Нежно, ласково, привычно…

Рон был такой привычный, надёжный, родной. Выскользнул из душа, не вытираясь, прямо так, с капельками воды и мурашками по спине, юркнул под одеяло, и в одно мгновение обжёг её холодом, а затем сразу же теплом. Он всегда был тёплым, даже когда стряхивал снежинки с её пушистой макушки, его руки были тёплыми, и он грел её вечно холодные пальцы в своих тёплых руках. Он нежно и слегка неуклюже положил руку ей на живот и поскрёб пальцем кожу через ткань футболки. Гермиона прерывисто вздохнула, стараясь не выдать разочарования, и привычным жестом отложила книгу на прикроватную тумбу. Щёлкнула выключателем и стянула футболку, отбросив её на пол. Комнату окутал мрак, но света от уличного фонаря всегда хватало. Она развернулась на левый бок, лицом к Рону, и он нежно обнял её за талию, медленно притянув ближе к своему обнажённому телу. Нашёл её губы своими, нежно, ласково, привычно… Никак. Она ответила на поцелуй, перехватила инициативу, чтобы не терять время, чтобы отыграть свою партию и поскорее закончить. Её язык вдавливался в его рот, механически вбиваясь, без нежности. Ей так хотелось, чтобы он понял, чтобы почувствовал, ей нужно по-другому! Ей нужно жёстко, сильно, больно! Он не чувствовал, он привык. Она закинула правую ногу на его бедро и прижалась к члену, чтобы почувствовать, когда он будет готов, чтобы не терять время. Рон правой рукой нежно погладил её ухо, спустился на шею и начал гладить щёку, не прерывая поцелуя. Гермиону передёрнуло, она ненавидела, когда он прикасался к лицу. Сдвинула голову так, чтобы рука легла на шею, вдавилась в его губы сильнее, задрала голову. Ей хотелось, чтобы он нажал, придушил. Он не заметил, переместил руку на затылок и погладил волосы. Нежно, едва прикасаясь, боясь сделать больно. Она заметила, что он затвердел, потянула его за плечо на себя, кровать под ними жалобно скрипнула. Он был над ней, опираясь левой рукой, не давая ей почувствовать его вес, стоя на коленях между её разведённых ног. Гермиона прерывисто дышала, как всегда, просчитывая момент для первого стона. Рон накрыл её грудь рукой и сжал. Нежно, ласково, привычно… НЕЖНО! Она накрыла его руку, сжала сильнее, показывая, как ей нужно, как она хочет. Он не понял, огладил её сосок большим пальцем и спустил руку вниз, к бёдрам. Лёгким, невесомым поцелуем прошёлся по ключице и лизнул сосок. Её снова тряхнуло от ощущения недостаточности и неполноты, ей хотелось, чтобы он терзал его зубами, мял и давил. Он отстранился. Она приподнялась на локтях, потянулась грудью за его губами, он не заметил. Положил руку на её лобок, большим пальцем дотянувшись до клитора. Не попал. Гермиона чуть сместила бёдра, подстраиваясь, Рон двигал пальцем, выписывая мелкие круги. НЕЖНО, ЛАСКОВО, ПРИВЫЧНО… НЕ ТАК! Она положила свою руку поверх его, средним пальцем надавив на его большой, направляя чуть ниже, прижимая чуть сильнее. Он не понял. Сдвинул руку ниже, проведя пальцами по складкам, и юркнул в неё указательным. Пошевелил, раздвигая её изнутри, и надавливая. Гермиона задумалась, достаточно ли она мокрая, и вспомнила про стон, делая дыхание более глубоким. Ей хотелось, чтобы он уже вошёл, чтобы не терять времени, чтобы не затягивать представление. Она обхватила его предплечье и потянула на себя, как всегда, давая понять, что уже готова. Он вошёл: медленно, нежно, ласково, привычно. Она разочарованно вздохнула, спохватилась и застонала. Рон молчал, постепенно ускоряясь. Иногда сопел. Гермиона стонала всё громче, пытаясь подмахивать под темп и насаживаться всё сильнее, показывая, как ей нужно, жёстче, яростнее, на всю длину. Он не заметил, он ускорялся. Толкнулся несколько раз из бока в бок, вышел почти на всю длину и снова вошёл. Нежно. Ласково. Привычно. Она поняла, что он близок к оргазму, напрягла мышцы на ногах, от чего по ним прошла дрожь, переменила дыхание на поверхностное и застонала в голос. Рон выскользнул из неё и излился ей на живот. Нежно, ласково, привычно, молча… Обессиленно упал на правый бок и потянулся к ней за поцелуем. Она, восстанавливая дыхание, чмокнула его в губы. — Я люблю тебя, Миона. — И я тебя. Гермиона потянулась, щёлкнула выключателем, комната озарилась светом настенного бра. Привычным жестом палочки наложила очищающие на себя и Рона, накинула футболку и, подтянув сбившееся на край одеяло, накрыла их. Рон спал. Она пристально на него посмотрела, разглядывая веснушки, и в который раз представила в своей голове диалог, который она хочет начать каждый раз после секса: «Знаешь, я давно хотела тебе сказать, я не слишком довольна. Нет, не подумай, всё хорошо, даже очень. Я тебя люблю, и мне тебя хватает, но не мог бы ты ВЗЯТЬ МЕНЯ СИЛОЙ?» — она усмехнулась своим мыслям. — «Нет, не изнасиловать, глупый. Просто быть более жёстким. Почему я молчала всё это время?» Гермиона задумалась, действительно, почему? Почему ни разу за все эти годы она ему ничего так и не сказала? Потому что это странно, страшно и глупо, да и как, чёрт возьми, такое сказать после 5 лет отношений? «Знаешь, дорогой, вообще-то я никогда с тобой не кончала. Не мог бы ты трахнуть меня как Малфой на 6 курсе. Да-да, наш злейший враг, Драко Малфой, помнишь такого? Так вот, не мог бы ты также? С ним единственным у меня был оргазм, не считая собственной руки… Как это было? О, милый, это было потрясающе…» Гермиона вздохнула, почти всхлипнула, и предательская память развернула перед ней киноленту того момента. Он был зол и прекрасен, как античное божество: бледная, почти прозрачная кожа выглядела как мрамор, белая шёлковая рубашка расстёгнута, обнажая острые ключицы, рукава закатаны, открывая чёрную кляксу метки и сине-зелёные дорожки вен. Под яростными серебристыми глазами залегли тени. Всегда аккуратно уложенные волосы длинной чёлкой спадали на высокие скулы. В Выручай-комнате было темно, затхло, она была похожа на чулан, в котором можно спрятаться от неминуемой гибели. — Грейнджер, ты такая идиотка! — рыкнул он, впечатывая её в стену, прижимая своим весом, не давая вздохнуть, нависая над ней и гипнотизируя своим расплавленным серебром глаз. — Это твой последний шанс для побега. — то ли рык, то ли стон. — Я не боюсь тебя, Малфой! — она хотела выплюнуть ему это в лицо, но взгляд упал на его губы, и голос дрогнул и надломился. Она попыталась вздохнуть поглубже, чтобы успокоиться и перестать дрожать, но вместо пыли лёгкие наполнились жаром его кожи, и он тонкой струйкой стёк куда-то вниз живота. Он медленно, как-то по-змеиному, приблизил к ней лицо, а затем резко накрыл её рот поцелуем, злым, горячим, не терпящим отказов, не ведающим жалости, не думая о нежности. Он сминал её рот, терзал её язык, кусал её губы, высасывал всю её до самого сокровенного дна. Коленом, грубо, не задумываясь о разрешении, раздвинул бёдра и надавил сильнее, всем своим весом, пригвождая как бабочку на иглу. Левой рукой схватился за затылок, путаясь в волосах, больно натягивая, заставляя приподнять подбородок, заставляя потеряться в бездонных ямах расширенных зрачков. — Я первый? — на выдохе, не вопрос, мольба или молитва. — Нет… — на выдохе, не ответ, удар или вызов. А по телу крупная дрожь. Рука с затылка на шею, туда, где бьётся жилка пульса. Холодные пальцы стальным обручем, а из горла стон. Протяжный, неконтролируемый, рождённый где-то внутри, там, где так сладко тянет и пульсирует. Она потянула руки к его воротнику, хотела узнать, каков на ощупь мрамор его кожи, хотела порезать пальцы о его ключицы. — Не трогай… — снова рык, приказ, и её руки безвольно падают вдоль тела. — Хорошая девочка. — Он зарывается лицом в её волосы, прикусывает мочку уха и шепчет: — Я трогаю, ты течёшь, договорились? — лёгкий смешок обжигает ямочку под ухом, она снова стонет, не понимая, где именно в её теле рождается этот звук. Он убирает руку с шеи, и пустоту обжигает воздух комнаты, она всхлипывает, совсем по-детски, и сглатывает откуда-то взявшийся ком, готовая умолять вернуть всё как было, но тут же вздрагивает от звука рвущейся ткани своей форменной рубашки и захлёбывается от ощущений. Его горячий, влажный рот накрывает её сосок, втягивает, всасывает, терзает его зубами. Её потряхивают разряды электричества, молнии прошивают тело насквозь и замирают в одной крошечной, пульсирующей точке где-то между ног. Она пытается потереть эту точку о его колено, чтобы дать молниям выход, но он рычит, отстраняясь от груди, смотрит ей в глаза. — Ещё рано, Грейнджер. — шёпот, почти шипение. А ей снова физически невыносима пустота, которую он оставляет после себя на её теле, и она опять всхлипывает, готовая на всё, лишь бы снова почувствовать этот жар. Он убирает ногу, и Гермиона скулит, не в силах пережить утраты, она распахивает глаза и захлёбывается, тонет. — Тише, девочка, тише… — шепчет он ей куда-то в солнечное сплетение, и она хватается за этот шёпот как за спасательный круг, желая разорвать себе грудную клетку, чтобы тепло его дыхания добралось до самого сердца. Его холодные пальцы жёстко сминают соски, выкручивают, теребят, мнут, так сильно, так сладко, так правильно. Каждое движение закручивает внутри огненную спираль, штопором вкручивающуюся в ту самую точку. Он отстраняется, резко, без предупреждения, без намёка на нежность, разворачивает её к себе спиной и вдавливает в стену, всей своей силой, всем своим телом. Набухшие, растерзанные соски упираются в холодную стену, ощущения прошивают её стальными иглами и, плавясь, стекают вниз. Поясницей она чувствует его твёрдость, чувствует, что он готов, и стонет, предвкушая, как наполнится им. Он по-хозяйски, жёстко проходит руками по её плечам, груди, животу, бёдрам и ягодицам, педантично поправляя и выставляя её позу так, как нужно именно ему, нажимая, заставляя прогнуться, упереться и расставить ноги шире. Отстраняется, оценивая работу, а затем снова резко и сильно вдавливается в её ноющее, стонущее и дрожащее тело, без капли нежности сминая грудь одной рукой и срывая с неё бельё другой, вжимаясь каменным членом между ягодиц так, что она чувствует, как пряжка его ремня почти с хрустом упирается в копчик. Она уже не стонет, она воет и скулит, как безумная, даже не пытаясь понять, как её тело может создавать такие звуки. Он надавливает ладонью на её лобок и медленно скользит пальцами вдоль складок, чувствуя, как по её телу разбегается дрожь. — Какая послушная девочка, — шепчет он ей в затылок, и ей кажется, что она горит. — Какая послушная, мокрая, девочка. — не шёпот, шипение, как будто он тоже плавится от ощущений. Его средний палец раздвигает её горячую плоть и твердо надавливает на ту самую точку, в которую стекался весь тот огонь и ток, которые он пропускал через её тело. Где-то в центре её сути, прямо там, у него под пальцами, взрывается жерло какого-то вулкана и сотрясает всё её тело взрывной волной. Он чувствует это и тихо стонет ей в волосы, продолжая надавливать и отпускать, с каждым движением увеличивая силу трения. Её ноги пробивает сладкая судорога, а он убирает руку, резко, без нежностей, без предупреждения, и ей кажется, что уж от этой пустоты она точно умрёт. Он снова отстраняется, и Гермиона слышит, как он расстёгивает пряжку ремня и молнию брюк, и только этот звук сотрясает её волной огня и снова рождает в ней стон. — Какая же ты нетерпеливая, Грейнджер. — со смешком шепчет он и задирает её юбку. Он не просто входит и не врывается, он ввинчивается так точно и твёрдо, как будто они оба только для этого и были созданы. Он натягивает её как точно подогнанную перчатку, одним движением, твёрдым и сильным, без нежностей, выходит почти полностью и снова натягивает, жёстко и резко. Она пытается подстроиться под ритм, пытается помочь, чтобы не потеряться в этом огне, чтобы почувствовать его ещё глубже, но он останавливается. — Не забывай, я трогаю, а ты течёшь. — шепчет он и с рыком вновь вонзается в неё, так глубоко и так твёрдо, что ей кажется, что у неё подламываются ноги. Она задыхается, она стонет, она кричит, она на грани безумия, она хочет ещё и ещё этого огня, этого чувства наполненности, этой мелкой вибрации по телу, и он добавляет, возвращая палец на её пульсирующий клитор, и твёрдо, без нежности, нажимает, выходя, и отпускает, входя, как будто она какой-то замысловатый музыкальный инструмент, вся суть игры на котором — это такт и ритм. Волна от каждого его движения накатывает по всему телу, каждый раз всё сильнее и сильнее, и она уже не верит, что выплывет, и вдруг особенно сильная волна затягивает её в бездну и переворачивает сознание, а тело несколько раз прошивают разряды тысячи молний, и наступает оргазм, смывающий с неё всё, что она пережила. Драко чувствует, как она кончает, и со стоном изливается прямо в неё. Гермиона выныривает из воспоминаний вместе с последним толчком оргазма, плохо понимая, в какой именно момент начала себя ласкать. Рон лежал на боку и слегка похрапывал, такой привычный, надёжный, родной. Она перевела дух, поправила подушку под спиной и потянулась за книгой...