Золотые руки Скайрима

Валентину Ивановну вырвал из забытья гулкий, требовательный и пронзительный звук, который её профессиональное ухо не могло спутать ни с чем на свете — в полумраке надрывно плакал новорожденный ребенок. Акушерка резко открыла глаза и судорожно выдохнула, ожидая увидеть привычные беленые стены ординаторской, однако взгляд уперся в потемневшие от времени, закопченные бревна незнакомого потолка. Из-за приоткрытого волокового окна больше не доносился яростный гул ночной метели. Буря утихла, оставив после себя звенящую, морозную тишину раннего утра, сквозь которую в комнату пробивались блеклые лучи северного солнца. Она приподнялась на жесткой деревянной скамье у очага, укрытая огромной, пахнущей дымом волчьей шкурой. Тело отозвалось глухой, ноющей ломотой, а пальцы рук, вчера испытавшие колоссальное напряжение, до сих пор неприятно покалывало. Валентина мимолетно осмотрела свои ладони: никакого свечения, обычная кожа, разве что сильно пересушенная алкоголем. Рядом на нестроганом столе, бережно завернутый в остатки плотной коричневой бумаги, лежал её крафт-пакет. Родные земные инструменты были на месте. Из-за суконной занавески, бережно прижимая к груди пищащий сверток, вышла Ингрид. Её лицо всё ещё сохраняло пугающую бледность, а под глазами залегли серые тени, но в ладном развороте плеч и мягкой улыбке уже проглядывала былая, истинно нордская сила. Заметив, что гостья проснулась, она радостно и благодарно склонила голову. Следом за ней, едва не задевая макушкой низкие притолоки, неуклюже семенил Торвальд. Вид у огромного, бородатого лесоруба был донельзя испуганным: Ингрид без церемоний переложила младенца в его колоссальные, мозолистые ладони, и теперь гигант замер посреди комнаты, боясь даже вздохнуть, словно ему доверили держать хрупкую хрустальную чашу. — О Боги, Валентина, хвала Шору, ты открыла глаза, — облегченно выдохнула Ингрид, ласково поправляя шерстяное покрывало на малыше. — Торвальд, ну чего ты застыл как центурион в руинах? Подержи племянника, пока я налью нашей спасительнице свежего молока. Торвальд, чьё лицо при виде проснувшейся акушерки мгновенно просветлело, судорожно перехватил младенца поудобнее, явно ухватившись за её пробуждение как за единственный легальный способ спастись от этой пугающей родительской повинности. — Нет-нет, Ингрид, молоком ты её чуть позже попотчуешь, — торопливо, басовито загудел он, бережно, но с явным облегчением возвращая пищащий сверток на руки роженице. — Глянь на нее, она же вся в кровище после ночи, да и тряпки её зеленые совсем от стужи не берегут. К Идде её отведу, к соседке. Помнишь, я ей забор по весне... то есть ночью своротил? Она швея знатная, пускай подберет нашей Сиродилке приличный наряд, пока та у нас во дворе дубу не врезала. И про долг за тын заодно потолкуем. Не дав Валентине Ивановне вставить ни слова, Торвальд решительно подхватил с пола её крафт-пакет, протянул ей тяжелый шерстяной плащ и кивком указал на выход. На улице мороз моментально перехватил дыхание. Гладкая ортопедическая обувь акушерки скользила по обледеневшему насту, заставляя её то и дело хвататься за прочную кожаную куртку идущего впереди норда. Вокруг высились бескрайние, укрытые тяжелыми шапками снега холмы Белого Берега. Деревня казалась вымершей после бури, лишь над приземистыми крышами струились тонкие сизые струйки печного дыма. — Торвальд, постой, — тяжело дыша, позвала Валентина, кутаясь в чужой плащ. — Объясни мне толком. Твоя жена... Ингрид. Как она себя чувствует? Кровотечения больше не было? Матка плотная? Норд резко остановился у края полуразрушенной деревянной изгороди, где из сугробов сиротливо торчали обломки вчерашних жердей, и оглянулся на нее с искренним, неподдельным изумлением в светлых глазах. — Жена? — Торвальд коротко, громогласно расхохотался в густую бороду, отчего с ближайшей еловой ветки с тихим шорохом осыпался снег. — Да упаси меня Боги от такой участи! На кой мне жена с таким бешеным норовом? Ингрид — сестра моя единоутробная. Младшая. Мы с ней этот хутор отцовский вдвоем тянем, с тех пор как стариков лихорадка прибрала. А муж её, Гуннар, еще до первых снегов в Виндхельм ушел, в дружину к ярлу Ульфрику нанялся. Братья Бури сейчас каждую верную сталь собирают, вот он и подался воевать с имперцами. Так что Ингрид мне сестра. И за то, что ты её живой оставила, я пред тобой в вечном долгу, Валентина. Поняла? Валентина Ивановна молча кивнула, мысленно ставя в голове еще одну галочку в запутавшейся картине этого чужого, сурового мира. Значит, не жена, а сестра. И где-то совсем рядом идет настоящая, не компьютерная война. — Ладно, пришли, — Торвальд нахмурился, поправив за поясом топор, и с силой постучал кулаком в тяжелую дубовую дверь соседнего дома, из-за которой тут же послышалось сердитое кряхтение старой Фриды. — Сейчас одежу тебе сладим, а там и думать будем, что с твоей лечебной силой делать дальше.

***

Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и Валентину вместе с Торвальдом обдало сухим, мирным теплом чужого жилища. Внутри пахло шерстяной пряжей, овечьим жиром и сушеной лавандой. Старая Фрида встретила их на пороге, по-прежнему сжимая в руке кочергу, но стоило её цепкому взгляду упасть на диковинную спутницу лесоруба, как старуха застыла на месте, а её ворчание мгновенно сошло на нет. — О Боги… Торвальд, это еще что за чудо природы? — Фрида медленно обошла Валентину кругом, бесцеремонно разглядывая её с головы до ног. Она протянула сморщенную, узловатую руку и осторожно, двумя пальцами коснулась ткани её ядовито-зеленого медицинского топа. — Что это за полотно такое? Тонкое, гладкое, ни единого узелка… Ни в Сиродиле, ни у заносчивых эльфов в Солитьюде так ткать не умеют. А обувка? — Старуха почти припала к полу, ошарашенно разглядывая белые кожаные ортопедические туфли Валентины, чья ровная резиновая подошва и фабричные швы выглядели для этого мира деталями космического корабля. — Это из какого же зверя сняли такую безупречную белую кожу? На ней ни единого шрама от колючек! Торвальд, ты где её откопал? Она точно из Обливиона вылезла! — Фрида, языком поменьше чеши, а пальцами побольше работай, — тяжело и басовито осадил её Торвальд, наводя порядок в комнате одним своим грозным видом. Он бесцеремонно опустил на деревянный сундук крафт-пакет Валентины. — Меньше вопросов. Дай ей теплое платье, рубаху плотную из хорошего льна да сапоги меховые, чтобы ноги не отвалились. Забор твой я к вечеру справлю, а за одежу — тушу оленя притащу, как и обещал. За делом иди. Старуха недовольно зыркнула на великана, но спорить не решилась — слишком хорошо знала тяжелую руку соседа. Ворча под нос явно старонордские ругательства, она засеменила вглубь комнаты, скрывшись за полками с рулонами грубого сукна. Торвальд тяжело опустился на массивную табуретку у окна, которая жалобно скрипнула под его весом. Он снял меховые рукавицы, положил огромные ладони на колени и в упор посмотрел на Валентину. Напряжение, державшее его всю ночь, ушло, оставив место глубокому, въедливому любопытству сурового выживальщика. — Ну а теперь ты мне баить будешь, Валентина, — негромко, но твердо произнес норд, вглядываясь в её лицо. — Знахарка Ингрид заживо хоронила. Сказала, ребенок поперек лег или застрял в животе и мертв уже, да и сама Ингрид кровью изойдет, духи её зовут. А ты пришла из ниоткуда и словно зверя дикого укротила. Я бывал во многих переделках, Валентина. Видел глубокие раны от топоров и мечей, которые затягивались у воинов кривыми, уродливыми шрамами. Но я никогда не видел, чтобы человеческое тело чинили так — аккуратно, стежок за стежком, словно дорогой имперский шелк. Хотя за мёд мой, конечно, обида берет... Я этот кувшин у заезжего купца на три отборных бревна выменял, а ты его на руки извела, будто простую воду! Знала бы ты, как у меня сердце кровью обливалось, когда ты его на пол лила. Откуда у тебя вообще такие повадки? И инструменты твои… сталь в бумаге… Откуда ты, Валентина? И почему одета как шут на ярловом пиру? Валентина Ивановна тихо вздохнула, чувствуя, как под пристальным взглядом лесоруба по спине пробежал холодок. За десять лет работы акушеркой она привыкла разговаривать с самыми разными людьми, но сочинять легенды на ходу ей еще не приходилось. Судорожно перебирая в памяти обрывки студенческих воспоминаний о Скайриме, она попыталась состряпать хоть сколько-нибудь правдоподобную для этого мира ложь. О том, что она из Ярославля, говорить было бесполезно. — Я… я издалека, Торвальд, — медленно, тщательно подбирая слова, начала она, стараясь, чтобы голос звучал максимально уверенно и спокойно. — Из очень далеких земель, что лежат далеко на востоке. Мой орден… мы не подчиняемся Коллегии Винтерхолда и не служим Империи. Нас с малых лет учат исцелять руками и сталью, спасать матерей и их детей там, где обычные знахари бессильны. Наша одежда — это знак нашего служения, она должна быть чистой, а крепкий алкоголь нужен, чтобы смыть невидимую грязь. Нас так учили: чистые руки спасают от гнилой лихорадки. Так что извини за твой мёд, но на кону была жизнь Ингрид. Она сделала короткую паузу, внимательно следя за реакцией норда. Торвальд слушал, нахмурив брови, и медленно кивал, явно укладывая её слова в привычную для него картину мира, где существовали далекие неизведанные земли, тайные ордены и искусные лекари. — А в лесу я оказалась из-за разбойников, — Валентина Ивановна перевела дыхание, сочиняя финальный аккорд своей легенды. — Наш караван шел по тракту, когда на него напали. Началась страшная резня, все побежали кто куда в этой метели… Я чудом уползла в чащу. Шла на угасающий крик, думала, женщина погибает, а это оказались волки. Вот и всё. Всё, что у меня осталось от ордена — это мои инструменты в пакете. И моя клятва. Клятва спасать жизни, Торвальд. В каком бы месте я ни очутилась. Она сделала короткую паузу, внимательно следя за реакцией норда, и, заметив, как его суровый взгляд слегка потеплел, решила окончательно развеять его сомнения насчет её вчерашнего нелепого блуждания среди сугробов. — И не смотри на меня так, Торвальд, — Валентина Ивановна со вздохом покачала головой, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ. — Я ведь в лесу до вчерашнего дня ни разу в жизни не была. В нашем ордене меня воспитывали как тепличную леди, в чистоте и полном покое, среди высоких каменных стен и книг. Я понятия не имею, как выживать в диких землях, не умею разводить костер, не знаю, как отличить след волка от собачьего, и уж точно не привыкла ходить по колено в снегу. Для меня весь этот ваш холод — сплошной кошмар. В лесу я оказалась по чистой случайности, спасая свою жизнь, и если бы не твой конь, я бы окоченела под той сосной еще до рассвета. Торвальд слушал её, опершись локтями о колени, и на его бородатом лице впервые проступило подобие понимающей, снисходительной улыбки. Жители Скайрима привыкли презирать изнеженных южан, но хладнокровие, которое эта «тепличная леди» проявила ночью у постели его сестры, полностью искупало её беспомощность перед дикой природой. — Тепличная леди, значит… — глухо хмыкнул он в усы, поднимаясь с табурета. — Ну, это как раз заметно, Валентина. Твои белые туфельки и нежные ручки для наших лесов совсем не годятся. Первые же кусты порвали бы твою зеленую одежку в клочья, а волки знатно пообедали бы заезжей целительницей. Повезло тебе, что тебя к моему хутору прибило. Своих лекарей у нас в Истмарке почитай что нет — все на войну ушли, а те, что остались в деревнях, только травами посыпать горазды. Так что сталь твоя и твоя ученость нам еще пригодятся, пускай ты и не умеешь бить белку в глаз. Из-за деревянных стеллажей наконец появилась старая Фрида, волоча в руках тяжелое, глухое платье из плотной серой шерсти, чистую полотняную рубаху и добротные кожаные сапоги, подбитые оленьим мехом. Старуха бесцеремонно бросила ворох одежды на сундук рядом с Валентиной Ивановной. — На, переодевайся, Сиродилка, — проворчала швея, поджимая губы. — А твои зеленые тряпки я заберу. Уж больно нитка там чудная, попробую распустить, погляжу, как устроена. Сапоги примеряй хорошенько, они от моего покойного племянника остались, кожа крепкая, мороз не пропустит. Торвальд понимающе кивнул и двинулся к выходу, подхватив со стола крафт-пакет Валентины. — Я во дворе подожду, забор пока поправлю, — бросил он через плечо. — Переодевайся и выходи. Пора возвращаться на хутор, Ингрид заждалась.

Дверь за Торвальдом тяжело захлопнулась, отрезав комнату от морозного уличного воздуха, и Валентина Ивановна осталась наедине со швеей. Фрида по-хозяйски кивнула на ворох одежды и отошла к окну, деликатно отвернувшись, но продолжая чутко прислушиваться к каждому звуку. Акушерка медленно сняла свой зеленый медицинский топ — вещь, которая еще вчера казалась привычной рабочей формой, а сегодня выглядела нелепым, кричащим осколком навсегда утраченного дома. Тонкий хлопок, пропитанный запекшейся кровью Ингрид и терпким запахом нордского мёда, полетел на сундук. Фрида тут же жадно сцапала его своими скрюченными пальцами, завороженно ощупывая ровные фабричные оверлочные швы. Валентина Ивановна развернула нательную полотняную рубаху. Ткань оказалась грубой, жесткой, пахнущей речным мылом и неотбеленным льном. Когда рубаха скользнула по её плечам, кожа моментально отозвалась непривычным, колючим покалыванием — это был совсем не тот мягкий трикотаж, к которому она привыкла на Земле. Следом шло само нордское платье из плотной серой шерсти. Оно оказалось неожиданно тяжелым, глухим, сковывающим привычную легкую подвижность. Под его весом плечи акушерки невольно опустились, а подол, спускавшийся до самых щиколоток, заставил её сделать первый шаг осторожно и медленно, словно ей пришлось надеть старинные латы. Но настоящим спасением стали сапоги. С трудом натянув плотную кожу на шерстяной носок, Валентина Ивановна почувствовала, как ступни наконец-то окутало густое, плотное тепло оленьего меха. Жесткая, толстая подошва, подбитая мелкими деревянными гвоздиками, намертво зафиксировала голеностоп. В этой обуви нельзя было бесшумно и стремительно лететь по гладкому больничному линолеуму на экстренный вызов, зато теперь Валентина кожей чувствовала: эти сапоги не пропустят ни ледяной снег, ни свирепый северный мороз. Она подошла к небольшому медному тазу с водой, стоявшему на лавке, и заглянула в колышущееся отражение. Из тусклой водяной глади на нее смотрела чужачка. Вместо современной, собранной женщины-врача в аккуратном хирургическом костюме, в отражении застыла суровая сиродильская целительница — серое шерстяное платье, скрывающее фигуру, тяжелый кожаный пояс и меховые сапоги. Только пронзительный, всевидящий взгляд десятилетнего акушерского стажа остался прежним. — Ну вот, совсем другое дело, — одобрительно прошамкала Фрида, поворачиваясь к ней и оглядывая результат своей работы. — Теперь ты похожа на человека, а не на голодранку из Рифтена. Носи на здоровье, Сиродилка. Сапоги-то береги, покойный племянник в них до самого Белого Берега хаживал, сносу им нет. Валентина Ивановна молча кивнула, затянула потуже завязки на воротнике и решительно направилась к выходу. Земная форма осталась на сундуке швеи, а впереди её ждал холодный, но теперь уже чуть более понятный Скайрим. Валентина молча шла позади великана, утаптывая его колоссальные следы, и с удивлением отмечала, что в тяжелых меховых сапогах шагать по насту стало намного проще — подошва больше не скользила, а ноги налились приятным, плотным теплом. — Торвальд, — позвала она, кутаясь в плащ. — Расскажи мне, где мы всё-таки находимся? Ты говорил про Истмарк, про Ульфрика… Мне нужно понимать, где искать людей, если мне придется двигаться дальше. Где ближайший город? Торвальд притормозил, поджидая её, и указал тяжелой рукой куда-то на юго-восток, где над горизонтом высились острые, синеватые хребты далеких гор. — До городов отсюда не ближний свет, Валентина, — неторопливо загудел он, мерно шагая вперед. — Наш хутор на самом отшибе стоит, прямо на рубеже. Шагнёшь на север — попадешь во владения Белого Берега, там до самого Данстара одни снега, скалы да шахты промерзшие. Шагнёшь на юг — начнется Истмарк, земля ярла Ульфрика Буревестника. До Виндхельма, его столицы, отсюда три дня пути на хорошей телеге, если тракт бандиты не перекроют или метель дорогу не завалит. Он на секунду замолчал, сплюнув в сугроб, и его лицо заметно посуровело. — Сейчас в Скайриме лихое время, целительница. Ульфрик поднял восстание, объявил себя истинным Верховным королем и собирает под свои знамена Братьев Бури. Он хочет прогнать имперских ублюдков и их эльфийских хозяев с нашей земли. Муж Ингрид, Гуннар, потому в Виндхельм и ушел — ярл Ульфрик щедро платит тем, кто готов держать щит за свободу нордов. Так что в города тебе сейчас без нужды соваться не стоит. На дорогах патрули, стража чужаков допытывает, а на имперских заставах тебя и вовсе за шпионку принять могут с твоими-то диковинными речами. Сиди пока на хуторе, помогай Ингрид с малым. У нас тут тихо, лесопилка моя кормит, а за то, что ты ночью сделала, я тебя до весны кормить и оберегать буду. Твои лечебные руки сейчас подороже любого золота ценятся. Валентина молча слушала его басистый монолог, чувствуя, как внутри окончательно оседает холодное, тяжелое понимание реальности. Всё сходилось. Гражданская война, Братья Бури, Виндхельм... Она действительно оказалась внутри Скайрима. И если верить Торвальду, её земные медицинские навыки — это единственный билет на выживание в этом суровом, средневековом краю. Впереди за холмом уже показались знакомые очертания их хутора, над крышей которого мирно вился сизый дымок из очага. Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и Валентина вместе с Торвальдом переступила порог дома, мгновенно сменив морозную свежесть улицы на привычное тепло обжитого очага. Торвальд, помня о приличиях и посчитав свою мужскую повинность выполненной, сразу остался у порога скидывать тяжелые сапоги, а Валентина, подхватив свой крафт-пакет, решительно направилась за суконную занавеску. Ей нужно было провести утренний осмотр и убедиться, что ночная катастрофа не оставила скрытых осложнений. Ингрид, как и при пробуждении акушерки, на ногах переносила последствия тяжелейшей ночи, плавно покачивая на руках притихший сверток. Бледность с её лица практически сошла, уступая место естественному, здоровому румянцу, а светлые глаза смотрели на вошедшую спасительницу с тихой, бесконечной благодарностью. Заметив строгое выражение лица Валентины Ивановны, нордка понимающе улыбнулась и сама аккуратно присела на край деревянного ложа, бережно уложив спящего малыша рядом с собой на ворох шкур, чтобы освободить место для осмотра. — Ну-ка, давай поглядим, что у нас там, — уже гораздо мягче произнесла Валентина Ивановна, опускаясь рядом на постель. — Всё-таки двое суток мучилась, швы свежие. Голова не кружится, пока ходишь? — Да ладно тебе, Валентина, всё со мной хорошо, — тихо отозвалась Ингрид, послушно раздвигая подол шерстяного платья. — Нордская кровь крепкая, мы от пары царапин из строя не выходим. Погляди сама, ничего у меня не болит. Нахмурившись, акушерка осторожно провела осмотр и буквально застыла на месте от ошеломления. То, что она увидела, полностью перечеркивало все медицинские атласы Земли. Вчерашний глубокий, зияющий разрез промежности, на который она потратила столько шелковых нитей, за какую-то ночь практически затянулся. Толстая, плотная кожа нордов обладала поистине пугающей, мощной регенерацией: края раны не просто сопоставились, они намертво спаялись между собой, полностью избавившись от отека и воспаления. Черные земные нити теперь сиротливо торчали из молодой, розовой, уже успевшей затянуться кожи. «Господи… да у них тут всё заживает как на собаке, — ошарашенно подумала Валентина Ивановна, бережно ощупывая плотную, прекрасно сократившуюся матку Ингрид. — На Земле после такой эпизиотомии женщины три дня встать с кровати не могут, а эта мало того что ходит, так еще и швы у нее почти зажили». Окончательно убедившись, что скрытого кровотечения нет, Валентина Ивановна кивнула на невысокую деревянную бадью с чистой теплыми струями воды, которую Ингрид приготовила для подмывания еще до её прихода. — Раз уж у тебя такая шкура живучая, Торвальда мы в это впутывать не будем, мужчинам в эти дела лезть нечего, — строго произнесла акушерка, засучивая рукава своего нового нордского платья. — Обмывайся сама, аккуратно, сильно рану не три. Сидеть тебе всё равно пока не стоит пару дней, поберегись, пускай нитки получше схватятся. И малого корми только лежа на боку, когда снова проголодается. Завтра я погляжу еще раз, и если эта твоя чудо-регенерация продолжит в том же духе, я тебе эти черные нитки сама ножницами сниму, они тебе больше без надобности. Поняла меня? Ингрид согласно и благодарно закивала, послушно принимая из рук земного врача кусок грубого полотна. Валентина Ивановна ласково поправила шкуры вокруг спящего младенца, чувствуя, как внутри разливается привычное, звенящее удовлетворение от хорошо выполненной работы. Скайрим продолжал удивлять её своей суровой, первобытной физиологией, но пока эта физиология играла земному медику только на руку.

***

За следующую неделю суровая зимняя повседневность Скайрима окончательно обрела для Валентины осязаемые, бытовые очертания. Шок от фантастического перемещения постепенно уступил место плотной, монотонной работе по дому. Мощная нордская регенерация Ингрид сотворила настоящее чудо: уже на третий день акушерка аккуратно сняла ножницами Купера ставшие ненужными черные шелковые швы, и молодая мать полностью вернулась к хозяйству. Валентина Ивановна, выросшая в провинциальном российском городке и не боявшаяся физического труда, сноровисто помогала ей у очага: училась управляться с тяжелыми чугунками, печь плотные нордские лепешки и чистить сушеную рыбу, стараясь лишний раз не думать о том, вернется ли она когда-нибудь в свой родной Ярославль. Как-то в полдень, когда за окном лениво падал крупный, пушистый снег, Ингрид сидела у огня, баюкая наевшегося малыша. Она задумчиво помешивала бульон в котле и тихо, словно рассуждая сама с собой, заметила: — Странно всё-таки... Наша повитуха, старая Фрейдис, после той ночи на хуторе так и не объявилась. Брат сказывал, в деревне её тоже третий день никто не видел. Уж не волки ли в лесу прижали старуху, или к родственникам в Данстар подалась, не предупредив? — Туда ей и дорога, с её-то сухими травами, — не отрываясь от шитья, сухо отозвалась Валентина Ивановна, но в глубине души у неё на секунду шевельнулось нехорошее предчувствие. Впрочем, младенец на груди матери сыто заворочался, и женщины тут же отвлеклись, мгновенно позабыв про пропавшую знахарку. У них хватало своих, насущных забот. В углу комнаты, устроившись на низкой табуретке подле охапки березовых поленьев, сидел Торвальд. Огромный лесоруб, чьи пальцы казались слишком массивными для тонкой работы, с удивительной, почти ювелирной бережностью орудовал маленьким охотничьим ножом. Из небольшого бруска светлого дерева под его руками медленно проступали контуры забавной, толстоногой лошадки — первой игрушки для новорожденного племянника. Сухой шелест снимаемой стружки мешался с тихим потрескиванием пламени в очаге. Валентина отложила иголку, поднялась со скамьи и подошла к великану, внимательно разглядывая его работу. — Хорошо получается, Торвальд. Руки у тебя что надо, — тихо произнесла она, заставив норда удивленно вскинуть лохматые брови. — Слушай... а вырежи кое-что для меня. Мне очень нужен один инструмент. Без него я как без глаз. — Инструмент? — Торвальд глухо хмыкнул, откладывая деревянную фигурку, и с любопытством уставился на акушерку. — Для твоей лечебной стали? Из дерева-то какой прок? Оружие из него паршивое, да и нож твой хирургический им не заменишь. — Не оружие, — Валентина Ивановна присела на соседнее полено и пальцем начертила прямо на припорошенном золой полу незамысловатый контур. — Мне нужна слуховая трубка. Сделай её из сухого, звонкого дерева — лучше всего из липы или березы, что у тебя там есть. Форма простая: полая деревянная палочка, длиной примерно с мою ладонь. С одного конца у неё должен быть широкий раструб, как у охотничьего рога, чтобы плотно прижимать к животу. А с другого конца — плотная, плоская воронка с широким полем, куда я буду прикладывать ухо. Главное, чтобы внутри, во всей этой конструкции, было сквозное, идеально ровное отверстие. Без зазубрин и сучков. Торвальд нахмурился, переводя взгляд с её пальца на брусок дерева, и недоверчиво почесал густую бороду. — И на кой тебе этот пустотелый сучок, Валентина? Что ты им делать собираешься? На дудке играть? — Слушать, — серьезно ответила она, заглядывая ему в глаза. — Звук, Торвальд, имеет свойство собираться внутри пустой трубки и усиливаться. Когда Ингрид рожала, я проверяла пульс ребенка пальцами сквозь пуповину. Но это можно делать гораздо раньше, еще до родов, пока малыш сидит внутри матки. Если я прижму этот широкий конец к животу беременной женщины, а к плоскому концу приложу ухо, деревянная трубка передаст мне каждый удар крошечного сердца. Я услышу, как оно стучит. Пойму, тяжело ли ребенку, хватает ли ему сил, жив ли он вообще там, в темноте. На Земле... в моем ордене мы так веками делали, пока не придумали сложные машины. Вырежешь? Норд долго молчал, завороженно разглядывая рисунок на полу. Сама мысль о том, что с помощью обыкновенного куска березы можно заглянуть внутрь живого тела и услышать стук сердца нерожденного дитя, казалась ему невероятной, граничащей с непостижимой, древней мудростью. В его глазах снова вспыхнуло уважение к земному мастерству. — Слышать сердце сквозь плоть… — глухо проворчал он, вновь подхватывая свой нож и выбирая самый сухой, звенящий кусок древесины. — Ну и чудные же у вас в ордене законы, Валентина. Ладно, сделаю. К завтрашнему утру будет тебе твоя трубка. Поглядим, как она поет.

***

На следующее утро, едва блеклое зимнее солнце успело окрасить верхушки заснеженных елей в нежно-розовый цвет, Торвальд молча подошел к столу у очага. В его огромной ладони лежал небольшой, идеально выточенный предмет из сухой светлой березы. Великан трудился над ним до глубокой ночи: трубка была безупречно гладкой, без единого заусенца, а её древесина, тщательно отполированная песком и воском, тускло поблескивала в полумраке. Внутри нее, как и просила Валентина, шло сквозное, идеально ровное отверстие. Валентина бережно взяла инструмент. Дерево было легким, теплым и пахло свежей березовой стружкой. — Ну как, целительница, пойдет твоя дудка? — басовито, но как-то непривычно тихо спросил лесоруб, убирая руки в карманы куртки и выжидающе глядя на нее из-под лохматых бровей. — Сейчас проверим, — Валентина Ивановна улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается профессиональный азарт. — А ну-ка, повернись к огню и распахни ворот рубахи. Проверим твою работу на тебе. Торвальд на секунду замялся, недоверчиво хмыкнул, но послушно сделал шаг вперед. Его пальцы, привыкшие к тяжелому топору, неловко расстегнули медные пряжки нордского кожаного жилета и ворот грубой льняной сорочки, обнажая широкую, густо поросшую светлыми волосами грудь, иссеченную старыми шрамами от работы на лесопилке. Валентина подошла вплотную. Оказавшись рядом с этим великаном, она вдруг отчетливо почувствовала, насколько она, обычная земная женщина, ниже его ростом и насколько хрупкой кажется на фоне его колоссальной фигуры. Но в её движениях не было ни капли страха — только спокойная уверенность врача. Она аккуратно прижала широкий раструб березовой трубки к его груди, чуть левее массивной грудины, а сама наклонилась, мягко прижавшись ухом к плоскому верхнему концу. Волосы акушерки, пахнущие речным мылом и лавандой, на мгновение коснулись подбородка Торвальда. Великан замер. Он перестал дышать, боясь сделать даже малейший вдох, чтобы не потревожить эту чудную заморскую целительницу. И в эту самую секунду, в звенящей утренней тишине дома, Торвальд вдруг по-настоящему разглядел её. Не безумную беженку в зеленых тряпках, не грозную лекарку, которая ночью отдавала приказы направо и налево, а женщину — с мягкими чертами лица, аккуратными ладонями и тонкими пальцами, которые сейчас бережно удерживали кусок березы на его коже. От нее шло удивительное, спокойное тепло, какого он никогда не встречал у суровых, вечно воюющих нордских дев. Внутри его груди, прямо под её ухом, что-то странно и горячо екнуло. А Валентина Ивановна тем временем сосредоточенно слушала. Сквозь сухое, звонкое дерево березы в её ухо четко, раскатисто и мощно ударил ритм здорового человеческого сердца. Звук усилился внутри пустоты, передавая идеальный, безупречный рисунок: Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук... — Ну надо же, — Валентина Ивановна удовлетворенно отстранилась и подняла на него сияющий взгляд. — Торвальд, да у тебя там не сердце, а пламенный мотор. Стучит как часы, ровно, сильно. Работает твоя трубка, слышимость идеальная! Спасибо тебе, теперь я снова при деле. Норд судорожно сглотнул, чувствуя, как к лицу вопреки воле подступает жаркий румянец, скрытый густой бородой. Он торопливо запахнул ворот рубахи, пряча взгляд, и неловко переступил с ноги на ногу. — Ну... работает и ладно, — глухо проворчал он, забирая со скамьи свой рабочий топор. — Дело нехитрое. Пойду я во двор, дров побольше наколю, а то к вечеру опять мороз обещают... Он почти стремительно для своих размеров шагнул к выходу, отворяя дубовую дверь. Валентина проводила его мягким взглядом, даже не подозревая, что эта простая медицинская проверка навсегда изменила то, как суровый норд смотрит на свою заморскую гостью. Торвальд вышел на крыльцо, шумно втянув ноздрями морозный утренний воздух, и резко замер, так и не успев сделать шаг к поленнице. Его ладонь мертвой хваткой сжала топорище. Сквозь редкие хлопья лениво падающего снега к хутору на приземистых, косматых конях рысью подскакивали трое всадников. В тусклом зимнем свете зловеще поблескивали их тяжелые латы из потемневшего железа и толстой кожи, а на широких плечах, припорошенные инеем, лежали массивные медвежьи шкуры — верный знак того, что на хутор пожаловали стражники Виндхельма, личная и преданная гвардия ярла Ульфрика Буревестника. Лошади шумно хрипели, выдыхая из пастей густые клубы пара, и этот мерный, тяжелый стук копыт по замерзшему насту мгновенно разорвал мирную утреннюю тишину. Сердце Торвальда тревожно екнуло. Старая поветуха Фрейдис всё-таки не пропала в лесу. Хитрый и злобный разум старухи, ослепленный суеверным страхом и уязвленной гордостью, повел её прямиком в город, к управителю ярла. И знахарка донесла — ядовито, сбивчиво, приукрашивая каждый свой страх: будто на дальнем, Богами забытом хуторе лесоруба объявилась опасная чужеземная ведьма в немыслимых, ядовито-зеленых тряпках, которая ворожит над новорожденными детьми, берет в руки проклятые бесовские ножи, а самого Торвальда околдовала настолько, что заставила воина безропотно отдать драгоценный нордский мёд, который ведьма эгоистично вылила на свои ладони, точно перед каким-то тайным и зловещим эльфийским ритуалом. Старший патруля, широкоплечий норд с глубоким шрамом через всю щеку, осадил коня у самого крыльца, подняв тучу снежной пыли, и смерил Торвальда тяжелым, недобрым взглядом. — Эй, лесоруб! — зычно, перекрывая свист ветра, крикнул стражник, не снимая руки с рукояти тяжелого меча. — Управитель ярла приказал проверить твой очаг. Велено забрать сиродильскую ведьму, что прячется за твоей спиной. Выводи её добром, пока мы сами твой дом по бревнам не раскидали! Торвальд медленно сошел со ступеней крыльца, загораживая собой узкую дубовую дверь. В его груди, где еще минуту назад бережно и горячо стучало сердце после прикосновения деревянной трубки, теперь закипала глухая, первобытная ярость. Он вспомнил Ингрид, живую и улыбающуюся, вспомнил пищащего племянника — и понял, что эту заморскую женщину с пронзительным, всевидящим взглядом он не отдаст этим цепным псам Ульфрика, даже если ему придется пролить кровь прямо на своем пороге. Тяжелая дубовая дверь за спиной Торвальда резко распахнулась, и на заснеженное крыльцо вышла Валентина . Она держала в руках свежевыточенную березовую трубку и собиралась о чем-то спросить лесоруба, однако слова застряли у неё в горле, стоило ей увидеть развернувшуюся во дворе картину. Торвальд стоял спиной к ней, и его могучие плечи судорожно ходили ходуном. С тихим, зловещим шорохом он медленно вытягивал из-за кожаного пояса свой тяжелый рабочий топор, готовый в следующую секунду броситься на всадников. Старший патруля, заметив в проеме дверей женщину в сером нордском платье, хищно прищурился и резко направил коня прямо к ступеням крыльца. — А ну стоять, ведьма! — грубо, срываясь на сиплый лай, рявкнул командир стражи, выхватывая из ножен широкий железный меч и направляя остриё ей в грудь. — Слезай с крыльца и руки держи на виду, пока мы тебя в цепи не заковали! Поедешь в Виндхельм, управитель ярла быстро из тебя всю дурь выбьет! Во имя Шора, не делай глупостей, сиродильская тварь! Торвальд перехватил топор двумя руками, припадая к земле для смертельного замаха, но Валентина даже не взглянула на его оружие. В её груди не шевельнулось ни капли страха. Всю жизнь работая в экстренной акушерской помощи, она видела слишком много боли, ярости и криков, чтобы пугаться троих мужчин в медвежьих шкурах. Вместо паники в её разуме мгновенно и властно сработала жесткая десятилетняя профдеформация. Валентина Ивановна перестала видеть перед собой грозного стражника Виндхельма — её цепкий, всевидящий взгляд земного врача за долю секунды считал симптомы тяжелого анамнеза. Командир стражи дышал прерывисто, шумно и со свистом, а его широкое лицо было не просто багровым от мороза — оно отливало пугающим, синюшным оттенком, какой бывает при острой нехватке кислорода. Несмотря на грозный крик, его губы мелко дрожали, а правая рука в тяжелой железной рукавице, вопреки воинскому уставу, была намертво прижата к правому боку прямо поверх кованого доспеха, словно он пытался сдержать изнутри невыносимую, режущую боль. Акушерка сделала два спокойных шага вперед по обледеневшим ступеням, проигнорировав нацеленный в неё меч, и опустила взгляд на его ладонь, прижатую к ребрам. — Оружие опусти, вояка, — ровным, ледяным и абсолютно будничным голосом скомандовала она, от которого Торвальд ошарашенно замер, так и не завершив замах. — И прекрати так орать, у тебя сейчас аппендикс лопнет. Стражник на секунду осекся, его налитые кровью глаза дико округлились, а Валентина Ивановна уже шла прямо к его коню, на ходу крепче перехватывая свою березовую слуховую трубку. На Скайрим опускались сумерки новой медицинской катастрофы, и земной врач была готова принять этот вызов.