Связанные чернилами сердца | Ink bound Hearts

Суд над Молли Уизли начался через семь дней после рождения Авроры Циссы Малфой. Тео подумывал попросить об отсрочке. Гермиона еще восстанавливалась. Драко спал так мало, что даже его колкости стали до предела лаконичными. Малышка была совсем крошечной, за ней непрерывно наблюдали Полумна и специалисты по неонатологии, а Скорпиус назначил себя помощником хранителя с такой серьезностью, что суровые мракоборцы невольно смягчались, видя его в дверях. Но Гермиона, прочитав черновик прошения, вычеркнула строчку об отсрочке и написала ниже всего два слова: «Продолжайте. Хватит». И Тео продолжил. С юридической точки зрения дело было простым. Молли выхватила палочку против беременной сотрудницы Министерства в общественном Атриуме сразу после вынесения приговора Рональду Уизли. Нападение произошло на глазах у мракоборцев, клерков, репортеров, Драко Малфоя, Люциуса Малфоя, Нарциссы Малфой, Пэнси Паркинсон и самого Тео. Ее заклинание ударилось о щит Драко, но магический шок и стресс спровоцировали у Гермионы преждевременные роды. Преждевременное появление Авроры на свет было зафиксировано тремя целителями. Простое не означало безболезненное. Гарри сидел в галерее для публики, потому что не мог заставить себя остаться в стороне и не мог вынести своего присутствия здесь. Джинни сидела рядом с Артуром на два ряда впереди, застыв от унижения и горя. Артур выглядел опустошенным. Молли на стуле для подсудимых казалась меньше, чем Гарри когда-либо ее видел. Годами она заполняла комнаты едой, шумом, свитерами, выговорами, любовью. Теперь она сидела, сложив руки, с красными глазами, и Гарри чувствовал, как последние осколки его детства перестраиваются во что-то, чего он совершенно не узнавал. Адвокат Молли вовсю опирался на прошлое: — Моя подзащитная потеряла сына в Битве за Хогвартс. Всего за несколько часов до инцидента она увидела, как другого ее сына приговорили к Азкабану. Она — мать, охваченная горем. Тео поднялся со своего места без лишнего пафоса: — Горе — это не лицензия на ношение палочки. По залу пронесся ропот. Он не кричал. Тео вообще редко кричал. Он просто выкладывал факт за фактом в одну линию — настолько четкую, что никто не мог притвориться, будто не видит, куда она ведет. Молли донимала Гермиону письмами. Молли устроила ей публичную сцену в Косом переулке. Молли проигнорировала предупреждения держаться подальше. Молли выхватила палочку в Атриуме Министерства. Магия Молли подвергла опасности Гермиону и Аврору. — Закон не заканчивается там, где начинается материнство, — произнес Тео. — Боль миссис Уизли может объяснить, почему она была в ярости. Но она не оправдывает превращение этой ярости в насилие против женщины, которая и так едва пережила жестокое обращение со стороны ее сына. Гарри вздрогнул при слове «жестокое обращение». Не потому, что теперь сомневался в этом. А потому, что каждый раз, слыша его, он вспоминал все те моменты, когда сам отказывался это замечать. Защита вызвала Молли для дачи показаний. Она плакала. Говорила о Джордже. Говорила о Роне как о милом мальчике, который сбился с пути. Говорила о Гермионе как о блестящей, но трудной девушке, о том, что война изменила всех, и что матери совершают ошибки, когда их детям угрожает опасность. Затем к ней подошел Тео. — Миссис Уизли, Гермиона Грейнджер разорвала отношения с вашим сыном? Молли промокнула глаза платком: — Она сказала, что разорвала. — Это был не мой вопрос. — Да. — Рональд Уизли принял этот разрыв? — Его сердце было разбито. — Он принял его? — Нет. — Вы призывали его двигаться дальше? Рот Молли сжался в тонкую линию: — Я призывала его не отказываться от любви. — В письмах, приобщенных к делу, вы писали, что Гермиона должна «помнить о своем долге перед семьей». О каком именно долге шла речь? — Она была частью нас. — Частью вашей семьи или собственностью, обязанной соответствовать вашим ожиданиям? Джинни издала яростный звук. Артур положил руку ей на плечо. Молли посмотрела на Гарри. Это вышло инстинктивно. Годами он был живым доказательством того, что Уизли — хорошие, любящие, дающие приют люди. Но он не мог спасти ее от этого вопроса. Тео продолжал: — Когда вы столкнулись с Гермионой в Атриуме, она угрожала вам? — Нет. — Она первая вытащила палочку? — Нет. — Она сказала вам, что любовь — это не тюремный срок? Лицо Молли исказилось: — Она была жестока. — Жестокость — это не то же самое, что отказ, — голос Тео ожесточился. — Вы выхватили палочку после того, как вам сказали, что она не собирается нести ответственность за насилие со стороны Рональда. Верно? Молли прошептала: — Да. Вердикт был вынесен еще до обеда. Виновна. Десять лет в Азкабане. Гарри услышал, как рядом с Артуром разрыдалась Джинни. Сам он не пошевелился. Он смотрел на Молли, пока вокруг нее формировались путы — сначала мягкие золотые, а затем, когда она начала сопротивляться, железные. Она посмотрела на него с ужасающей мольбой в глазах. — Гарри... Он поднялся, потому что не мог ее проигнорировать. Но когда он вышел в проход, не нашлось ничего, что он мог бы сказать и что не оказалось бы ложью. — Мне жаль, — прошептал он. — За что? — требовательно спросила Молли, поддаваясь панике. — За то, что позволил им сделать это? Горло Гарри перехватило. — За то, что не остановил все это до того, как оно дошло до такой черты. Она не поняла. Возможно, никогда и не поймет. Когда мракоборцы уводили ее, Гарри посмотрел через весь зал на Тео, который четкими, отточенными движениями собирал свои документы. На лице Тео не было триумфа. Только изнурение. Снаружи зала суда Гарри обнаружил сидящего в одиночестве Драко. На секунду в нем проснулся старый инстинкт: соперничество, обвинения, рефлекс при виде Малфоя приготовиться к конфликту. Но затем Драко произнес: — Аврора набрала две унции сегодня утром. Гарри моргнул. — Гермиона хотела, чтобы ты знал, — добавил Драко, словно эти слова дались ему с трудом. — Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что она добрее нас обоих. Гарри кивнул, его глаза жгло. Семья, которую он защищал, стоила ему Гермионы. Теперь он видел это — не как одно драматическое предательство, а как сотню маленьких умолчаний. — Я знаю, — сказал он. Драко пристально посмотрел на него: — Правда знаешь? Гарри повернулся к дверям, за которыми скрылась Молли: — Начинаю понимать. Когда приговор был объявлен, Гарри ожидал облегчения, но не почувствовал его. Молли была виновна. Закон был не на ее стороне. Тео был прав. Гермиона была права. Даже Драко, как бы это ни бесило, оказался прав в каждом обвинении, которое бросил Гарри в коридоре Мэнора. Но правота не делала зрелище заковываемой в цепи Молли более выносимым. Артур не плакал навзрыд. Он просто сел, словно его ноги позабыли свой долг. Джинни потянулась к нему, но замерла — возможно, осознав, что ей и самой нужно, чтобы ее кто-то обнял. Фред стоял у выхода, отвернувшись. Семья Уизли, которая когда-то казалась Гарри самым безопасным местом в мире, теперь напоминала дом после пожара: каркас виден, тепла нет, повсюду дым. За пределами зала репортеры выкрикивали вопросы. Гарри их игнорировал. Он нашел тихую нишу, уперся обеими руками в стену и задышал, пытаясь справиться с подступающей от чувства вины тошнотой. Это ведь не он сотворил заклинание Молли. Это не он подливал зелья Рона. Не он поднимал палочку на Гермиону. Но именно он сглаживал углы и пропускал мимо ушей предупреждения. Он говорил, что Рону просто нужно время. Он позволял ревности Джинни выглядеть обоснованной, потому что если бы он оспорил ее, его собственный брак стал бы сложнее. Он принимал версию Молли, потому что Молли кормила его, любила, вязала ему свитера и звала семьей, когда у него самого никого не было. Благодарность превратилась в слепоту. Рядом с ним появился Тео с двумя чашками кофе. — Выглядишь как человек, открывающий для себя понятие «последствия». Гарри взял чашку, потому что на споры требовались силы, которых у него не осталось. — Тебе нравится быть жестоким? — Нет. Мне нравится быть точным. Жестокость — штука куда более хаотичная. — Тео отпил кофе. — К слову, Гермиона этого не хотела. — Я знаю. — Правда? Потому что узнавать вещи только после того, как они доказаны в суде — довольно низкий академический стандарт. Гарри это заслужил. Он уставился в свой кофе: — Как ребенок? — Маленькая. Громкая. Окружена Малфоями, что само по себе является отдельным медицинским диагнозом. Смешок вырвался у Гарри прежде, чем он успел себя остановить. И тут же перерос во что-то болезненное. — Я все пропустил. — Да. Тео не стал смягчать это слово. И Гарри оценил это сильнее, чем любое утешение. — Я могу это исправить? — спросил Гарри. — Нет. — Тео посмотрел на двери зала суда. — Однако ты можешь перестать делать хуже. Для начала это весьма недооцененный шаг. Позже, когда Гарри увидел Драко в коридоре и услышал, что Аврора прибавила в весе, он понял это послание таким, каким оно и было. Это не было приглашением вернуться. И не было прощением. Просто маленький факт, которым поделились, потому что Гермиона не хотела, чтобы жестокость оставалась единственным языком между ними. Гарри нес этот факт домой, словно хрупкую стеклянную вещь. Впервые он не спрашивал себя, как вернуть старого друга. Он спрашивал, каким человеком ему нужно стать, чтобы заслужить право просто стоять с ней в одной комнате, не вскрывая старую рану.