менее, у Ифаня на руке был повязан небольшой платок. Тот самый, вышитый невероятно красивыми узорами, такой аккуратный, насыщенный чужим трудом и временем, болтался теперь на руке главного задиры. — Ой йо... — опешил уже окончательно повиснувший на своём партнёре Бэкхён, завидев издалека эту картину, — Вот уж угораздило... — Это точно, — Чанёль и Сехун почти хором согласились с этим утверждением, смотря в одну и ту же сторону. И тем не менее, Тао не выглядел несчастным. Во всяком случае, не настолько, чтобы думать, что его принудили или взяли силой. Он шел спокойно, высоко держал голову и не прятал взгляд. Не стыдился. По дороге из леса он видел Чжонина. Тот хоть и выглядел ужасно помято после такой драки, всё равно шёл вместе с какой-то девушкой-омегой. И Тао был просто рад, что тому удалось найти себе кого-то, он не остался один. Но и за себя переживать не приходилось. Во всяком случае, всё было не так плохо. Ифань оказался не монстром, а просто одичавшим волчонком, которого ещё можно было приручить. И Тао ничего не оставалось, кроме как попытаться. Бэк отцепился от локтя своего альфы и нетвёрдой походкой двинулся к Тао, поджав губы и сведя вместе брови. Подошёл вплотную, встал напротив, смотря чуть снизу вверх из-за разницы в росте, и внимательно смотря прямо в глаза. А потом просто обнял. — Мне... жаль, — очень тихо шепнул он, искренне сожалея, ведь вполне понимал, как чувствовал бы себя сам, если бы оказался на месте Тао. — Всё в порядке. Я просто доверюсь судьбе, — омега ответил на крепкие объятия, которые казались очень правильными, одновременно смотря на то, как Ифань чуть теребит его платочек на руке, всматриваясь в узоры. Да, он просто доверится судьбе и попробует построить что-то с Ифанем. Может, тот и не станет никогда идеальным мужем, но почему бы не попробовать?