Связанные чернилами сердца | Ink bound Hearts

Пэнси Паркинсон одевала вдов, министерских чиновников, скандальных наследниц, трех иностранных послов и одну пожилую чистокровную главу рода, которая настаивала, чтобы ее погребальное одеяние было расшито бисером настолько густо, чтобы ослепить врагов с того света. Но никто из них не испытывал ее профессиональное самообладание так, как Гермиона Грейнджер, которая стояла посреди примерочной и смотрела на себя в зеркало так, словно радость была деталью гардероба, которую она совершенно не умела носить. — Перестань хмуриться, — выговорила Пэнси сквозь зажатые в зубах булавки. Гермиона отвела взгляд от зеркала: — Я не хмурюсь. — Дорогая, твое лицо прямо сейчас решает задачу по арифмантике. Прекрати. Полумна, сидевшая в бархатном кресле с чашкой чая, торжественно кивнула: — Свадебные мантии не любят, когда их слишком просчитывают. От этого у них портится аура и появляются складки. Гермиона вздохнула: — Я просто не хочу выглядеть так, будто притворяюсь не собой. Пэнси вытащила булавки изо рта, и выражение её лица смягчилось вопреки её воле. Примерочная над ее ателье в Косом переулке была защищена чарами конфиденциальности, тепла и визуальной привлекательности — хотя Гермиона наверняка воспротивилась бы последнему, если бы знала. Обрезки шелка, атласа и сотканного заклинаниями кружева свисали с латунных перекладин. Предзакатный свет падал на заколдованные зеркала и рассыпался золотыми искрами по полу. Снизу, из мастерской, не доносилось ни звука: помощники работали молча, охраняя этот визит как государственную тайну. В каком-то смысле это и была тайна. Известие о том, что Гермиона Грейнджер станет Гермионой Малфой, заставит половину магического мира поперхнуться утренним чаем от возмущения. Пэнси намеревалась сделать так, чтобы в этот момент Гермиона выглядела великолепно. — Ты не притворяешься, — сказала Пэнси. — Ты переводишь. Это разные вещи. Гермиона нахмурилась: — Перевожу что? — Себя. В шелк. В историю. Для комнаты, полной людей, которые думают, будто уже знают, как должна выглядеть героиня войны, маглорождённая, министерский вундеркинд и будущая леди Малфой. Мы докажем, что все они ошибаются. Одним махом. Полумна мечтательно улыбнулась: — Звучит эффектно. — Так и есть, — согласилась Пэнси. — Я очень талантлива. Первое платье оказалось слишком традиционным: Гермиона выглядела так, словно её поглотили родовые ожидания. Второе — чересчур современным; Пэнси забраковала его еще до того, как Гермиона успела повернуться. Третье заставило Полумну одобрительно хмыкнуть — это означало, что наряд либо идеален, либо привлекает невидимых мотыльков. Четвертое платье заставило Гермиону замолчать. Оно было цвета слоновой кости, но в нем не было притворной невинности. Ткань едва заметно отливала золотом, это делало кожу визуально теплее. Корсет держал форму, но не сковывал движения, а длинные прозрачные рукава позволяли видеть каждый жест сквозь слои заколдованного кружева. Тонкая вышивка в виде лоз поднималась по манжетам — не розы, а мирт и рябина: символы защиты и памяти. На спине лев и змей изгибались навстречу друг другу, вышитые чернильно-черной нитью. Почти невидимые, пока на них не упадёт луч света. Гермиона коснулась вышивки: — Пэнси... — Слишком вызывающе? — Нет, — Гермиона сглотнула. — В самый раз. Пэнси посмотрела на нее через зеркало и вспомнила другую Гермиону: с разбитой губой, наливающимся синяком под глазом и плечами, расправленными так, словно она боялась, что малейшая слабость заставит её рухнуть. Она вспомнила, как Полумна обрабатывала порез, пока сама Пэнси притворялась, что ее руки дрожат от злости, а не от страха. Вспомнила, как Гермиона шептала: «Я просто хотела выпить один чертов бокал так, чтобы никто не просил меня простить его». Теперь Гермиона стояла в свадебном платье, которое не скрывало того, что с ней произошло, но и не превращало ее в беззащитную жертву. Пэнси быстро заморгала: — Вот и славно. Терпеть не могу перешивать подолы. Гермиона рассмеялась, повернулась и крепко обняла её. Пэнси замерла на долю секунды, а затем обняла её в ответ с яростной силой. — Ты заслужила это, — тихо произнесла Пэнси ей в волосы, слишком тихо, чтобы зеркала могли услышать и рассказать кому-то. — Всё это. И не позволяй никому заставлять тебя извиняться за то, что ты счастлива. Гермиона кивнула, уткнувшись в ее плечо. Внизу трижды звякнул колокольчик — условный сигнал защитных чар, предупреждающий о нежданном госте. Пэнси отстранилась: — Оставайся здесь. — Пэнси... — Нет. Это мой магазин. И здесь я имею полное право быть устрашающей. Она спустилась по лестнице и обнаружила в передней части салона Джинни Поттер, которая стояла, скрестив руки на груди, а ее глаза горели от обиды. Две помощницы застыли у стены с образцами тканей, делая вид, что ничего не слышат. — Миссис Поттер, — произнесла Пэнси голосом, острым как лезвие. — К нам приходят по предварительной записи. Взгляд Джинни метнулся к лестнице: — Я знаю, что Гермиона здесь. — Многие люди знают много вещей. Но умные люди при этом уважают чужие границы. — Мне нужно поговорить с ней. — А ей не нужно говорить с Вами. Джинни вспыхнула: — Не тебе это решать. Пэнси улыбнулась: — В моем ателье, где Вы испытываете мое терпение? Поверьте, я решаю здесь очень многое. На мгновение показалось, что Джинни попытается оттолкнуть её и прорваться наверх. Но тут на верхней площадке появилась Полумна — безмятежная, босая и с чашкой чая в руках. — Мозгошмыги совсем искусали твой характер, — заметила Полумна. — Тебе стоит уйти, пока они не сожрали остатки здравого смысла. Рот Джинни перекосился от злости: — Вы все думаете, что это смешно. Рон сидит в Азкабане в ожидании суда, а она тут свадебные мантии примеряет! Улыбка Пэнси мгновенно исчезла: — Уизел в Азкабане, потому что чуть не убил её. Гермиона примеряет свадебное платье, потому что выжила. Если эта последовательность событий вызывает у тебя путаницу, я могу только посоветовать изучить базовый курс морали. Джинни ушла, дрожа от ярости. Пэнси заперла за ней дверь и наложила временные защитные чары от этих рыжих. Наверху Гермиона, которая слышала часть разговора, стояла бледная, но собранная. — Даже не думай, — отрезала Пэнси прежде, чем та успела открыть рот. — Не смей ставить её обиду выше своего собственного счастье. Именно так они раз за разом вырывают из тебя куски. Гермиона шумно выдохнула: — Я вообще-то собиралась сказать «спасибо». — Оу, — Пэнси вздернула подбородок. — Принимается. На другом конце Лондона Тео Нотт проводил день куда менее изящно. Его кабинет в Министерстве выглядел так, словно в нем взорвался юридический архив, который затем подвергли допросу с пристрастием. Папки покрывали все поверхности. Отчеты с уликами парили аккуратными стопками. Настенная карта Британии светилась красными булавками, отмечавшими места происшествий, изъятия запрещенных зелий, следы нелегальных порталов и старые убежища Пожирателей смерти. Дело Рональда Уизли занимало самый центр рабочего стола Тео. И он это ненавидел. Не потому, что Гермиона не заслуживала правосудия. Заслуживала. Больше, чем кто-либо из тех, кого Тео защищал. Он ненавидел это, потому что папка должна была быть гораздо тоньше. В ней должен был содержаться один инцидент, один арест — одна чистая, прямая линия между преступлением и наказанием. Вместо этого перед ним лежала хроника оправданий. Показания владельцев пабов, которые уже отказывались наливать Рону. Справка от колдомедика о старой травме, которую Гермиона тогда объяснила «падением на шкаф». Еле полученные показания Фреда Уизли, описывающее тремор рук Рона, его пьянство и вспышки гнева. Заявление Лаванды Браун о том, что Рон называл Гермиону «своей» даже тогда, когда использовал Лаванду, чтобы вызвать ревность. Магический след из квартиры Гермионы. Сообщение в дневнике. Отчет целителей. И письма. Так много писем. Молли Уизли, умоляющая Гермиону «перестать ломать Рону жизнь». Джинни, обвиняющая её в том, что она променяла семью на Пожирателей смерти. Анонимные записки от общественности, в которых Рона называли «сломленным героем», а Гермиону — «холодной расчетливой карьеристкой». Тео прочитал каждое из них и подшил к делу как доказательства давления, преследования и мотива. Раздался стук в дверь. — Войдите, — сказал Тео. Вошел Люциус Малфой, держа в руках узкую черную папку. — Выглядишь паршиво, — заметил Люциус. — А Вы выглядите как дорогие похороны. С чем пожаловали? Люциус положил папку на стол: — Имена. Старые поставщики. Люди, которые после войны торговали зельями, вызывающими зависимость, маскируя их под успокоительные отвары, тоники для концентрации или обезболивающие. Тео открыл папку, его взгляд обострился: — Сеть Роули. — Возможно. Торфинн никогда не отличался тонкостью ума, но он был полезен тем, кто ею всё же обладал. Тео пробежался глазами по странице: — Корбан Яксли упоминается дважды. — Яксли появляется везде, где гниль научилась прикрываться респектабельными мантиями. — А Барти Крауч-младший? Губы Люциуса вытянулись в тонкую линию: — Только слухи. Мне не нравятся слухи, которые живут так долго. Тео откинулся на спинку кресла: — Вы же понимаете: если поставщик Рона окажется связан с беглыми Пожирателями смерти, его адвокат начнет настаивать на том, что Уизли стал жертвой чужих манипуляций. — Пускай, — холодно отрезал Люциус. — Манипуляции могут объяснить, как зелье попало к нему в руки. Но они не объясняют, почему эти руки сомкнулись на горле Гермионы. Тео поднял взгляд. Вот опять: Люциус Малфой говорил о Гермионе с еле сдерживаемой яростью отца, который защищает своего ребенка. — Она Вам небезразлична, — констатировал Тео. Лицо Люциуса превратилось в аристократическую каменную маску: — Очевидно. Тео едва заметно улыбнулся: — Должно быть, признавать это было больно. — Всё, что связано с гриффиндорцами, причиняет боль. — Она выходит замуж за Вашего сына. — Я в курсе. Мой портной безутешен. Тео закрыл дело Рона и открыл новую папку: — Судебный процесс будет грязным. Имя Уизли имеет вес. Молчание Поттера имеет вес. Нарратив о «героях войны» имеет вес. Глаза Люциуса сузились: — Ты сможешь выиграть? — Да, — ответил Тео. — Но для победы придется выставить боль Гермионы напоказ перед залом, которому проще назвать случившееся «досадным недоразумением», чем уголовным преступлением. — Она пойдет на это. — Знаю. Это меня и пугает. Люциус повернулся к двери, но у самого выхода помедлил: — Нотт. — Мистер Малфой. — Заставь их понять: если они оправдают его заслугами на войне, они поставят под удар безопасность каждого, кто эту войну пережил. Тео снова посмотрел на стену с уликами, на имя Рона Уизли прямо под именем Гермионы и на красные булавки, отмечавшие недобитый яд прошедшей войны. — В этом, — произнес он, — и заключается план.