Связанные чернилами сердца | Ink bound Hearts

Выздоровление проходило совсем не так, как приходит победа. Гермиона ожидала, что исцеление будет ощущаться как нечто драматическое — возможно, потому, что каждый великий момент в её жизни всегда сопровождался взрывами, проклятиями, битвами или невозможными решениями, принятыми на бегу. Напротив, выздоровление принесло с собой мелкие унижения. Ложка, которую держит чужая рука. Плечо, которое начинает дрожать при попытке просто сесть прямо. Наставление целителя, требующее немедленно лечь спать после столь «изнурительного» усилия, как прогулка от кровати до окна. Она это просто ненавидела. Луна заметила это первой — потому что Луна всегда замечала именно то, что люди предпочли бы скрыть. — Ты так сердито смотришь на свой бульон, — произнесла Луна на третье утро после того, как Гермиона пришла в себя. — От этого он начинает эмоционально сворачиваться. Гермиона опустила взгляд на пиалу, которую Нарцисса поставила на поднос для завтрака. — У бульона нет эмоций. — У этого — есть. Он чувствует, что его недооценивают. Сидя в кресле у камина, Драко крайне неудачно попытался замаскировать смешок кашлем. Гермиона направила на него ложку: — Не поощряй её. — Никогда в жизни, — с самым серьёзным видом отозвался Драко. — Я образец сдержанности. Луна задумчиво напевала: — Он сдерживает себя вот уже почти двадцать минут от хождений кругами по комнате и протирания ковра до дыр. Мы все очень им гордимся. Кончики ушей Драко слегка порозовели. Это, по крайней мере, заставило Гермиону улыбнуться. В комнату вошла Нарцисса — как раз в тот момент, когда Луна заканчивала проверку рёбер Гермионы. В руках она держала сложенный платок, а на лице застыло выражение, которое Гермиона уже научилась распознавать как элегантное неодобрение. — Ты сидишь слишком далеко подавшись вперёд, — заметила Нарцисса. — Я сижу на стуле. — Неправильно сидишь. — Разве можно сидеть на стуле неправильно? — Имеется несколько способов. С начала завтрака ты продемонстрировала уже три из них. Гермиона открыла было рот для возражения, но тут же послушно закрыла его, когда Нарцисса поправила подушки у неё за спиной с эффективностью генерала, распределяющего войска перед боем. Луна тем временем убрала свои инструменты в сумку: — Магия восстанавливается. Медленно. Никакой работы. Никаких судебных документов. Никакой переписки с Министерством. И не читать ничего, от чего твои брови делают эту сердитую штуку. — Мои брови не делают никакую сердитую штуку. Драко, Нарцисса и Луна одновременно посмотрели на неё. Гермиона вздохнула: — Ладно. Ограниченная активность бровей. После того как Луна ушла по делам в больницу Святого Мунго, Драко поцеловал Гермиону в костяшки пальцев и отправился на встречу с Люциусом и Тео, чтобы обсудить защитные чары. Было видно, что уходить ему не хочется. Гермиона замечала это по тому, как он медлил, как его взгляд искал на её лице следы боли, как его ладонь оставалась в её руке до самой последней секунды. — Я буду в кабинете в Западной крыле, — сказал он. — Если тебе понадобится... — Я позову. — Или если ты захочешь... — Я позову. — Или если ты вдруг подумаешь о... Нарцисса демонстративно кашлянула. Драко выпрямился: — Да. Западное крыло. Когда он вышел, в комнате стало тише, но ощущение пустоты не возникло. Нарцисса пересела в освободившееся кресло и налила чай из серебряного сервиза. Она не стала сразу заводить разговор, и Гермиону это порадовало больше, чем она могла выразить словами. За окном сады Мэнора искрились под тонкой коркой изморози. Домашние эльфы сновали по дорожкам, неся корзины с зимними розами и лечебными травами. Гермиона теперь наблюдала за ними совершенно открыто. Они носили аккуратную униформу по собственному выбору: у каждого был яркий кушак с вышитым гербом Малфоев и их личным именем. — Тилли тут рассказывала всем подряд, будто ты однажды грозилась вязать шляпы до тех пор, пока Хогвартс не рухнет под тяжестью шерсти, — проговорила Нарцисса. Гермиона поморщилась: — Мне было четырнадцать. — Разумеется. Люциуса это невероятно забавляет. — Люциус находит мои худшие идеи весьма познавательными. — Люциус находит познавательной тебя саму, — поправила её Нарцисса. — Это выбивает его из колеи. А я считаю это полезным для его здоровья. Гермиона тихонько рассмеялась, но тут же прижала ладонь к рёбрам. Взгляд Нарциссы мгновенно обострился: — Больно? — Только когда смеюсь. Или дышу слишком глубоко. Или существую с избыточным энтузиазмом. — Значит, побудь какое-то время спокойной. Гермиона опустила глаза на свой чай: — Я не умею. Выражение лица Нарциссы смягчилось. Вот оно — то, что Гермиона так старалась не произносить вслух. Она просто не умела находиться в покое. Покой всегда ассоциировался у неё с опасностью. В палатке это означало, что нужно прислушиваться, не идут ли егеря. После войны это означало помнить про Австралию. Рядом с Роном это означало томительное ожидание: какая именно его версия вернётся домой? Пьяный и слезливый? Пьяный и злой? Возбуждённый от зелий и неприкаянный? Просящий прощения с дрожащими руками? Или праведный, с голосом, заполняющим каждый угол, пока в доме не оставалось места для неё самой? — Ты здесь в безопасности, — твёрдо произнесла Нарцисса. Пальцы Гермионы крепче сжали чашку: — Я знаю. — Нет, — мягко возразила Нарцисса. — Ты это понимаешь. Но твое тело это ещё не приняло. Гермиона отвернулась, потому что чужая доброта порой ранила сильнее, чем жестокость. На жестокость она хотя бы знала, как отвечать. — Мне следовало уйти раньше, — тихо сказала она. Чайная чашка Нарциссы с тихим стуком опустилась на блюдце: — Возможно. Гермиона невольно вздрогнула. — А возможно, — продолжила Нарцисса, — каждому человеку из твоего окружения, кто видел достаточно, чтобы начать волноваться, но предпочитал собственный комфорт правде, тоже следовало начать действовать гораздо раньше. Не взваливай на себя всю вину только потому, что ты оказалась сильнее людей, которые тебя подвели. Эти слова попали точно в цель. Прежде чем Гермиона успела что-то ответить, дверь слегка приоткрылась. Тихий голосок спросил: — Можно мне войти, если я буду вести себя тихо? Нарцисса посмотрела на дверь: — Скорпиус Гиперион Малфой, правила приличия ещё ни разу не требовали от тебя объявлять о своём «тихом» присутствии через замочную скважину. — Я просто был вежливым. — Ты вежливо подслушивал. Дверь распахнулась шире. Скорпиус переступил порог, удерживая в руках стопку книжек с картинками — стопка была высотой почти ему до груди. Позади него робко замерла домашняя эльфийка, явно разрывающаяся между желанием помочь и необходимостью позволить маленькому наследнику самому справиться со этой несомненно важной миссией. — Папа сказал, что Гермионе нужен отдых, — сообщил Скорпиус. — Но ещё он сказал, что сказки очень успокаивают, если в них не взрываются драконы. Я принёс те, где драконы не взрываются. Ну... почти. В груди у Гермионы разлилось трепетное, нежное тепло. — Почти? — переспросила она. Скорпиус осторожно взобрался на мягкий пуфик рядом с её креслом: — Один дракон там чихает огнём, но никто от этого не пострадал. Нарцисса поднялась с места: — Что ж, оставлю вас наедине с вашим литературным анализом. Десять минут, Скорпиус. — Пятнадцать? — Двенадцать. Он задумался: — Двенадцать с половиной? Губы Нарциссы тронула улыбка: — Ты истинный сын своего отца. Двенадцать. Когда она ушла, Скорпиус открыл верхнюю книгу и принялся читать с такой сосредоточенностью, будто творил важное заклинание. Он запинался на длинных словах, хмурился, пробовал снова и буквально сиял, когда Гермиона ненавязчиво подсказывала ему. На середине второй книги он вдруг остановился. — Тебе не больно, когда я здесь сижу? — Нет, — ответила Гермиона. — Наоборот, ты помогаешь мне. — Папа сказал, что ты очень смелая. Дедушка сказал, что смелым людям позволено уставать. А бабушка сказала, что если папа не перестанет крутиться вокруг тебя, она приклеит его ботинки заклинанием к потолку. Гермиона осторожно рассмеялась: — Твоя бабушка очень мудрая женщина. Скорпиус закивал: — Она знает абсолютно всё. Кроме того места, где я прячу печенье. — Подозреваю, что и об этом ей известно. Мальчик нешуточно встревожился: — Ты правда так думаешь? — Почти наверняка. Он придвинулся чуть ближе, понизив голос до шёпота: — Гермиона? — Да? — Если ты выйдешь замуж за папу... ты будешь моей мамой? Вопрос прозвучал очень тихо, но атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Гермиона позабыла о ноющих рёбрах. Забыла о синяках, о страхе, о письмах, которые Люциус перехватывал, о министерском расследовании, набирающем обороты за стенами замка. Она видела лишь маленького мальчика, который пытался попросить о чём-то огромном, не зная, имеет ли он на это право. — Только если ты сам этого захочешь, — ответила она. Скорпиус внимательно вгляделся в её лицо: — Я хочу. Я совсем не помню свою первую маму. Папа говорит, что она меня любила. Но я помню тебя, когда ты читаешь. И от тебя пахнет книгами, розами и тем печеньем, которое я плохо спрятал. Гермиона медленно протянула руку, давая ему возможность самому выбрать, отвечать ли на жест. Он тут же вложил свою ладошку в её руку. — В таком случае для меня это будет огромной честью, — сказала она. Улыбка Скорпиуса была мгновенной, яркой и потрясающей. Вечером того же дня Нарцисса стремительно вошла в комнату Гермионы, вооружившись пергаментами, образцами тканей, тремя заколдованными измерительными лентами и с видом женщины, объявляющей войну посредственности. — Так, — произнесла она, выкладывая всё это на стол. — Поскольку ты становишься полноправным членом нашей семьи, мы обязаны обсудить свадьбу. Гермиона удивлённо моргнула: — На мне всё ещё висят исцеляющие чары. — Вот именно. А это значит, что ты не сможешь сбежать. Идеальные условия для планирования. В дверях позади матери появился Драко. Оценив количество пергамента, он посмотрел на Гермиону с театральным ужасом: — Я пытался её остановить. Нарцисса даже не обернулась: — Нет. Не пытался. Минутой позже вошёл Люциус: — Он призывал Нарциссу к умеренности. Твоя мать истолковала это как капитуляцию. Скорпиус протиснулся на кресло рядом с Гермионой, всё ещё сияя после её дневного ответа: — А торт будет? Нарцисса улыбнулась: — Их будет несколько, милый. Гермиона окинула взглядом комнату: Драко в дверях, Люциус, изо всех сил делает вид, что он не растроган, Нарцисса, уже вовсю планирует будущее, которое сама Гермиона до этого боялась даже вообразить, и Скорпиус, прижимается к её боку так, словно всегда там находился. Впервые за столько времени, сколько она себя помнила, будущее больше не выглядело как мрачный коридор, в котором нужно было просто выжить. Оно выглядело как дом.