Мальчики не плачут

Воздух в Колумбии, штат Южная Каролина, был густым и тяжелым, будто едкий дым, что давила Ники на грудь и заставлял задыхаться. Его разум всё глубже уходил в пучину самокопания и отчаяния. Он сидел на краю кровати в своей комнате, механически теребя пальцами браслеты из плетеной кожи, купленные у младшеклассников на ярмарке. Они были его доспехами и бинтами. Под столь выделяющимися на фоне худых запястий украшениями на смуглой коже пряталась карта его боли — тонкие, побледневшие шрамы. Они будто являлись отражением звёздного неба, куда Ники порой желал улететь и никогда не вспоминать о нынешнем месте обитания. Каждый след был молчаливым криком, когда слова застревали комом в горле, не давая сделать вдох, а слезы иссушили его тело. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона, но в комнате царил полумрак, в котором Ники чувствовал себя невидимым, спрятанным ненадолго от жестокой реальности. Ему было семнадцать, но он чувствовал себя столетним стариком. Он ненавидел этот идеальный дом, насквозь пропитанный гнилью. Стены, увешанные распятиями и цитатами из Библии в рамочках, не дарили утешения — они были свидетелями его падения, тихо смеялись над его неудачами. Он слышал приглушенные голоса родителей из гостиной. Лютер и Мария Хэммик. Их вера была непоколебимой, как гранит, и такой же холодной. Для них он был лишь «заблудшей овцой», которую нужно вернуть в стадо силой. Его ориентация была тем грехом, который они отказывались простить ему. В их черно-белом мире не было места для других цветов, для любви, которая не укладывалась в их догмы. В школе было не легче. Хулиганы чувствовали его уязвимость, как акулы — запах свежей крови. Каждый день он проходил через строй насмешек и тычков, натянув на лицо маску безразличия. «Педик», «грешник» — эти слова звучали громче любого колокола в церкви. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что где-то глубоко внутри Ники начинал верить им. Им – стаду без личного мнения. Он смотрел на свои руки, на шрамы, и думал: «Может, я и правда грешник? Может, я заслужил это?» Сегодняшний день не стал исключением. В коридоре его подкараулил Джейк, капитан футбольной команды. — Ну что, Хэммик, опять молился своему гейскому богу? — гоготнул он, толкая Ники плечом так, что тот ударился о шкафчик. Ники промолчал. Он давно усвоил: ответишь — будет только хуже. Он просто опустил голову и попытался пройти мимо. — Эй, я с тобой разговариваю! — Джейк схватил его за рюкзак. — Ты портишь воздух в школе. Таким, как ты, здесь не место. Слова ударили больнее кулака. «Таким, как ты». Он почувствовал, как к горлу подступает ком. Он вырвался и побежал в туалет, запершись в кабинке. Там он позволил себе выдохнуть. Руки дрожали так сильно, что он с трудом смог закатать рукав. Он посмотрел на бледные линии шрамов. Это был его способ наказать себя за то, кем он был. За то, что он не мог измениться по щелчку пальцев и стать «нормальным», как того хотел отец. Но сегодня гнев был сильнее привычной апатии. Гнев на родителей за их жестокость по отношению к родному сыну, на Бога за безразличие, на весь этот проклятый город за его узколобость. Он больше не хотел быть «грешником». Он хотел просто быть собой.

* * *

Сидя за домашним компьютером поздно ночью, когда дом погрузился в тишину, достойную морга и нарушаемую лишь тиканьем часов в коридоре, Ники открыл сайт программы обмена студентами, который ему посоветовал классный руководитель. Его пальцы быстро забегали по клавиатуре, но внутри бушевала буря. «Германия. Штутгарт.» Название звучало как музыка свободы. Это был его билет на волю. Он заполнил анкету дрожащими руками. Фамилия: Хэммик. Имя: Ники. Возраст: 17 лет. Место рождения: Колумбия, Южная Каролина. В графе «мотивация» он замер на секунду. А потом написал правду: «Я ищу место, где я смогу быть собой без страха быть осужденным или отвергнутым». Нажав кнопку «отправить», он почувствовал странное облегчение, смешанное с ледяным ужасом. Он только что нажал на спусковой крючок своего бунта. — Что ты делаешь? — тихий голос матери заставил его подпрыгнуть на стуле и инстинктивно дернуться к ноутбуку. Мария стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Ее лицо было непроницаемой маской праведного гнева. — Я... я делаю домашнее задание по немецкому... — солгал Ники, быстро закрыв вкладку браузера и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Ложь — это тоже грех, Николас, — тихо сказала она, делая шаг в комнату. — И я чувствую ложь за милю. – Она подошла ближе и заглянула ему в глаза. — Ты отдаляешься от нас. От Господа. Мы с отцом беспокоимся о твоей душе. «О моей душе?» — горько подумал Ники. — «Может вы хоть раз побеспокоить обо мне, а не о душе и своей репутации!» — Моя душа — это мое дело! — слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Это был первый раз за много лет, когда он повысил голос на мать. Лицо Марии окаменело окончательно. — Пока ты живешь под этой крышей и ешь хлеб насущный за нашим столом, это наше общее дело! — отрезала она и вышла из комнаты, оставив Ники одного в темноте и звенящей тишине. Он снова открыл ноутбук. Страница с анкетой была закрыта, но он помнил всё до последней буквы. Он принял решение. Это было не просто желание сбежать. Это была последняя попытка выжить и не утонуть в отчаянии, усиливающейся с каждым днём. «Я сам решаю, кем мне быть», — прошептал он в пустоту комнаты так тихо, словно боялся спугнуть эту мысль. Это была не просто мысль. Это была клятва самому себе. Бунт против правил начался не с громкого крика или разбитого окна. Он начался с тихого щелчка мышки и твердого решения вырваться из клетки на волю.

* * *

Прибытие в Штутгарт было подобно глотку свежего воздуха после удушья. Немецкий прохлада казалась Ники куда честнее, чем круглогодичная липкая жара Южной Каролины, пропитанная запахом роз и ханжества. Он стоял с одним чемоданом на перроне, ощущая лёгкое волнение от встречи со своей новой жизнью, не чувствуя опасности, дышащей ему в затылок. Это было редкое и ценное чувство для Никки. Встречали его Клаус и Хельга Клозе. Эрик, его «временный сводный брат», стоял чуть позади родителей, засунув руки в карманы джинсов. Он был плотного, крепкого телосложения. Красивый. — Willkommen in Stuttgart, Nicky! — голос Хельги был теплым, как утренняя выпечка. Она первая сделала шаг вперед и, к полному шоку Ники, заключила его в объятия. Он окаменел. Его тело, привыкшее к отстраненности и осуждению, не знало, как реагировать на такую внезапную, ничем не обусловленную нежность. Почему она это сделала? Что он должен сделать в ответ? Чего она хочет от Никки? Он стоял столбом, боясь пошевелиться и случайно разрушить этот мирный вакуум между ними. — Добро пожаловать, — с сильным акцентом повторил Клаус и протянул руку для рукопожатия. Это было понятнее. Это было знакомо и безопасно. Ники с облегчением пожал её. Дорога до их дома прошла в неловком молчании со стороны Ники и непринуждённой болтовне Хельги о погоде и школе. Эрик молчал, глядя в окно и лишь изредка бросая на гостя изучающие взгляды. Ники чувствовал их физически, как легкое прикосновение к плечу. Он намеренно отвернулся, делая вид, что его крайне интересует немецкий пригород. Он действительно его заинтересовал. Штутгарт разворачивался перед ним неспешной, разноцветной панорамой. Ровные ряды аккуратных, словно сошедших с открыток, двухэтажных домов с черепичными крышами сменялись ухоженными палисадниками, где герань на подоконниках соревновалась в благоухании с цветущими кустами. Улицы здесь были не просто дорогами, а скорее зелеными артериями: высокие и низкие деревья смыкали свои кроны, образуя над асфальтом шелестящую арку, сквозь которую солнечный свет пробивался причудливыми узорами, которые хотелось рассмотреть повнимательнее. Временами машина проезжала мимо небольших площадей с обязательными элементами немецкой глубинки — строгой кирхой с острым шпилем. Жизнь здесь текла размеренно и предсказуемо, успокаивая разум, склонные к тревожности. По пути встречались и островки дикой природы. Автомобиль то и дело нырял в тоннели из зелени. Иногда за деревьями проглядывали величественные силуэты старых вилл с башенками и балконами, окруженные запущенными, но оттого еще более романтичными садами. Этот контраст между педантичной современностью и аристократичным прошлым создавал неповторимую атмосферу места, где каждый камень дышал историей и долгожданным спокойствием. Дом Клозе был полной противоположностью его собственного. Здесь не было икон на стенах или цитат о геенне огненной. Вместо этого — полки с книгами, сервант с расписной посудой,видимо привезённой из разных стран, фотографии Эрика с соревнований по скалолазанию и уютный беспорядок вокруг диванчика в гостиной, говорящий о жизни, а не о служении. Его комната располагалась на втором этаже, по соседству с комнатой Эрика. Просторная, с большим окном. Хельга показала ему шкаф и ванную. — Если что-то понадобится — мы внизу. Ужин будет готов через час. Когда взрослые ушли вниз, оставив их вдвоем, атмосфера в комнате в один миг потяжелела. Эрик прислонился к дверному косяку. — Ну что, — начал он, нарушая тишину. — Добро пожаловать в ад. Ники резко повернулся. Его лицо исказилось от смеси страха и непонимания. Эрик усмехнулся и добавил: — Шучу. Школа здесь — скука смертная. Но хотя бы никто не пытается тебя сжечь на костре за неправильную футболку. Ники не знал, как реагировать на эту грубоватую шутку. Это была проверка? Что он успел сделать не так? Когда привлек внимание этого парня? Он решил придерживаться своей обычной тактики — громкого оптимизма. — О, отлично! Я как раз захватил свою любимую футболку с радужным единорогом! — выпалил он преувеличенно бодро, открывая чемодан. Эрик хмыкнул и наконец отлепился от косяка. — Ладно, Хэммик. Распаковывайся. И... если что, я за стенкой. Он ушел к себе, оставив Ники в звенящей тишине. Ужин стал для Никки очередным испытанием на прочность. Запечённый картофель, мясо в соусе, разговор. Клаус расспрашивал его о Колумбии (он старательно избегал слова «дом»), Хельга подкладывала ему еду в тарелку. Ники ел механически, почти не чувствуя вкуса. Он не мог расслабиться ни на секунду. Эта доброта была... неправильной. В ней должен был быть подвох. Когда будут озвучены замечания и требования? «Они просто ещё не знают», – стучало у него в висках. – «Они думают, я нормальный. Как только они узнают правду...». Он поймал себя на том, что инстинктивно натягивает рукава свитера на запястья каждый раз, когда опускает руки под стол. После ужина он поднялся в свою комнату и запер дверь. Прислонившись к ней спиной, он медленно сполз на пол. В здешней особой тишине и безопасности маска «радости» треснула. Он подошел к окну и посмотрел на сад, прячущийся в сумерках. Никаких решеток. Никакой молитвы перед едой. Просто... семья. В соседней комнате заиграла музыка — что-то тяжелое и ритмичное. Эрик занимался своими делами, не подозревая о буре внутри Ники. «Это ловушка», — подумал он с горечью. «Красивая, уютная ловушка». Он не знал правил этой игры и не понимал мотивов этих людей. Он привык быть один против всех. Как он может спать здесь? Как он может позволить себе поверить в то, что это реально? Если это лишь сон, он не хочет проснуться завтра в «тюрьме морали и нравов». Любое мгновение нежности от Клауса и Хельги заставляло его чувствовать себя мошенником, недостойным такого отношения. Ники лег на кровать прямо в одежде и уставился в потолок чужой комнаты. Он был за тысячи километров от своих родителей, но их голос все еще звучал у него в голове: «Гомосексуализм – это грех. Ты позоришь нас перед Господом». Здесь, в безопасности и сытости он позволил себе не притворяться сильным. Он был здесь один. И он понятия не имел, как выжить в этом странном месте, где его не ненавидели.

* * *

Дни Ники в Штутгарте проходили в странном, непривычном ритме. Утро не начиналось с молитвы и напряженного молчания за завтраком. Хельга Клозе, его временная «мама», всегда оставляла для него чашку с горячим напитком и тарелку с чем-то вкусным — булочками с корицей или бутербродами. Ники смотрел на это проявление заботы с настороженностью, ожидая, что вот-вот последует упрек или требование. Но его не было. Это сбивало с толку больше, чем любая открытая агрессия. Он механически умывался, натягивал рукава свитера на запястья, пряча шрамы, и спускался вниз, где его встречала улыбка Хельги и молчаливый кивок Клауса. Немецкий язык давался ему с трудом, но он упрямо зубрил слова, видя в учебе единственный способ построить будущее вдали от Колумбии. Он больше не был «грешником» или «педиком» в глазах одноклассников — он был просто новеньким, странным американцем с трудно произносимой фамилией. Вечером возвращался Эрик. Их взаимодействие было самым сложным и важным элементом его нового мира. Эрик был единственным ребенком в семье, и вся любовь и внимание родителей десятилетиями были направлены только на него. Появление Ники стало для него шоком. Он не мог понять, почему мама, которая раньше спрашивала только о его успехах в скалолазании, теперь с таким же трепетом интересуется оценками какого-то гостя. Почему отец, который всегда обсуждал с ним планы на выходные, теперь предлагает поехать всем вместе на пикник, включая этого смуглого и замкнутого парня. Они вели борьбу за территорию. Часто их общение начиналось с гляделок за столом и переходило к молчаливому противостоянию. Эрик мог включить тяжелую музыку на полную громкость, словно проверяя границы терпения Ники. Ники же в ответ начинал громко и преувеличенно весело болтать по телефону (даже если говорил сам с собой) или демонстративно хлопать дверью шкафа. Эрик не раз провоцировал конфликты между ними. Он мог небрежно бросить: «Снова получил высший балл? Молодец, теперь родители будут месяц тобой хвастаться». Или уходил к себе, громко хлопая дверью, замечая как Хельга заботливо поправляет Ники шарф перед выходом. Однако Эрик был единственным человеком здесь, кто понимал язык жестов отчуждения. Он замечал, как Ники инстинктивно прячет руки, как его улыбка иногда становится слишком широкой и неестественной, а глаза изредка стеклянеют. Эрик не знал, как к этому относиться. С одной стороны, его жутко бесило, что родители так носятся с посторонним. С другой — он чувствовал ответственность за него. Если они от переглядок всё же переходили к разговорам, то они были короткими и прерывистыми. Чаще всего они касались бытовых вещей: «Ты опять занял всю полку?», «Выключи свет». Но иногда Эрик, пытаясь скрыть свое смущение за грубостью, спрашивал что-то о Колумбии. И когда Ники начинал говорить — сначала неохотно, а потом все более увлеченно — о своей любви к кино или о том, как устроен его родной город (старательно обходя тему семьи), Эрик слушал. Он слушал молча, делая вид, что занят своим телефоном или разбором снаряжения для скалолазания. В эти моменты ревность уходила на второй план, уступая место зарождающемуся пониманию: этот парень прошел через что-то очень страшное, раз оказался так далеко от дома. И хотя Эрик все еще злился на родителей за их слепую доброту к чужаку, он начинал понимать, что быть добрым — это единственный способ помочь Ники научиться снова дышать полной грудью в этой новой для него жизни.

* * *

Тишина в доме Клозе была обманчивой. Для Ники она была не покоем, а густым вакуумом, который задерживал все звуки внутри и не пропускал ни одного извне. Каждый его собственный вздох казался оглушительным и до жути пугающим. Он лежал в своей кровати, уставившись в темноту, пожирающую крохотные остатки светлых мыслей. Сон не шел. В этой безопасной комнате его мозг, наконец, перестал быть начеку, он расслабился и позволил воспоминаниям и страхам выползти из своих нор. Сначала это был просто гул тревоги. Затем он начал слышать голоса. Не тихий, осуждающий шепот матери из соседней комнаты, а громкий, полный праведного гнева голос отца. — Это мерзость! — гремел Лютер Хэммик в его сознании. — Ты позоришь имя Господа! Картинка перед глазами Ники стала четкой. Он снова был там. В церкви. Холодный бетонный пол. Запах сырости. И лицо отца, искаженное смесью жалости и отвращения. Рядом стоял незнакомый мужчина в очках, с блокнотом в руках. «Мы спасем тебя», — говорил он монотонно. — Нет! — выдохнул Ники в темноту своей спальни. Он резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить. Воздуха не хватало. Он попытался сделать глубокий вдох, но легкие словно сжались в тугой комок. Комната начала сужаться, стены надвигались на него. Они хотели запереть его в новую клетку. Паника накрыла его с головой. Он был не в Штутгарте. Он был там. Он был грешником, которого тащат на «исправление». Он зажал рот рукой, чтобы не закричать в голос, но из груди вырвался сдавленный, животный стон. В соседней комнате Эрик дернулся в полудрёме. Этот звук — тихий, полный ужаса скулеж — прорвался сквозь стену и ударил его прямо в солнечное сплетение. Эрик сел на кровати. Это был не просто кошмарный сон. Это был крик о помощи. Он вскочил и через секунду уже стоял у двери Ники. Он не стал стучать, просто толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и вошёл. Ники сидел на краю кровати, раскачиваясь из стороны в сторону и тихо, прерывисто дыша. Он даже не обернулся на звук открывшейся двери. Он был где-то далеко, заперт в своём личном аду. — Ники? — тихо позвал Эрик. Реакции не последовало. Эрик сделал осторожный шаг вперед. В лунном свете, падающем из окна, он увидел, как напряжены плечи Ники, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в край одеяла. Эрик никогда не был силен в утешениях. Проблемы решались действием. Но он видел перед собой друга — или того, кто мог бы им стать — который падал в пропасть. Он подошел ближе и неловко опустился на колени прямо перед Ники. — Эй, — сказал он уже тверже. — Проснись. Это просто сон. Ники дернулся от прикосновения к плечу и резко обернулся. В его темных глазах плескался первобытный ужас. Он смотрел на Эрика так, будто видел перед собой демона. — Я... я... — слова застряли у него в горле. Эрик понял две вещи одновременно: во-первых, Ники не спит; во-вторых, он сейчас находится на грани истерики или чего-то похуже. — Дыши! — скомандовал Эрик тоном, каким обычно давал указания на стене для скалолазания. — Смотри на меня! Вдох... Выдох... Он сам начал дышать глубоко и медленно, пытаясь задать ритм. Ники смотрел на него дикими глазами и пытался следовать за дыханием Эрика. Постепенно судорожные вдохи стали чуть более ровными. Ужас во взгляде начал сменяться узнаванием, а затем — жгучим стыдом. Эрик заметил это изменение и немного расслабился. Кризис миновал. Теперь перед ним снова был тот самый закрытый парень из Колумбии. — Ты в порядке? — спросил Эрик уже нормальным голосом. Ники молча кивнул, не глядя ему в глаза. Он хотел провалиться сквозь землю. Эрик поднялся с колен и сел рядом с ним на кровать. Матрас прогнулся под его весом. — Часто такое бывает? — спросил он прямо. Ники вздрогнул и инстинктивно натянул рукава толстовки на ладони. — Нет... то есть... я... всё в норме... — пробормотал он глухо. Эрик вздохнул. — Слушай, я не психолог и не твоя мамочка... — начал он свою обычную грубоватую речь. При упоминании матери Ники дернулся как от удара. — ...но когда кто-то так задыхается по ночам, это нихрена не «нормально», — закончил Эрик фразу уже тише и спокойнее. Он помолчал секунду, глядя на профиль Ники. В этой паузе Эрик заметил то, что ускользало от него раньше из-за длинных рукавов и браслетов Ники днем: сейчас, когда тот сидел вот так, натягивая короткую для таких действий ткань до самых пальцев, Эрик увидел на запястье неровную белесую линию старого шрама. Его сердце пропустило удар. Этот след являлся доказательством того, что кошмар имеет реальные последствия здесь и сейчас. Ники заметил его взгляд и тут же спрятал руки между коленями. — Не надо... — прошептал он с отчаянием. Эрик не знал, что сказать. Любые слова казались фальшивыми или неуместными. Поэтому он сделал то единственное, что пришло ему в голову как парню действия: он просто лег на кровать поверх одеяла и похлопал по свободному месту рядом с собой. — Ложись, — буркнул он тоном, не терпящим возражений. — Один ты сейчас свихнешься окончательно. Ники уставился на него с открытым ртом. — Что? Нет! Я... — Заткнись и ложись спать, Хэммик, — устало сказал Эрик. — Я не собираюсь к тебе приставать или что-то такое. Просто… мы просто спим. И ты перестаёшь пялиться в стену как психопат. Ники колебался всего секунду. Одиночество собственной кровати пугало его сейчас больше, чем близость Эрика. Он медленно лег рядом, натянув одеяло до самого подбородка и повернувшись спиной к соседу по комнате. Эрик выключил прикроватную лампу, и комната погрузилась во мрак. В тишине было слышно только их дыхание: одно все еще неровное после пережитого ужаса, другое — спокойное и глубокое. Эрик лежал неподвижно, давая Ники пространство и время успокоиться. Он слышал шорох одеяла за спиной — Ники все еще дрожал. Через несколько минут Эрик почувствовал легкое движение позади себя. Ники подполз чуть ближе к теплу чужого тела, ища защиты от теней своего прошлого. Он замер в миллиметрах от спины Эрика, боясь коснуться его по-настоящему. Он не шелохнулся, просто лежал и смотрел в темноту перед собой. В его голове роились мысли о шраме на запястье соседа и о том страхе в его глазах пару минут назад. Он понял одну важную вещь: этот громкий парень из Америки носит маску не для того, чтобы казаться крутым или веселым. Он носит ее как доспех против мира, который пытался его сломать. И сегодня ночью эта броня дала трещину.

* * *

Утро наступило слишком быстро. Ники проснулся от запаха кофе и тихого звона посуды с первого этажа. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и смотрел на стену перед собой. События прошлой ночи обрушились на него ледяной волной понимания, что Эрик теперь всё знает. Он всё помнил. Кошмар, удушье, панику. И Эрика. Эрика, который ворвался в его комнату. Эрика, который видел его таким — слабым, сломленным, жалким. А потом... потом он лег рядом. Эта часть была самой унизительной и самой пугающей. Ники не знал, как теперь смотреть Эрику в глаза. Что он должен сказать? «Спасибо, что не дал мне сойти с ума»? Или просто сделать вид, что ничего не было? Он осторожно повернул голову. Комната была залита утренним светом. Место рядом с ним пустовало. Ники сел, обхватив себя руками. Он чувствовал себя голым. Маска «веселого и оптимистичного» парня, которую он носил как вторую кожу в Колумбии, здесь, в этой тихой немецкой комнате, казалась нелепой. Внизу хлопнула дверь. Ники вздрогнул. Он услышал тяжелые шаги по лестнице. Эрик поднимался к себе. Ники действовал инстинктивно. Он вскочил с кровати и метнулся в ванную комнату. Он едва успел закрыть за собой дверь и прижаться к ней спиной, как шаги остановились прямо за ней. — Ники? — голос Эрика был тихим, но отчетливым. Ники замер, задержав дыхание. Он слышал, как Эрик стоит там, по ту сторону тонкой деревянной преграды. — Я знаю, что ты там… Я зашел тебя проверить. Ники сглотнул. В горле пересохло. Он не мог ответить. Любое слово прозвучало бы жалко. — Слушай... — Эрик вздохнул. — Я не собираюсь об этом трепаться. Ни с родителями, ни с кем-то еще. Это... это твоё дело. Тишина. Ники слышал, как Эрик переминается с ноги на ногу. — И я... я просто хотел сказать... если опять приснится какая-то дрянь... ты не один. Шаги начали удаляться. Весь день превратился для Ники в пытку ожидания и наблюдения. Эрик вел себя... нормально. Слишком нормально. Он не смотрел на Ники с жалостью или отвращением, чего тот подсознательно ждал. Но он и не делал вид, что ничего не произошло. Он просто... наблюдал. Это началось за завтраком. Эрик сидел напротив, уплетая мюсли с молоком, и рассказывал отцу о новой трассе для скалолазания. Но каждые несколько минут его взгляд без всякой видимой причины скользил по Ники: проверял, ест ли он (Ники ковырял тост без аппетита), не слишком ли он бледный (он был бледным), не дрожат ли у него руки (они дрожали, поэтому он спрятал их под стол). О, это было просто невыносимо. В школе было не лучше. Эрик шел рядом с ним по коридорам Штутгартской старшей школы, здороваясь со знакомыми. А сам то и дело косился на Ники. Во время большой перемены они сидели во дворе на скамейке. Эрик жевал яблоко и смотрел на облака. — Ты сегодня какой-то дерганый, — наконец сказал он без предисловий. Ники вздрогнул. Он сидел, вжавшись в спинку скамейки и натянув рукава толстовки на ладони. — Я не дерганый. — Дерганый, — спокойно повторил Эрик. — Ты уже три раза проверил телефон за пять минут, хотя он даже не звонил. Ники почувствовал, как внутри закипает гнев. Это была защитная реакция. Гнев был проще стыда. — Может, это потому что ты пялишься на меня весь день! — выпалил он громче, чем хотел. Несколько студентов с соседних скамеек обернулись на них. Эрик медленно повернул голову и посмотрел на него в упор. Его взгляд был прямым и тяжелым. — Я не пялюсь. Я слежу. Слово «слежу» ударило Ники сильнее пощечины. — Не лезь в мое прошлое! — прошипел Ники, вскакивая со скамейки. — Это тебя не касается! Ты ничего не знаешь! Эрик остался сидеть, лишь слегка склонив голову набок. — Я знаю достаточно, чтобы понимать: когда ты так дышишь во сне — это не просто плохой сон про клоунов или опоздание на урок. Ники почувствовал, как к горлу снова подступает комок паники. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони через ткань рукавов. — Оставь меня в покое! — крикнул он и, развернувшись, почти побежал обратно к школьному корпусу, расталкивая других учеников. Он забежал в туалет на втором этаже и заперся в кабинке. Его трясло. Не от страха перед кошмаром — от ярости. Как он смеет? Как смеет этот немецкий парень с его идеальной семьей и крепкими руками лезть ему в душу? Ники ненавидел эту заботу. Она была липкой, душной и требовала чего-то взамен — откровенности, доверия. А у него ничего этого не было. Он сполз по стенке кабинки на пол и обхватил голову руками. «Я сам решаю», — прошептал он себе мантру из прошлой жизни. «Я сам решаю, кем быть». Но сейчас это звучало фальшиво. Потому что сегодня за него решал Эрик Клозе, решал своим молчаливым надзором и ненужной добротой. Вечером напряжение в доме висело в воздухе почти физически. За ужином Хельга пыталась завести разговор о школе, но он быстро увял. Эрик молчал, методично разрезая мясо. Ники чувствовал на себе его взгляд через весь стол и специально смотрел только в свою тарелку. После ужина Ники сразу же ушел к себе и запер дверь на замок — впервые с момента приезда. Он слышал шаги Эрика по коридору. Тот остановился у его двери. — Ники... мы можем поговорить? Ники замер у двери, прижавшись к ней ухом. — Мне нечего тебе сказать! Уходи! Он услышал тяжелый вздох Эрика. — Ладно... Но я все равно здесь, если что. Шаги удалились в сторону комнаты Эрика. Через минуту из-за стены донеслась приглушенная музыка — что-то ритмичное и агрессивное. Ники находился в ловушке. С одной стороны его преследовали призраки прошлого, а с другой — наблюдатель из настоящего не давал ему спрятаться от самого себя.

* * *

Три дня. Три дня Ники провел в режиме глухой обороны. Он запирал дверь на ночь, а днем в школе старался держать дистанцию, растворяясь в толпе учеников на переменах. Эрик не пытался снова заговорить с ним. Он просто... был. Тень на периферии зрения. Молчаливое присутствие за обеденным столом. Это было хуже любых расспросов. Наблюдатель превратился в конвой, и это сводило с ума. В пятницу вечером напряжение достигло пика. Ники сидел в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на фильме, но звук из динамика лишь подчеркивал гнетущую тишину в доме. Вздохнув, Ники нажал на паузу. Он больше не мог это выносить. Он должен был прояснить правила игры. Ники вышел из комнаты и подошел к двери Эрика. Несколько секунд он стоял, собираясь с духом, а затем решительно постучал. — Заходи, — голос Эрика прозвучал глухо. Ники толкнул дверь. Эрик сидел на полу, спиной к стене, и возился со своим скалолазным снаряжением — проверял карабины и веревку. — Что? — спросил он, не меняя позы. Ники переступил с ноги на ногу. Вся его заготовленная речь о границах и праве на личное пространство вдруг показалась ему детской и глупой. — Прекрати это, — выпалил он вместо этого. Эрик медленно отложил карабин в сторону. — Прекратить что? — Это! — Ники взмахнул рукой, указывая на него, на пространство между ними. — Ты ходишь за мной тенью! Ты смотришь! Я чувствую твой взгляд на себе постоянно! Какого черта? Эрик несколько секунд молча смотрел на него снизу вверх. Затем он уперся руками в пол и с легким усилием поднялся на ноги. Он был выше Ники, и сейчас, стоя так близко, он казался еще массивнее. — Я не хожу за тобой тенью, — спокойно ответил он. — Я живу в соседней комнате. Мы живем в одном доме. — Ты делаешь это специально! — голос Ники сорвался. — Ты следишь, чтобы я... чтобы я не... — он осекся, не в силах произнести это вслух. — Чтобы ты не сделал чего? — мягко, но настойчиво спросил Эрик. — Чтобы ты не поранился снова? Да. Ты прав. Я слежу за этим. Ники отшатнулся, как от удара. — Не смей! Не смей говорить об этом! Это мое дело! Мое прошлое! Ты... ты ничего не знаешь! Эрик не отступил. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Я знаю достаточно. Я знаю, что ты просыпаешься от кошмаров с криком. Я знаю, что ты боишься собственной тени и прячешь руки так, будто они не твои. И я знаю, что ты лжешь сам себе, когда говоришь «я в порядке». Я не герой-спаситель, Ники. Я просто человек, который не хочет просыпаться от звуков чужих мучений. Я просто... черт возьми... я просто не хочу, чтобы тебе было больно. Он сказал это так просто и искренне, что у Ники перехватило дыхание. Вся его злость вдруг испарилась, оставив после себя звенящую пустоту и стыд. Он смотрел в темные глаза Эрика и видел там беспокойство за него, такого жалкого и никому не нужного. Ники обессиленно привалился к дверному косяку. — Я не знаю, как... как быть рядом с кем-то, кто так обо мне заботится, — прошептал он едва слышно. Эрик молчал несколько долгих секунд. Затем он вздохнул и кивнул головой в сторону своей кровати. — Садись. Ники удивленно моргнул. — Что? — Садись, — повторил Эрик уже тверже. Ники колебался секунду, но что-то в тоне Эрика заставило его послушаться. Он подошел и сел на край кровати. Эрик оставил между ними небольшое пространство. — Мои родители предложили тебе поговорить с кем-то? С психологом? — спросил он будничным тоном. Ники дернулся. — Нет! Психолог? Ты издеваешься? Они же сразу поймут... — Поймут что? — перебил Эрик. — Что тебе нужна помощь? Это не делает тебя слабым или ненормальным. Это делает тебя человеком, который через многое прошел. Ники фыркнул, но это был уже не злой смешок, а скорее нервный выдох. — Легко тебе говорить... Эрик пожал плечами. — У меня свои проблемы. Но я умею их решать. А ты свои прячешь под браслетами и фальшивой улыбкой. Это было правдой. Ужасной, болезненной правдой. Ники опустил голову. — Я не умею по-другому... Эрик ничего не ответил на это. Он просто сидел рядом в тишине. И эта тишина была другой, обволакивающей и безопасной. Через несколько минут Эрик встал. — Завтра суббота, — сказал он деловито. — Родители поедут к бабушке. Мы остаёмся одни. Вставай. Ники непонимающе уставился на него снизу вверх. — Зачем? Эрик усмехнулся уголком губ — впервые за эти дни по-настоящему. — Мы идем гулять. И нет, это не предложение для обсуждения. Тебе нужно сменить обстановку и перестать смотреть на эти четыре стены так, будто они твоя тюрьма. Он протянул руку ладонью вверх. — Пошли? Ники посмотрел на протянутую руку Эрика — сильную, с мозолями от скалолазания. Он посмотрел в его глаза и увидел там не жалость к сломанной вещи, а уважение к человеку, который пытается собрать себя по кусочкам. Медленно, очень медленно Ники вложил свою руку в ладонь Эрика. Пальцы Эрика сомкнулись вокруг его кисти крепко и надежно. Это было первое прикосновение без страха или боли за долгое-долгое время. Ники позволил Эрику поднять себя на ноги. Он все еще был напуган тем новым миром, который открывался перед ним, но впервые за год он почувствовал крошечный проблеск надежды: может быть, он не обречен нести этот груз в одиночку до конца своих дней.

* * *

Суббота началась не так, как представлял себе Ники. Он ожидал, что Эрик потащит его на какую-нибудь шумную площадь или заставит влиться в толпу отдыхающих в парке. Вместо этого они оказались у подножия лесистого холма. Воздух здесь пах влажной землей, прелой листвой — тем самым чистым, холодным воздухом, которого ему так не хватало в душной Южной Каролине. Эрик шел впереди по узкой тропе, легко перепрыгивая через корни деревьев. На нем была простая черная футболка, которая плотно облегала его широкие плечи и крепкую спину. Каждый шаг Эрика был уверенным. Для него этот подъем был не испытанием, а привычной рутиной. Ники же, хоть и старался не отставать, чувствовал себя неуклюжим младенцем. Его дыхание сбивалось, но он скорее умер бы, чем попросил об остановке. — Ты слишком напряжен, — бросил Эрик через плечо, даже не обернувшись. — Расслабь колени. Дыши глубже. Ники фыркнул, но последовал совету. Вдох-выход. Это действительно помогло немного успокоить бешено колотящееся сердце. Они вышли на небольшую поляну, залитую солнцем. С одной стороны возвышалась отвесная каменная стена высотой метров пятнадцать. У её подножия лежали веревки, карабины и страховочная система. Сердце Ники пропустило удар. Он остановился как вкопанный. — Мы... мы будем это делать? — голос предательски дрогнул. Эрик повернулся к нему, присев на корточки, чтобы проверить снаряжение. Он поднял голову, и в его взгляде не было насмешки, только спокойная уверенность. — Нет. Я буду это делать. А ты будешь учиться доверять мне. Это прозвучало как вызов. И это сработало. Гордость Ники взыграла. Он скрестил руки на груди. — Я тебе доверяю, — выпалил он быстрее, чем успел обдумать слова. Эрик медленно выпрямился во весь рост. Теперь он стоял совсем близко, и Ники пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Рост Эрика, который раньше казался просто физическим фактом, теперь ощущался как нечто монументальное. Он нависал над ним, словно башня, способная заслонить собой солнце. — Докажи, — тихо сказал Эрик. Он протянул руку и коснулся подбородка Ники, заставляя того смотреть прямо в глаза. — Если ты доверяешь мне, доверь мне свою жизнь. Буквально. Ники сглотнул. Он посмотрел на мощные предплечья Эрика, покрытые сетью вен, на сильные пальцы, которые сейчас держали страховочную систему. Эти руки могли быть безжалостными, но прошлой ночью они были осторожными и теплыми. Он лёг на кровать рядом с ним, создавая островок безопасности посреди бушующего шторма панической атаки. В этих руках была сила, способная удержать не только вес тела на скале, но и самого Ники, когда тот будет падать в бездну своих страхов. Эта мысль отозвалась странным теплом внизу живота. Не просто благодарность, а что-то более глубокое. Желание спрятаться за этой каменной стеной от всего мира. Ощущение защищенности, которое он искал всю свою жизнь и нашел в теле другого парня. — Хорошо, — выдохнул Ники, разрывая зрительный контакт лишь для того, чтобы посмотреть на экипировку. — Что мне нужно делать? Улыбка тронула уголки губ Эрика. Он отпустил подбородок Ники и начал методично объяснять: — Сначала я тебя обвяжу. Вот так. Узел должен сидеть вот здесь, на бедрах, а не на талии. Понял? Это важно. Так безопаснее при рывке. Его движения были профессиональными и точными. Когда Эрик затягивал ремни вокруг бедер Ники, его пальцы случайно задели кожу над поясом джинсов. По телу Ники пробежала дрожь, которую он попытался скрыть кашлем. Эрик сделал вид, что ничего не заметил, хотя Ники готов был поклясться, что увидел, как на шее сводного брата дернулась жилка. Закончив со страховкой, Эрик надел свою систему и подошел к стене. Он двигался с грацией хищника, проверяя каждый зацеп. Затем он спустился вниз и встал перед Ники. — Правило номер один: пока ты на стене, ты делаешь только то, что я говорю. Мои команды не обсуждаются. «Вверх», «вниз», «замри». Ясно? — Да. — Правило второе: ты смотришь только на меня или на стену. Никогда не смотри вниз. Ники кивнул. Эрик закрепил карабин, соединяя их системы короткой веревкой-динамиком. — Готов? Ники посмотрел на серую, испещренную трещинами поверхность камня. Она выглядела неприступной. Он перевел взгляд на Эрика. Тот стоял, широко расставив ноги, излучая спокойствие, которого хватало на них двоих. Этот контраст между хаосом внутри Ники и непоколебимой твердостью Эрика был разительным. — Готов, — твердо сказал Ники. Первые шаги дались тяжело. Руки скользили, кроссовки срывались с едва заметных выступов. Но страх высоты отступал перед другим чувством — уверенностью в том, что рядом находится надежная опора. Эрик поднимался следом, постоянно контролируя натяжение веревки. — Левую ногу выше. Хороший зацеп. Теперь правой рукой ищи упор слева. Голос Эрика звучал ровно и спокойно, действуя как гипноз. Ники сосредоточился на инструкциях, блокируя все остальные мысли. Он карабкался вверх, метр за метром. Пот заливал глаза, мышцы рук горели огнем, но он делал это. Он лез. Когда до вершины оставалось метра три, Ники замер. Пальцы свело судорогой, дыхание стало рваным. Он прижался щекой к холодному камню, чувствуя, как паника начинает сжимать горло знакомым кольцом. — Я не могу... — прошептал он. Веревка натянулась, давая понять, что Эрик тоже остановился. — Можешь, — раздался снизу уверенный голос. — Посмотри на меня. Ники с трудом повернул голову. Эрик висел метрах, надежно упершись ногами в стену. Он смотрел на него с выражением полного спокойствия. — Видишь мою руку? — Эрик вытянул правую руку, демонстрируя идеальный захват. — Твоя цель. Просто дотронься до неё. Один шаг. Одно движение. Я держу тебя. Я никогда тебя не отпущу. И Ники поверил. Он оттолкнулся от стены, перенося вес тела, и сделал последний рывок. Его пальцы сомкнулись на запястье Эрика. Сильная ладонь тут же сжала его кисть в ответ, помогая сделать финальный шаг и встать на небольшой уступ на вершине. Они стояли там, наверху, тяжело дыша. Под ними раскинулся зеленый океан леса, а небо казалось бескрайним. Ники всё ещё держался за руку Эрика, не желая отпускать эту спасительную нить. Он посмотрел на их переплетенные пальцы, затем поднял взгляд на лицо Эрика. Тот улыбался — искренне, открыто, без тени обычной иронии. — Ну вот, — сказал Эрик. — А ты боялся. Спуск прошел легче. Эрик использовал технику спуска дюльфером, и большую часть пути Ники просто сидел в своей системе, отталкиваясь ногами от стены, пока Эрик плавно выдавал веревку, контролируя скорость. Это было похоже на полет. Когда они наконец оказались на земле, Ники почувствовал невероятную легкость во всем теле. Он стащил перчатки и шлем, отбросив их в траву. Эрик проделал то же самое, а затем, не говоря ни слова, притянул Ники к себе и крепко обнял. Объятие было сильным, почти болезненным, но именно таким оно и должно было быть. Ники уткнулся лицом в изгиб шеи Эрика, вдыхая запах пота, свежего воздуха и чего-то еще — терпкого, мужского, надежного. Он обхватил Эрика руками в ответ, чувствуя под пальцами рельефные мышцы спины. Это было слияние двух людей, переживших вместе маленький подвиг. Это было принятие. — Спасибо, — глухо проговорил Ники в его плечо. Эрик чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. Его собственное лицо было серьезным. — Я всегда поймаю, Хэммик. Запомни это. Ники смотрел в эти темные, глубокие глаза и понимал, что влюбляется. Не в красивые черты лица или модную одежду. Он влюблялся в суть этого человека — в его силу, надежность и молчаливое обещание защиты. Эрик Клозе стал для него той самой каменной стеной, о которую разбивались волны чужого осуждения и собственных демонов. И впервые за долгое время Ники позволил себе поверить, что обретение семьи может выглядеть именно так: как крепкое объятие сильных рук высоко над землей.