Золотые руки Скайрима

Больничная плитка, которая стремительно приближалась к её лицу, растворилась без следа. Под её ладонью был снег — чужой, глубокий, рассыпчатый, безжалостно жалящий кожу миллионами ледяных игл. Акушерка судорожно, со свистом вдохнула, и её легкие тут же до предела забило морозным, кристально чистым воздухом. В нем не было ни капли привычного антисептика или кварца — только терпкий запах дикой хвои и едва уловимый горьковатый привкус далекого дыма. «Господи, да что же это такое… — лихорадочно, сквозь нарастающий ступор думала Валентина Ивановна, тщетно пытаясь уцепиться за остатки ускользающей логики. — Секунду назад я ведь зацепилась за порог... Там оперблок... Меня же ищут, операция сорвется... Это инсульт? Или я просто заснула прямо на посту и мне снится этот кошмар?» Она попыталась подняться, но тонкая хлопковая ткань медицинского топа и свободных хирургических штанов уже пропиталась ледяной влагой, намертво прилипая к телу. Легкие кожаные ортопедические туфли — её привычная рабочая обувь — совершенно не были рассчитаны на зимнюю стужу. Их гладкая подошва бессильно скользила по обледеневшим корням, а через низкие борта внутрь забивался обжигающий снег. Кожа на ладонях, сжимающих спасенный крафт-пакет, сперва горела, а затем полностью потеряла чувствительность. Вдруг сквозь яростный, монотонный гул бури донесся протяжный, надрывный звук. За десять лет работы в роддоме Валентина Ивановна привыкла реагировать на такие интонации мгновенно, на уровне рефлексов. Этот хриплый, истошный отзвук показался ей криком рожающей женщины, которой срочно требуется помощь. Акушерка, превозмогая ломоту в суставах, упрямо поползла на звук, совершенно не подозревая, что её испуганный, дезориентированный слух сыграл с ней злую шутку — и в полевых условиях она приняла за человеческий стон обыкновенный волчий вой. Мысли путались, тяжелели и замерзали, превращаясь в звенящую пустоту. Реальность вокруг окончательно померкла, уступая место обманчивому, убаюкивающему теплу. Вдруг сквозь пелену метели донесся протяжный, утробный храп испуганной лошади и приглушенный скрип тяжело груженых деревянных полозьев. Из белой мглы, словно сошедший со страниц исторической хроники показался призрачный силуэт. Медленно, словно проявляясь в этой реальности, вынырнула массивная повозка, запряженная приземистым косматым конем. На облучке, нахохлившись от стужи, сидел незнакомец — суровый, прожженный северными ветрами мужчина с окладистой бородой, кутавшийся в тяжелый, медвежий тулуп. Заметив посреди глухого подлеска странную фигуру, бородач судорожно дернул поводья, заставляя телегу со скрипом замереть, и на всякий случай положил широкую ладонь на рукоять закрепленного у пояса топора. Перед ним стояла сумасшедшая. В этом у него не было ни малейших сомнений: бледная как смерть женщина в нелепом, ядовито-зеленом наряде без рукавов и с обнаженной головой, обутая в диковинные белые туфли, смотрела на него отрешенным, но удивительно цепким, осмысленным взглядом. Решив, что перед ним чудом уцелевшая жертва недавнего налета бандитов, окончательно лишившаяся рассудка от пережитого ужаса и холода, он глухо выругался в бороду и тяжело спрыгнул с повозки прямо в глубокий сугроб. — Эй, безумная! Куда тебя несет в такую темень? Ты из какого каравана? — зычно крикнул он, шагнув к ней, но Валентина Ивановна лишь беспомощно глотнула ледяной воздух. — Т-там... — синеющими губами выдавила она, пытаясь указать вглубь леса окоченевшей рукой. — Женщина... Кричит. Помочь надо... Мужчина нахмурился, поправив на плечах тяжелую шкуру, и оглянулся на темную чащу, откуда мгновение назад доносился заунывный звук. — Да нет там никаких женщин, дурная, — грубовато, но без злобы отозвался он, хватая её за плечи, чтобы она не повалилась обратно в снег. — Это волки воют, свежую кровь чуют. Еще немного, и они тебя саму сожрут. Меня Торвальдом звать, я с лесопилки еду. А ты чьих будешь? Как звать-то? Валентина Ивановна попыталась ответить, зафиксировав в гаснущем сознании чудное имя — Торвальд, но её челюсти лишь беспомощно застучали от спазма, а язык окончательно окоченел. Местный. — Ладно, молчи, — проворчал Торвальд, видя, что расспрашивать её сейчас бесполезно. — В телеге договорим, если до хутора дотянешь. Не тратя времени, он размашистым движением сорвал с телеги тяжелую, грубую оленью шкуру. В следующее мгновение акушерку по самые плечи обдало густым, колючим и спасительным теплом чужого меха. Торвальд легко, точно мешок с овсом, подхватил обмякшую женщину на руки, перенес на повозку и, укрыв сверху еще одним слоем плотного сукна, погнал коня вперед, в сторону затерянного среди холмов хутора. Туда, где среди бесконечных снегов теплился единственный в этих краях очаг. Повозка тяжело подпрыгивала на невидимых под снегом ухабах, оглашая замерший лес глухим, монотонным скрипом полозьев. Завернутая в колючие оленьи шкуры, Валентина Ивановна лежала на дне телеги, чувствуя, как от спасительного тепла тело начинает пронзать жгучая, игольчатая боль — первый признак того, что кровь возвращается к окоченевшим конечностям. Шок немного отступил, уступая место звенящей, испуганной ясности. Она должна была выяснить, что происходит. Превозмогая сильную дрожь в челюсти, акушерка приподнялась на локте, укутываясь плотнее. — Торвальд… — хрипло, сорванным голосом позвала она, перекрикивая завывание ветра. Мужчина обернулся, не выпуская поводьев из огромных, обтянутых кожей рук. — Где мы? Какая это область? Какая больница ближе всего? Торвальд тяжело вздохнул, покачав головой, и поправил меховой капюшон, с которого сыпалась ледяная крупа. Её странные, непонятные слова про «область» и какую-то «больницу» лишь укрепили его в мысли, что несчастная беженка окончательно повредилась умом от пережитого ужаса. — Ты зубы-то мне не заговаривай, почтенная, — зычно проворчал он, вглядываясь в серую мглу впереди. — Напал на вас кто? Слышал я, что на южном тракте опять неспокойно. Небось, караван ваш из самого Сиродила шел, раз на тебе одежка такая чудная, а? Всех твоих порешили, одна ты в лес уползла? — Какой Сиродил?! — Валентина Ивановна ошарашенно уставилась на его широкую спину. — Мужчина, вы бредите? Я из роддома! Из Ярославля! Мне нужно назад, у меня там пациентка, меня оперблок ждет! Торвальд лишь глухо хмыкнул в густую бороду, посчитав её слова бессвязным лепетом безумицы. — Не знаю я никакого Ярославля. Занесло же тебя… — он потянул левый повод, направляя коня в обход поваленного дерева. — Слушай меня внимательно и поменьше головой крути, а то вывалишься. Ты в Скайриме сейчас, у самой границы Белого Берега и Истмарка. Повезло тебе, дурная, что я мимо ехал. Да радуйся, что ты во владениях ярла Ульфрика Буревестника оказалась, а не у имперских ублюдков в Солитьюде. Здесь тебя подлечат, шкуры дадут, а там бы сразу в оборот взяли, допытывать стали, чьих будешь. Валентина Ивановна замерла, так и не опустившись обратно на дно повозки. Ледяной воздух застрял у неё в горле, а слова Торвальда мертвым грузом упали в сознание, заставив сердце бешено, панически заколотиться о ребра. Скайрим. Истмарк. Ульфрик Буревестник. Мир вокруг словно покачнулся, становясь совершенно нереальным. На секунду Валентину Ивановну перенесло на двенадцать лет назад — в душную, заваленную конспектами комнату студенческого общежития медицинского вуза. Она вспомнила, как перед тяжелыми экзаменами по акушерству неделями пропадала в виртуальном мире, гоняя на стареньком ноутбуке норда-воина по заснеженным просторам, спасая Тамриэль от драконов. В те годы эта игра была её единственной отдушиной, спасением от бесконечной зубрежки анатомических атласов. Она знала эту карту наизусть. Знала каждую фракцию, каждого ярла. Но это была игра. Компьютерный код. Выдумка. «Этого не может быть... — Валентина Ивановна судорожно сжала пальцами крафт-пакет, чувствуя, как холодная сталь инструментов внутри врезается в ладонь. — Я сошла с ума. Это бред, предсмертный галлюциноз при инсульте... Я просто умираю на полу своего оперблока». — Эй, ты чего там притихла, Сиродилка? — Торвальд обернулся, заметив её остановившийся, стеклянный взгляд. — Живая еще? Не смей мне тут помирать, Ингрид с меня три шкуры спустит, если я труп в дом принесу. Держись, уже холмы показались, скоро приедем. Валентина Ивановна ничего не ответила. Она молча откинулась на спину, глядя в темнеющее, затянутое небо чужого мира, и изо всех сил сжимала в руках медицинские инструменты. Каким бы безумием это ни было, она была жива. И если этот мир действительно оказался Скайримом — ей понадобятся все её силы, чтобы просто не замерзнуть насмерть в этой выдумке, ставшей реальностью. Пока незнакомка приходила в себя Торвальд перехватил поводья левой рукой, а правой поправил сползающую с телеги шкуру, которой была укутана Валентина Ивановна. Его пронзительный взгляд из-под лохматых, заиндевевших бровей на секунду задержался на её побелевших пальцах, судорожно сжимавших плотный коричневый сверток. — Ты имя-то свое назовешь, Сиродилка? — зычно перекрикивая свист ветра, спросил он. — И что это за диковину ты к груди прижимаешь, словно там фамильное золото? На оружие не похоже, на еду тоже. Нашла у кого? Валентина Ивановна с трудом перевела дыхание, чувствуя, как лихорадочные мысли о компьютерной игре уступают место голым профессиональным рефлексам. Она слегка ослабила хватку, но пакет не выпустила. — Валентина, — хрипло, но отчетливо произнесла она, сознательно отбросив отчество, которое здесь прозвучало бы совсем дико. — А в пакете… инструменты мои. Медицинские. Я акушерка. Врач, понимаешь? Торвальд нахмурился, беззвучно шевеля губами и словно пробуя новое слово на вкус. Он глухо хмыкнул в бороду. — Валентина… Ну и имя. Тягучее, как имперское вино, и слух режет. Чужеродное оно для наших снегов, — он снова отвернулся к дороге, крепче сжав кожаные поводья. — А про лекарей твоих мне баять не надо. В Скайриме от всех болезней одно средство — крепкий эль, чеснок, хорошая сталь да склянки со всякой дрянью, что алхимики в чанах варят. Твои железки в бумаге тебе в лесу против волков мало бы помогли… Договорить он не успел. Впереди, прямо из серой пелены метели, на раскисшую от обледеневшего наста дорогу с диким криком выбежал человек. Это был молодой, крепко сбитый парень в грязной меховой рубахе без рукавов. Его лицо было бледным от ужаса, а дыхание вырывалось изо рта рваными клубами пара. Заметив повозку, он в отчаянии замахал руками, едва не попав под копыта испуганно заржавшего коня. — Торвальд! Торвальд, стой, Богами заклинаю! — истошно, срывая голос до сиплого хрипа, закричал хуторянин, хватаясь за край деревянного облучка и едва переводя дух. — Слава Талосу, ты вернулся! Беда у нас! Торвальд резко рванул поводья на себя, заставляя лошадь осадить назад. Его лицо мгновенно посерьезнело, а рука сама собой легла на рукоять топора. — Очумел, Хьорвар?! Ты чего под копыта прыгаешь? Что стряслось на хуторе? — Ингрид… — парень захлебнулся холодным воздухом, из его глаз брызнули слезы, моментально застывая на щеках ледяными каплями. — Ингрид рожает! Уже вторые сутки пошли, силы на исходе! Боги прокляли её и дитя, Торвальд! Роды идут плохо, знахарка из деревни только руками разводит, говорит — мертвецом из чрева тянет! Ингрид кровью исходит, кричит так, что у скотины молоко пропало! Помирает она! Услышав эти слова, норд словно окаменел. Его широкие плечи под тяжелым тулупом судорожно напряглись, а лицо потемнело от подступившего к горлу страха. А на дне повозки, посреди колючих оленьих шкур, Валентина Ивановна вдруг перестала чувствовать холод. Лихорадочный шок от переноса в чужой мир мгновенно испарился, уступив место звенящей, кристальной рабочей сосредоточенности. «Вторые сутки… кровь… знахарка…» — профессиональный мозг акушерки за доли секунды выстроил страшную картину неотвратимой катастрофы. Она решительно отбросила в сторону тяжелую шкуру и, превозмогая слабость, поднялась во весь рост крепче прижимая к груди свой крафт-пакет. В её глазах снова вспыхнул тот самый ледяной, непреклонный блеск, которым она утихомиривала буйных отцов, в белых больничных коридорах. — Гони коня, Торвальд! — жестко, сгребая в кулак всю силу своего командного голоса, приказала она ошеломленному норду. — Гони, кому говорю! Каждая минута на счету! Жить будет твоя Ингрид, если успеем!