Остров. Раствориться в волнах

      Наглая птица с громким, так и сочащимся удовольствием криком нагадила Кхуну прямо на любимый ярко-красный кардиган. Тот самый, с пайетками и бисером, переливающимися как огонь в приглушенном свете бара Йок, где птиц отродясь не было.       Танкхун затейливо выругался на бестолковое пернатое, поморщился от легкой головной боли, распахнул глаза и тут же прикрыл их рукой, защищаясь от солнца. Под второй ладонью ощущался мелкий золотистый рассыпчатый песок, пальма приветливо шелестела сверху разлапистыми листьями, давая какую-никакую тень, а в паре метров слева ожесточенно тер глаза и пытался нашарить неизменные очки растрепанный Арм в обычных черных джинсах и любимой желтой толстовке на молнии. Танкхун машинально отметил натренированным взглядом, что это как раз тот наряд, что технарь выбрал для клуба, чтобы немного расслабиться после тяжелого месяца и сопроводить своего господина на заслуженном отдыхе. Их братья не стали заморачиваться, и по проторенной Кимом и Че дорожке закинули их на гребаный остров в гребаное бунгало на берегу гребаного моря. Без интернета, связи и социума.       Блестяще.       Понаблюдав за бесплодными попытками Арма наладить зрение, Кхун сам подобрал очки, валяющиеся в метре от них, натянул на симпатичное лицо технаря и злорадно прикинул, с каким удовольствием будет пиздить своих тупых, но инициативных младших братьев каким-нибудь тупым, но тяжелым предметом. Тупое к тупому, как говорится. Смысл подставы был ясен, как божий день, но застревать на необитаемом острове с Армом на неопределенный срок отчаянно не хотелось — слишком уж тонкими и хрупкими были их отношения, едва-едва пересекающие грань «начальник-подчиненный».       Арм, обретший наконец желанную четкость зрения, зашевелился активнее, по намертво вбитой привычке проверяя, нет ли кого вокруг и не грозит ли его подопечному опасность из-за ближайших кустов. Кхун мог ручаться, что не грозила, ведь пауков, призраков и ебанавтов-бывших он не боялся, в отличие от Че, Порша и Кинна, но не стал прерывать феерию чужой паранойи. Он по себе знал, как тяжело бывает контролировать натренированные Чаном рефлексы, поэтому успокаивал телохранителя исключительно словами.       — Успокойся. Никого здесь нет. Эти придурки ничего нового выдумывать не стали, просто запихнули нас на тот же остров, что и Че с Кимом.       Кхун постарался и мимикой, и презрительными нотками в голосе выразить всю степень снисходительности к бескультурью и лености собственной высокопоставленной родни. Арм быстро осознал реалии и первым поднялся на ноги, предлагая Кхуну крепкую ладонь для опоры. Тот ее, разумеется, принял, и они медленно поплелись к домику, по пути оглядывая хмурящееся на востоке небо и пока еще шмалящее во всю силу надоедливое, кусачее солнце.       Снаружи домик ничуть не изменился — Кхун лично занимался планировкой и подбором деталей экстерьера, когда планировал эскападу с Кимом и Порче. Однако внутри их ждал сюрприз: Арм, по привычке зашедший в малознакомое помещение первым, замер и присвистнул — панно с цветущим лугом над кроватью заменили на не менее крупное и роскошное изображение Кхуна в длинном белом кардигане, лениво возлежащего с видом пресыщенной утехами одалиски прямо на барной стойке в баре Йок. Кхун тоже узнал фотографию, сделанную пару месяцев назад вездесущим Поршем — он тогда был слегка пьяный, что сделало движения более томными и грациозными, а взгляд — хищным и властным. Хорошее фото, жаль, вся его внутренняя сущность скрылась за этой удачной и привлекательной, но все же маской.       Книг стало в два раза больше, стена, смежная со спортзалом, была превращена в один огромный книжный шкаф, сплошь уставленный книгами. Тонкими и толстыми, цветными и однотонными, на тайском, корейском, английском, немецком и французском. Все та же плазма на стене напротив кровати, в миске перед ней валялось бесчисленное количество флешек самых причудливых и милых форм — от вульгарного красного сердечка до удивительно детализированного перочинного ножа.       Белье на king-size кровати радовало глаз нежно-лавандовым цветом — Ким и Кинн прекрасно помнили, что белое постельное навевало на Кхуна тоску и возвращало в те времена, когда он находился на принудительном психиатрическом лечении после последнего похищения. Пушистый синий плед с золотистыми звездами валялся в изножье мягкой даже на вид волной. Еще один, серебристого цвета, потоньше и из более грубой ткани, скатанный в аккуратный валик, пристроился на левом краю.       Кхун первым делом распахнул одежный шкаф, где его встретила радуга. Преобладали легкие, спортивные вещи из натуральных материалов, выдающие практичность и хороший вкус составителя — Кхун и сам бы не справился с подбором гардероба лучше, поэтому легко опознал почерк Пита и сделал мысленную зарубку с огоньком отомстить. Например, рассказать Вегасу о том, где у его милейшего котенка-почти-муженька скрытые эрогенные зоны или якобы невзначай проболтаться о многочисленных кинках телохранителя.       — Ты умеешь готовить? — убедившись, что голыми им ходить точно не придется, решил уточнить у Арма Кхун, повернувшись вполоборота.       Технарь уже обследовал большую часть помещения на наличие прослушек, жучков, камер и прочей дряни. Ничего не нашел, как и ожидалось, но попыток не оставил, чуть ли не обнюхивая каждый встречный предмет.       — Более-менее. Не как кхун Че или кхун Вегас, но с голоду не помрем.       — Хорошо. Брось, Арм, хватит притворяться, ты прекрасно знаешь, кто и зачем нас сюда направил, — Кхун наконец отлип от шкафа и все же повернулся к технарю лицом, жадно считывая мелькающие микровыражения.       — Да, знаю. И как вы на это смотрите, кхун Танкхун? — Арм тоже решил не юлить, но и особой радости от предоставленной возможности сблизиться Кхун, увы, не заметил.       Грустная, понимающая улыбка наползла на лицо Танкхуна как по мановению волшебной палочки. Маски стали его давней привычкой, выручавшей не раз и не два, так что изобразить счастье не составило труда, хотя внутри все болело и ныло от того, что он снова оказался за бортом счастливой жизни. Старый, психованный, некрасивый и никому не нужный.       — Нормально. Вряд ли они нас тут продержат больше двух недель, так что нужно просто подождать, — смог он выдавить, не глядя Арму в глаза.       Тот всегда был слишком умным и быстрее всех его читал. Меньше всего Кхун желал, чтобы перспективный, красивый и образованный Арм увяз в болоте его прошлого вместе с ним. Таких, как Арм, ждало блестящее будущее и счастливая семейная жизнь. Это Кхун и ему подобные не созданы для простых человеческих радостей.       — Как скажете, кхун Танкхун.       — Окажи милость, пока мы на острове — просто Кхун и на «ты». Здесь все равно никого нет, так будет проще нам обоим.       — Ладно, — Арм пусть и с сомнением, но кивнул, принимая новые правила. — Голодный?       — Нет. После той дряни, что мне мои любезные родственнички скормили, слегка мутит, так что, если будешь готовить, постарайся сделать что-то легкое, — просящим тоном ответил Кхун, потирая все еще мерзко ноющие виски.       Арм ушел исследовать кухню, а Кхун со стоном наслаждения влез в душевую кабинку, вымывая засыпавшийся за одежду мелкий надоедливый песок и нежась под прохладными тугими струями. Здравая мысль самостоятельно закинуть грязное белье в корзину пришла ему в голову уже в тот момент, когда он вылез, протер тело полотенцем и сушил волосы. Арм все еще был наемным сотрудником и при необходимости мог заменить и сиделку, и повара, и горничную, но Кхун сам попросил его откинуть официоз. К тому же здесь, в изоляции острова стереть границы между ними было проще простого.       Из кармана кардигана выпала записка и плавно спланировала на плиточный пол. Кхун подобрал мятую бумажку, пока не намокла от луж, развернул и грязно выругался про себя, едва не подавившись зубной щеткой, которую как раз держал во рту.       «Хиа’, надеюсь, ты понимаешь, почему, за что и как тут оказался. Мы не слепые и не тупые, что бы ты о нас ни думал, и давно заметили, с какой тоской ты смотришь на этого очкарика. Надеюсь, твой мини-отпуск придется тебе по вкусу. Не упусти свой шанс!       P. S. Клубничная смазка – говно, бери лучше персиковую.       

Твой Хвостик».

      Хорошо Киму говорить — во-первых, его чувства совершенно взаимны и глубоки, как Марианская впадина, во-вторых, малыш Кима захворал любовной горячкой первый. И пусть глупый сын мафии его обидел и сильно задел, в Порче оказалось куда больше нежности, прощения и любви, чем они все могли предположить. В-третьих, Арм был приставлен к Кхуну телохранителем почти четыре года назад, и так ни разу не проявил каких бы то ни было следов влечения.       Записка сгорела быстро — Кхун отыскал в кардигане тяжелую позолоченную зажигалку с тесненным гербом семьи, стыренную из кабинета отца в качестве трофея. Пепел смыл в унитаз, вещи все-таки запихнул в корзину неопрятным комом и вышел из ванной, нацепив маску непринужденности на расползающееся по швам лицо. На столе на кухне его уже ждал скромный завтрак — чуть подгоревший с одного бочка омлет, нарезанные дольками свежие овощи и чашка крепкого американо.       Арм, вообще не глядя на Кхуна, проскользнул обратно в спальню. Кусок не лез Кхуну в горло, так что он вяло поклевал омлет, зажевал зеленью и овощами, пропихнул горбушку хлеба и залил сверху животворящим кофе. Спрятав еду в холодильник, он обнаружил на дверце пару флаконов сливок и лоток клубники. Хмыкнув, захлопнул дверцу, едва не сломав несчастную технику силой удара, и нога за ногу поплелся в спальню.       Арм строил на кровати нечто вроде заградительного сооружения. Правая, большая часть явно отводилась Кхуну, меньшая левая — ему. Сглотнув горький комок, отдающий крепким кофе, Кхун тихо уточнил, что собирается прогуляться по пляжу, переоделся в первые попавшиеся шорты и футболку, накинул полупрозрачное красно-белое парео, надвинул поглубже соломенную шляпу с огромными полями и дурацким искусственным цветочком сверху и свалил на береговую линию, подальше от соседа и болезненных мыслей.       Сначала он просто шел по линии прибоя, омывая босые ноги прохладной морской водой и слушая мерный плеск волн. Он знал, что остров совсем маленький, его вполне можно обойти полностью за полтора — два часа. Лодки рядом не было, плотов и катеров тоже, хотя Кхун, с каждым часов все сильнее осознающий замкнутость пространства и масштаб своего возможного срыва, погреб бы и на двери, если бы не знал, что не выживет один в открытом море. К счастью, большая вода помогала сосредоточиться на дыхании, подстроить его под плеск волн и вымести все лишние мысли из головы.       Кхун как раз успел сделать полный круг, когда на подходе к бунгало его поймал за руку Арм, указал на приближающуюся темно-серую, пугающе огромную тучу и уволок в тепло и сухость.       — Я проверил дом: жучков, камер, прослушки и интернета нет. Оружия тоже. Вот ужин, — перед Кхуном поставили том-ям и салат, намешанный из всех овощей, что нашлись в быстром доступе. Кхун послушно сел за стол, съел чуть больше половины от своей порции, уточнил на будущее, что ему нужно класть поменьше соли, и забился в кресло с первой попавшейся книгой, вытащенной из произвольной ячейки шкафа.       «Морская глубина — как дом с привидениями…». Только на второй странице Кхун вспомнил, что уже читал эту книгу, ее очень хвалили в его книжном клубе пару месяцев назад. Дебютный роман писательницы, пара лесбиянок, одна из которых вернулась после глубоководной миссии совсем другой, а вторая пытается как-то с этим смириться. Кхун слишком хорошо помнил свои эмоции и боль, от того, насколько сильно порой ассоциировал себя с Леа. Крохотная книга не раз и не два довела его до слез, и он чуть ли не с криком отбросил крохотный томик, будто тот жег ему руки.       Кхун кое-как распрямился и подобрал книгу — она точно не была виновата в его психологических загонах. Взгляд его скользнул по книжным полкам. Если вещи ему точно подбирал Пит, а сливки и клубнику в холодильнике оставил кто-то из братьев или кузенов, за книги явно отвечал умница-Порче, отнюдь не хлопающий ушами, когда Танкхун трещал о своих книжных планах или списке книжного клуба. Было даже весело отгадывать, кому бы лучше подошла какая книга. «Песнь Ахилла» для их гордости Кима, во всем умелого и талантливого, но чертовски одинокого. «Зайчик» для непредсказуемого Вегаса, «Тайная история» для Тэ, меняющего маски с той же точностью и грацией, что и сам Танкхун. «Магистр дьявольского культа», перекликающийся с жертвенностью и любовью Порша к семье. «Дом с крепким костяком» — олицетворение неугасающего юмора и оптимизма Макао… Кхун отвернулся от шкафа, так ничего себе и не взяв. Думать было больно, будто в голову толченого стекла насыпали, и он вернулся на кровать, молча устроившись на свободной половине. Арм приглушил ночник со своей стороны и отвернулся, накрывшись простыней. Кхун не стал обижаться, лишь быстро стер единственную слезу и тоже повернулся спиной.

***

      Кхун проснулся, крепко обнимая перегородку из пледов и пары мелких подушек. Вторая половина ложа уже успела остыть, хотя подушка еще не до конца восстановила форму. Электронные часы со стороны Арма показывали чуть больше десяти утра. Кхун с удовольствием потянулся, разминая мышцы и позволяя суставам с тихими щелчками встать на место. За окном накрапывал мелкий рассеянный дождик, оставляя крохотные капельки на французских окнах, постепенно сливающиеся в капли покрупнее и стекающие вниз тоненькими редкими струйками. С кухни тянуло вчерашним том-ямом и чем-то наваристым. Из спортзала слышался неясный шум.       Кхун переоделся в чистую футболку, решив использовать прежнюю в качестве пижамы. На этой — черной, хлопковой и довольно просторной был изображен веселый мультяшный персонаж в красной хламиде, непонятном золотистом головном уборе, открывающий огромную дверь ногой в сандалии. Кхун пожал плечами, взъерошил короткие волосы, ставшие чуть более сухими и ломкими без привычных бальзамов и масок, и побрел на кухню, завтракать. Наконец-то у него проснулся нормальный человеческий аппетит, да и мутить после неопознанного зелья брата перестало.       Мясо, так аппетитно пахнущее на весь дом, оказалось нарезанной кубиками говядиной, пожаренной с помидорами и луком, гарниром к которой служил рассыпчатый рис из пароварки. Кхун с удовольствием подкрепился, выпил чашку несладкого кофе, ответственно загрузил грязные тарелки в посудомойку и содрогнулся от осознания, насколько жестоким и тяжелым испытаниям подверг младшего брата и его юного возлюбленного, запирая их вдвоем в неизвестности на этом самом острове. Громко бросив в сторону приоткрытой двери спортзала, что он посидит на веранде, Кхун прихватил из кладовки шезлонг и выбрался посмотреть на дождь.       Небо нависало над островом и морем темно-серым грязным куполом, мелкий, частый дождь больше напоминал мутную взвесь, затрудняющую дыхание, зрение и обоняние, и Кхун остро пожалел, что не может прямо сейчас выбраться на пляж и окунуться в теплые волны. Однако что-то подсказывало, что это и к лучшему. Всю ночь ему снилось, как он растворяется в прибое, утекая сквозь руки плачущего Арма соленой водой. Не стоило ходить к воде в одиночку — слишком большим было искушение и впрямь нырнуть поглубже и никогда больше не возвращаться.       Глядя на косые ленты дождя, Кхун рассеянно думал о том, как сильно изменилась его семья после того, как братья Киттисават влились в их стройные ряды. Кинн успокоился и остепенился, у него наконец появился стимул проводить сделки и ратовать за семейное благополучие не за страх, а за совесть, чтобы защитить не себя, но человека, который уже давно стал его сердцем и жизнью. Улыбчивый, шебутной, добрый и искренний Порш, которого очень уважала охрана и работники дома, ни на шаг не отходил от своего негласного супруга, сопровождая, развлекая, надежно прикрывая его спину. Он делал Кинна безмерно счастливым одним фактом своего существования рядом, за что Кхун был готов благодарить его целую вечность.       Радовал его и Ким, в темных глазах которого все чаще мелькали простые человеческие эмоции, особенно в те моменты, когда холодный, расчетливый взгляд вскормленного Корном жестокого эгоистичного монстра наталкивался на маленького смышленого ангела, в присутствии кумира сверкающего, словно гирлянда.       Вегас тоже успешно убрал большую часть своих вечных иголок и загонов, баюкая в руках не иглы с щипцами, а вполне живого и теплого Пита. Главный семейный палач, утащив в свое мрачное логово телохранителя-солнце, с неподдельной нежностью, желанием и любовью смотрел исключительно на него, забросив прежние недельные увлечения. Отпускать своего лучшего телохранителя, друга, почти брата к кузену, с которым враждовал всю жизнь, было странно и страшно, но Кхун хорошо осознавал, что так будет правильно. Что он не хочет становиться золотой клеткой для Пита, сердце которого уже давно держал в кулаке Вегас. Но за Пита он был полностью спокоен: если Вегас держал в кулаке сердце Пита, то милый и улыбчивый телохранитель с ямочками на щеках удерживал в стальной хватке поводок, ведущий к шее лидера побочной семьи. Они оба стоили друг друга, и демоны Вегаса мгновенно нашли общий язык с теневой стороной Пита, который хоть и казался со стороны милейшим невинным утенком, на самом деле никогда таковым не являлся.       При упоминании побочной семьи в голове Кхуна всплыл образ улыбчивого, плутоватого, веселого и легкого на подъем младшего кузена, ради жизни которого он рискнул сломать устоявшееся семейное равновесие. И пусть Макао уже не был ребенком, защита младших была вшита у Кхуна на подкорку и он ни о чем не жалел. Имея за спиной стальную опору в виде относительно сплотившейся семьи, Макао мог быстрее и проще найти свой жизненный путь, не боясь, что останется совсем один. Он уже пытался, оказывая аккуратные знаки внимания сломанному и раненому пренебрежением прошлого партнера Тэ. Встреться бы Кхун с Тэ до похищений, пыток и сломанной психики, он бы без раздумий отбил у Тайма светловолосое сокровище семьи Лертравинот, но теперь все, чего он хотел — это быть любимым и защищенным.       Как бы грустно ни было признавать, но после ран, нанесенных Таймом, Тэ требовалось максимальное внимание, участие и нежность партнера. Ему нужна была нерушимая стена, за которой он мог спрятаться и побыть слабым, растерянным, обиженным. Танкхун больше не мог быть такой стеной, самому бы за кого-нибудь спрятаться, а вот Макао пока справлялся более чем хорошо. По крайней мере, в его обществе Тэ часто улыбался от души, самыми кончиками подкрашенных клубничным блеском губ, острил в ответ и понемногу оттаивал, возвращаясь к своей предыдущей, уверенной в себе версии.       Кхун смотрел на кузенов, братьев и их партнеров и завидовал так, что самому себе врезать хотелось. Он ведь тоже хотел быть с кем-то на равных и не бояться, что мог бы оттолкнуть любимого мужчину экспрессией, нервами, громким голосом или странными привычками. Врать себе не было смысла — ему физически нужен был именно Арм, его спокойствие, рассудительность, острый ум, находчивость, умение подбодрить и успокоить даже в самой скверной ситуации. Он годами был незыблемым якорем, и Кхун истово верил, что только рядом с этим человеком ему будет хорошо и спокойно. Но лекарства от нелюбви еще не придумали, и вряд ли когда-то изобретут, так что оставалось только посильнее сцепить зубы и изо всех сил не думать о том, что рано или поздно этот великолепный и надежный, как скала, молодой мужчина решит покинуть своего нестабильного и странного господина ради счастливого будущего с кем-то другим.       Кхун отпустит, он же не зверь, но вместе с Армом уйдет и большая часть его с таким трудом собранного по кусочкам сердца.       — Возьми, а то замерзнешь, — перед ним на корточки присел предмет тяжелых дум, изящно балансируя на носочках и держа в одной руке дымящуюся кружку, а в другой — серебристый плед. — Принести тебе еще что-нибудь?       — Посиди со мной, — попросил Танкхун едва слышно, но Арм все распознал верно и опустился прямо на голые доски веранды, прижимаясь спиной к коленям мужчины.       Осторожно отпив горячий ароматный чай, Кхун непроизвольно зарыл свободную ладонь в волосы Арма, перебирая пряди и на ходу распутывая мелкие узелки. Тот подался под ладонь, но тут же опомнился и попытался отстраниться, сохраняя обусловленную протоколами охраны вежливую дистанцию.       — Я тебе настолько противен? — только годы притворства перед опасным и проницательным Корном помогли Кхуну скрыть ядовитую горечь, разъедающую его душу почище кислоты.       — Нет, не противен. Просто не хочу, чтобы мы оба привыкли. Здесь, на острове, нам можно все. Но кем мы будем, когда вернемся в большой мир?       «Я тебе не ровня, потому что ты богат, а я нет. Ты мне не ровня, потому что я здоров, а ты нестабилен», — будто наяву услышал и рассмотрел Кхун за ровным тоном и напряженными широкими плечами.       — О, я понял. Долгосрочная перспектива. Что ж, спасибо, что заботишься обо мне сейчас, — и только Будда знал, каких усилий ему стоило не сбежать в ту же секунду, а остаться сидеть на месте, равнодушно поглаживая чужую мягкую шевелюру.       — Прости.       — Все в порядке. Ты не виноват.       Арм кивнул и отвернулся, прожигая взглядом доски пола перед собой. Кхун был готов волком выть от разочарования, обиды и боли, но только крепче сцепил зубы, не позволяя себе ни одного лишнего стона или звука. Они просидели так еще с полчаса, расслабленно касаясь друг друга и думая о своем.       После обеда, прошедшего в таком же вдумчивом молчании, Кхун переоделся в более плотную и жесткую одежду, с головы до ног облился спреем от комаров, нацепил дождевик и свалил в лес, якобы фотографировать растения и немногочисленных животных острова. На деле ему хотелось сбежать подальше от проницательного и серьезного взгляда Арма, от его темно-карих глаз, уже давно ставших безоговорочно любимыми.       Поначалу Кхун просто углубился в лесок, не особо выбирая дорогу и иногда проламываясь сквозь заросшие кустарники. Фотографировал все подряд, машинально нажимая на кнопку камеры, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющего обиженного сердца. Но затем втянулся, отключил мозги и еще два часа провел в погоне за идеальным кадром, выслеживая семейство крохотных и очень потешных ежиков.       Стало чуть легче, он вернулся в бунгало счастливый и сияющий, однако веселье и почти детская, незамутненная радость натолкнулись на спокойную уверенность и легкую заинтересованность Арма. Натолкнулись и разлетелись веером бессмысленных брызг. Кхун вновь почувствовал себя глупым, придурочным и несерьезным, а все с таким трудом накопленные хорошие эмоции пропали, будто их и не было.       Спать они легли снова по разные стороны от серебристого жгута из пледа, хотя Кхуну одновременно хотелось отбросить бесполезную тряпку, до боли вжавшись в родное тепло, и свалить спать хоть в ванную, лишь бы подальше от равнодушного Арма, успешно делающего вид, что между ними ничего не происходит.       Ночью в гости пришел кошмар. После последнего похищения Кхуну они часто снились и всегда разные. Иногда что-то из прошлого — грязное, болезненное, полное не выплеснувшегося до конца гноя. Иногда — смерти близких, к которым он теперь легко причислял побочную семью, обоих Киттисаватов и двух своих доверенных телохранителей. Иногда — как в этот раз — неудавшиеся сценарии прошлого.       Взгляд Вегаса из сна был разбитым, диким, невыносимо больным. Опознать в окровавленной куче тряпья в его руках Пита вышло только по изящному изгибу костистого запястья. Кхун иногда рисовал, любительски, и руки Пита были одним из тех образов, что он запечатлевал на бумаге чаще всего. Вегас во сне не кричал, не ругался, не стрелял в охрану или братьев. Просто сидел посреди серого ничто, держал мертвого Пита на руках и смотрел так, что Кхуну остро хотелось достать пистолет и самому застрелиться.       Проснувшись с дико колотящимся сердцем, Кхун выбрался на кухню и налил себе воды, пролив мимо стакана половину. Стало легче, но лишь самую малость.       — Все в порядке? — в дверях возникла плотная тень.       — Да. Все хорошо, я скоро приду, иди спать, — максимально натуральным голосом отозвался Кхун, принципиально не поворачиваясь. Его душа стонала на пределе возможностей, умоляла глупого, но при этом слишком умного и осмотрительного мальчишку вернуться, прижать к себе, не оставлять одного, да хоть здесь же на столе разложить и всю душу вытрахать, но быть рядом. Тесно, близко, на расстоянии касания.       Арм, к сожалению, его немой мольбы не распознал, напился прохладной воды из кулера и ушел, пообещав оставить свет включенным специально для Кхуна.       Танкхун устал быть один, поэтому выполз посмотреть на звездное бездонное небо. Море мерно плескалось у его босых стоп, облизывая их теплым соленым языком. Ветер шелестел о чем-то своем, но по-настоящему услышать и понять его музыку мог только Ким, которого тут, увы, не было. Темная глубокая вода вполне могла бы сойти за черное зеркало, если бы не небольшие волны, с тихим плеском накатывающие на безлюдный берег с мелким желтоватым песком. Кхун завороженно уставился на воду, в который раз за свою бесполезную тридцатилетнюю жизнь прикидывая, как бы половчее свести с ней счеты — со временем навязчивая идея превратилась в безобидную игру: придумать, чем можно было бы убить себя, и какая смерть была бы самой простой и легкой.       Остро захотелось прямо сейчас войти в воду и раствориться в соленых волнах, исчезнуть, растаять, в прямом смысле залечь на дно, так, чтобы и следа не нашли. Чтобы только пузырьки воздуха да короткий всплеск показали миру, что на этом месте умер один из самых опаснейших и несчастнейших мафиози Таиланда.       Будучи сыном своего отца, он в подробностях знал, как это происходит. Сначала вода льется в нос и горло, заполняя легкие и вытесняя воздух. Перед глазами плывет, появляются мерзкие черные мошки и цветные круги. Тело бесконтрольно бьется, пытается выбраться и выжить, не слушая доводы усталого разума, запертого в черепной коробке, как в тесной клетке. С каждой секундой легкие жжет все больше, а потом наступает благословенная темнота. Кхун знает, помнит в подробностях, его уже не раз топили, и враги, и даже работники центра, куда от безнадеги поместил старшего сына родной отец. Экспериментальное лечение, оно такое.       Кхун встал и сделал шаг к воде, намереваясь всего лишь прогуляться по прибою, но за грудь его оплели теплые сильные руки, смыкаясь не хуже стального капкана, а в нос ударил пряный запах хвои — любимый дезодорант Арма.       — Не надо, пожалуйста. Я прошу тебя, не нужно. Идем домой. Я сделаю все, что скажешь, только идем.       — Ты сильнее меня, легко можешь заставить сделать все, что захочешь, — горько улыбнулся Кхун в ответ на мольбу и положил на руку технаря свою ладонь, на фоне грубой и большой руки кажущейся совсем изящной и узкой.       — Я не хочу тебя заставлять. Пожалуйста, Танкхун, пойдем в дом.       — Там пусто без тебя. Не уходи больше, — тихо попросил Кхун, и в его голосе не было ни властности, ни капризности, ни привычной резкости. Только бесконечная усталость и вежливая просьба.       — Конечно. Не уйду, обещаю. Дай мне руку, — Арм перехватил прохладную ладонь Кхуна в свою, горячую и мозолистую от турника, и быстро увел их в сторону бунгало.

***

      Получив последний отказ, Танкхун стал сбегать. Неосознанно пытался максимально отдалиться от источника боли и плохих эмоций, а потому засиживался допоздна в кресле за книгами, методично читая все, что попадало под руки. Он пропадал в вымышленных мирах дорам, ускользал на пляж или в лес с фотоаппаратом и кровоточащей раной вместо сердца, каждую ночь вскакивал из-за кошмаров, но быстро успокаивался, буквально заставляя себя лежать на одном месте и не сбегать на кухню или в подвал, чтобы не будить чутко спящего Арма. Старался не любоваться лишний раз красивым лицом с заостренными чертами, не поправлять мягкие пряди темно-каштановых волос, не гладить ровную теплую кожу, скрывающую под собой развитые бесконечными тренировками мышцы. Отграничивался, утекал как вода сквозь пальцы, и все равно пропадал, стоило Арму искренне улыбнуться, закусить в задумчивости губу или взъерошить челку ребячливым жестом. А уж от того, как горячо тот поправлял свои блядские очки, у Кхуна каждый раз начинало болезненно ныть в паху. Будь у них секс, он без вопросов занял пассивную позицию хоть на спине, хоть на животе, но и в позе наездника покататься хотелось до одури. И чтобы Арм обязательно был в чертовых очках и только в них.       — Арм, я тут… — Кхун ввалился в спортзал без стука, пытаясь выяснить, можно ли есть странные маленькие сухие печеньки в виде звездочек, найденные в холодильнике.       Арм занимался на тренажере для рук, сидя спиной ко входу, а значит, и к Кхуну. Проработанные мышцы перекатывались под золотистой кожей, блестящей от выступившего пота. Пара мелких шрамов совсем не портили его, наоборот, придавали образу мужественности и нотку опасности. Кхун гулко сглотнул, натолкнулся на растерянный взгляд обернувшегося телохранителя и ломанулся в ванную, напрочь забыв и про печенье, и про собственное достоинство.       Пометавшись по тесному помещению, но так и не решившись выйти, Кхун стянул вещи, залез под душ и обхватил член рукой, краснея от смущения. Он редко ласкал себя, обычно представляя абстрактных парней или девушек, но сейчас перед глазами стояла чертова спина, напряженная, сильная, буквально созданная для поцелуев, царапин и иных следов принадлежности. С обреченным хныканьем Кхун сдался, понимая, что спускает лавину, но ничего поделать не мог, хоть и пытался. Рука активно заскользила по члену, надавливая и прижимая, не быстро, не медленно, именно в том темпе, что идеально подошел бы серьезному, всегда собранному и педантичному Арму. Кхун до крови прикусил губу, давя стоны и представляя, что это чужая рука так ласково и вместе с тем настойчиво доводит его до разрядки. Кончил он с именем Арма на губах, молясь про себя, чтобы тот продолжил тренировку и ничего не услышал.       Когда Танкхун наконец вылез из ванной и упал поперек кровати, вымотанный, разнеженный, расслабленный горячей водой и неожиданно мощной разрядкой, его взгляд упал на аккуратно сложенную стопочкой одежду Арма, лежащую на краю кровати. Чувства оказались сильнее разума, и Кхун придвинулся вплотную, жадно зарываясь лицом в одежду. Из нагрудного кармашка футболки выпал тщательно сложенный листок, и Кхун не удержался, разворачивая и жадно вгрызаясь взглядом в строчки, написанные знакомым чуть скошенным почерком Пита.       Даже друзья видели в них пару, но если Арму это не нужно, то какой смысл Кхуну настаивать и пытаться? Он знает свои возможности, ему не вывезти игру в одни ворота. Он изначально слабее, уязвимее, нежнее. Им и правда не стоит начинать ничего серьезного, но как же сильно ломало при таком уровне близости и вовлеченности. Арм был идеальным телохранителем, он превосходно считывал желания подопечного, иногда еще до того, как тот сам их осознавал и озвучивал, они были полностью сработавшейся связкой, но Кхуну этого было слишком, мучительно мало. Мелькнула даже позорная мысль по возращении заменить Арма кем-то другим. Незнакомым. Не таким красивым и заботливым. Не таким умным и интересным. Не таким… идеальным.       Пальцы сами по себе засунули записку обратно и разгладили ткань. Кхун натянул первую попавшуюся футболку, кажется, серую, поменял шорты и снова сбежал на пляж, благо, погода была солнечной. Сев на берегу, он молча уставился вдаль, пытаясь понять, когда же все свернуло не туда. Молча выскользнувший из домика Арм установил над ним зонт, поставил шезлонг и удалился в дом, не мешая любоваться стихией и копаться в себе.       Со смертью Корна большая часть оков и условностей спала. Кхун мог свободно переехать в другую страну и попытаться начать жизнь заново. Вот только этого не хотелось, да и он бы с ума сошел от волнения за родных и близких, оставшихся дома под прицелом. Его мозги, способность к анализу, выучка и память были куда полезнее и уместнее в сердце дома, как и раньше. Он сможет защитить любимых людей, но на большее уже не сгодится. Слишком много страхов, фобий и табу. Слишком сильна привычка истерить и скатываться в эмоции, лишь бы не припахали к опротивевшей, ненавистной работе. Слишком много боли, грязи и крови в одной не такой уж длинной жизни.       Кхун поежился от осколков воспоминаний и зашел в воду по шею. Погрузившись с головой, он залюбовался косыми солнечными лучами под водой, благо та была не особо мутной и не так уж сильно жгла глаза. Вновь мелькнула мысль, что не выплыть было бы хорошим решением. Кхуна уже топили множество раз, и на учениях, и враги семьи, пытаясь выбить из тогда совсем еще мальчишки нужную информацию. Кхун знал, что больно будет только первую минуту, пока вода не заполнит изнутри, а дальше свет просто померкнет, и он быстро умрет. Жаль, что мы не замечаем воздух, пока он не исчезнет из свободного доступа.       Кхун все же вынырнул на поверхность, отфыркиваясь и отплевываясь. На берегу стоял Арм и смотрел на воду, пока не решаясь зайти и вытащить на берег своего непутевого нанимателя.       — Я ничего с собой не сделаю, — крикнул Танкхун и мощными гребками ушел на глубину, лишь бы не видеть этого выражения сдерживаемого страдания на любимом лице.

***

      То же самое повторилось и на следующий день. И после. И после. Кхун читал книги, плавал почти весь день, фотографировал быстро привыкших к нему ежиков и птиц, передергивал в душе на широкую спину с острыми лопатками, мускулистые руки, обвитые голубоватыми выступающими венами, и литые грудные мышцы, которые хотелось вылизывать каждую ночь. Он послушно ел то, что готовил Арм, пару раз помогал с уборкой, избавляясь от затащенного в дом песка и пятен пота на тренажерах, и усиленно пытался делать вид, что все в порядке. Ровно до того момента, пока не вылез ночью искупаться после особо мутного и мерзкого кошмара, в котором Корн методично пристреливал Кима, Кинна, Че, Пита и Вегаса на глазах сходящего с ума и воющего от боли Кхуна.       Он заплыл на глубину, наслаждаясь темным бархатом беззвездного неба и мягкостью волн. Ночь была тиха и безмятежна, вода обнимала мокрое от пота тело мягчайшим одеялом. Кхун хотел сделать пару небольших кругов, когда позади раздались мощные гребки и его потянули чуть ли не за шею обратно, туда, где более низкому Арму было по грудь.       — Сука, ну почему ты такой упрямый?! — выругался Арм, поймал ошалевшего от экспрессивности Кхуна за шею и горячо впился в приоткрытые губы. Сходу завладел инициативой, проникая в рот Кхуна языком, и начал вовсю хозяйничать, требуя безусловного подчинения. Руки на талии сжались капканом, почти сходясь, что вызвало болезненную полуулыбку. — И нихуя же не жрешь, зараза! Я из кожи вон лезу, каждый день новое придумываю, а ты не ешь. Что тебе не так?..       Но вместо ответа последовал новый поцелуй — и ни секунды на раздумье. Горячее, жадное, порывистое касание, восхитительно грязное, порочное и долгожданное. Ему не нужны были ответы, только ласка и присутствие. Кхун и не думал сопротивляться или сбегать. Его влажные мечты оживали на глазах, и он не упустил бы ни секунды из происходящего.       — Пошли в дом. Иначе прямо здесь тебя нагну, — крупные ладони опустились на ягодицы Кхуна поверх нижнего белья. Они идеально обхватывали и поддерживали, когда Арм подкинул его в воде, отрывая ноги от дна, и выволок из воды. Видя, что Кхун поежился от прохладного после воды воздуха, он остановился, заботливо завернул мужчину в полотенце, брошенное на песке на берегу, и потащил в дом. Уже в комнате опрокинул на кровать, забив на то, что они оба мокрые и соленые из-за морской воды, накрыл собой, подминая, подчиняя, заставляя как можно шире раздвинуть тощие бедра.       — У меня три условия, — с видимым усилием оторвавшись от совсем поплывшего Кхуна, Арм сел на колени рядом, протянул руку и щелкнул выключателем лампы со своей стороны. Его голос стал глубоким, уверенным, даже жестким, тем самым давая Кхуну понять, что все, что между ними происходит, как никогда серьезно: — Первое. Если ты мой, то ты мой. И мы не просто «начальник-слуга», мы полноценная пара. Ты не сможешь мне больше приказывать, только просить, даже дома, когда вернемся.       Кхун невероятным волевым усилием стряхнул томное наваждение и сосредоточился на словах, согласно кивнув в конце.       — Второе: ты говоришь мне, если что-то не так. Сразу. Без обидок, показных истерик и прочей мишуры. Ты говоришь — я исправляю. Идет?       Кхун снова кивнул, стараясь сосредоточиться на глазах Арма, а не на пухлых, зацелованных, влажных от слюны губах.       — И третье: я собираюсь затрахать тебя на этом сраном острове до ватных ног. Не буду жалеть, мы оба слишком долго ждали. Ты готов?       На этот раз Кхун всхлипнул, широко разводя бедра, и потянулся вверх, желая стянуть с Арма мокрую футболку, облепившую ладную фигуру, словно перчатка.       — Умница мой, позволь мне все сделать, — выдвинув свои условия и получив безоговорочное согласие, Арм смягчился и стал покрывать плечи и доверчиво открытую шею Кхуна поцелуями.       — Сними, я хочу видеть, сними! — капризно захныкал тот, и Арм покорно стащил с себя футболку, тут же прижимаясь к Танкхуну обнаженным торсом.       Они предмет за предметом стаскивали друг с друга одежду, пытаясь не отрываться от желанных губ. Арм спал в шортах, футболке и белье, на Кхуне были лишь мокрые транки, но, по ощущениям, они оба были одеты в сто слоев. Губы Арма спустились по шее вниз, пока не оставляя следов, но ощутимо прихватив тонкую кожу на шее. Юркий язык нырнул в ямочку между ключиц, спустился ниже, чертя ровную горячую полосу. Кхун снова просительно захныкал, запуская пальцы в мокрую гладкую шевелюру, и настойчиво подтолкнул голову партнера еще ниже.       — Чувствительный, — усмехнулся Арм в ответ и втянул в рот напряженный сосок.       Кхуна словно электрошоком ударили. Он вскрикнул, выгнулся навстречу, не зная, хочет ли, чтобы это продолжалось как можно дольше, или прекратилось прямо сейчас.       — Тише, тише, все будет, не спеши, — Арм рассмеялся, но совсем не зло, и приник к губам, трахая рот податливого, размягченного Кхуна языком. — Как ты меня хочешь?       — Похуй, — Кхун поймал его лицо в ладони, придерживая под скулами. Заглянул в глаза сквозь пелену навернувшихся от облегчения слез, боясь распознать презрение и разочарование, но увидел лишь восхищение, нежность и удовольствие.       — Ну нет, плакать ты будешь только от сверхчувствительности, персик. Крутись, — Арм сполз на кровать, позволяя Кхуну неловко перевернуться на живот. Скользнул по выступающим позвонкам до пробежавших вдоль позвоночника приятных мурашек, помассировал поясницу, по-хозяйски огладил поджавшиеся ягодицы. — Два вопроса: что мне нельзя делать и какую смазку и презики ты хочешь?       — Ким написал, что клубничная говно. Так что лучше без запаха или с манго. Из запретов… не души меня. Не лишай возможности двигаться. Не выкручивай соски. Не запихивай в меня предметы или член без разрешения.       — Еще что-то? Персик, говори, ты обещал.       — Не бей без предупреждения. Это все, честно.       — Хорошо. Ты можешь делать что угодно, только с головой и яйцами поаккуратнее. Ну и щекотка по ребрам мне неприятна, — в свою очередь обозначил правила Арм и встал, чтобы принести приспособления.       Танкхун остался лежать на кровати, и, чтобы не маяться дурью, достал подушку и подложил под бедра, приподнимая их — когда-то давно он читал, что это облегчает проникновение в первый раз. Было волнительно и слегка жутко. Последний его секс с живыми людьми закончился групповым изнасилованием, но это было несколько лет назад, и страшные воспоминания потихоньку стирались или заменялись размытыми тенями. Да и он сейчас был с человеком, которому полностью, безоговорочно доверял и свою жизнь, и свое тело, и искалеченную психику.       Арм вернулся через пару минут, одобрительно огладил обнаженную спину Кхуна, небольно укусил за лопатку и снова с силой сжал ягодицы, разводя их в стороны.       — Не представляешь, как долго я ждал этого момента. И как часто дрочил на него в душе, — в его голосе не было ничего кроме концентрированной похоти.       — Я тоже, — смущенно пискнул Кхун, не решаясь обернуться. Арм почему-то замер и резко шумно выдохнул, будто его ударили под дых.       — Персик?.. Ты правда меня хотел в этом смысле?       — Очень, — Кхун перевернулся на спину, вытянул из-под себя подушку, уже изрядно запачканную его предэякулятом, и широко развел бедра, чтобы Арму было как можно удобнее двигаться. — Ты вообще себя в зеркале видел? Плечи, грудь, живот, бедра. И руки, ебаные руки, Арм, я их вылизывать готов.       — Так вперед.       — Правда можно?       — Все, что пожелаешь, персик. Это тело теперь в твоей полной власти.       Кхун ухватил правую руку Арма, отделил два пальца и обхватил их губами, проталкивая до костяшек. Возбуждение накрыло горячей волной, концентрируясь вдоль позвоночника и в животе. Кхун активно заработал языком, стараясь соблюдать ровный ритм, и периодически втягивал щеки ради подобия вакуума.       — Стой, персик, стой! — Арм остановил разогнавшегося Кхуна и нежно огладил второй рукой щеку, вызывая появление мурашек вдоль позвоночника к затылку. — Дай и мне тебя приласкать.       Он вернул под поясницу мужчины подушку, но даже не подумал его переворачивать на живот. Поймал правую ногу за щиколотку, поцеловал икру, колено, внутреннюю сторону бедра, от чего Кхун поерзал и жалобно застонал, бессильно протягивая руки навстречу.       — Какой же ты все-таки нежный, — по-доброму улыбнулся Арм, снова и снова целуя тонкую кожу в этом месте.       — Сделай что-нибудь! — потребовал Кхун, и Арм с ехидной улыбкой кивнул, рывком перевернул его на живот, поставил в коленно-локтевую и развел ягодицы в стороны. Его дыхание опалило чувствительную, особенно тонкую в этом месте кожу. Кхун попытался отстраниться и прикрыться, но обе его руки поймали за запястья и пригвоздили к пояснице.       — Нет! Ты что творишь?! Арм, стой…       Поздно. Горячий влажный язык широким мазком прошелся от мошонки к копчику. Кхун застонал сильнее, рефлекторно прогибаясь, чтобы обеспечить лучший доступ. Воздух почему-то не хотел проходить в легкие, и голова кружилась от недостатка кислорода и пошлости ласки. Волосы, подсыхая, щекотали щеку и шею, а стыд и желание смешались в такой крепкий коктейль, что Кхун боялся кончить от первого же прикосновения к эрекции.       — Не делай так, персик, у меня же крышу совсем сорвет, — прохрипел Арм и по очереди поцеловал поджавшиеся ягодицы, украшенные старыми шрамами.       — Пусть срывает… Ты обещал меня… до ватных ног затрахать… вот и трахай, с трудом собрав слова в кучу, проговорил Танкхун и поерзал еще раз, играя на чужих нервах, как на струнах.       — Держись крепче, детка, я теперь не остановлюсь, — рассмеялся Арм низким, пробирающим до костей смехом и снова раздвинул ягодицы Кхуна как можно шире, щедро сплевывая на судорожно сжимающийся вход.       После римминга, от которого колени Кхуна стали совершенно ватными и больше не могли удерживать вес его же тела, Арм перешел к межбедренному. Член, средних размеров, но довольно широкий, терся о мошонку Кхуна и тонкую кожу возле паха на каждом толчке, отчего Кхун сдавленно скулил и пытался царапать скользкую шелковую наволочку на ближайшей подушке, чтобы не царапать самого себя.       Арм вел, безоговорочно и властно, и Кхун впервые, казалось, за всю свою жизнь полностью расслабился и позволил кому-то верховодить. Не сопротивлялся, когда любовник целовал его губы до боли, мычал от удовольствия, смешанного с каплей дискомфорта, когда тот посасывал язык, покорно перевернулся на спину, когда им надоела изначальная поза. Кожа Кхуна пылала, дыхание сбивалось от малейшего движения партнера, в глазах плыло, и, увлеченный новыми ощущениями, он даже не заметил, как к анусу прижался смазанный палец.       — Можно? — верный обещанию предупреждать о своих действиях, Арм остановился и приподнялся на локте, заглядывая Кхуну в глаза.       — Нужно.       Арм ободряюще улыбнулся и снова наклонился, увлекая их в очередной глубокий поцелуй с языками, слюной, пошлым причмокиванием и сорванным дыханием. Кхун так давно не ощущал в себе ничего, что даже от пальцев становилось маетно и душно. А уж когда Арм слегка согнул их и коснулся простаты… Кхун полностью потерялся в удовольствии, очнувшись только тогда, когда меж их телами расплылась маленькая беловатая лужица.       — Умница. Хороший мальчик, — проурчал Арм и потянул пальцы назад.       Ощущение чего-то инородного сзади, вес чужого тела, жара, пот и мимоходом сказанные слова собрались в одну уродливую мозаику и с размаха швырнули Кхуна на семь лет назад, где он точно так же лежал под тучным мужчиной, втрахивающим его в стол, воняющий старым кимчи и сгоревшим хлебом.       Разум, запертый среди воспоминаний, как в комнате с кривыми зеркалами, сработал не хуже часового механизма на бомбе. Кхун забился под Армом, истошно крича. Его кулаки беспорядочно били по подушкам, матрасу, груди и плечам мужчины. К счастью, Арм быстро догадался слезть на кровать, и Кхун, подвывая и дрожа всем телом, свернулся на другом краю, поджав колени к груди. Он, как и тогда, был голый, потный и в сперме, только на этот раз в своей. Фантомный запах горелого хлеба и кислого кимчи пробрался в ноздри, духота мешала сделать полноценный вдох, рыдания душили все сильнее, и Кхун, спотыкаясь и путаясь в одеяле, рванул к двери, по пути упав и расшибив колени о половицы.       Замок поддался не с первой попытки. Кхун выбил к чертям москитную сетку и вывалился на бетон, оставляя кровавые следы еще и тут. Душная тайская ночь охотно приняла его в свои объятия. Темный массив деревьев манил прохладой, но море плескалось совсем рядом, и Кхун свернул туда, инстинктивно желая раствориться в воде и ничего не чувствовать. Он ощущал за спиной присутствие другого человека, но его не трогали, только следили. Спотыкаясь и пошатываясь, он добрался до линии прибоя и рухнул прямо в нее, хныча от соли, попавшей в открытые раны на коленях.       Море все еще было теплым, но прохладнее, чем днем, поэтому Кхун с облегчением погрузился по шею, вслушиваясь в шорох волн и песка и все глубже дыша солью и ароматом водорослей. Он сидел так долго, почти не шевелясь, до тех пор, пока сердце не перестало биться в груди испуганной пташкой, а слезы не смешались с водой вокруг и уже не жгли так глаза.       В звуки ночи органично вплелась флейта. Кхун обернулся и в смутном свете убывающей луны увидел Арма, сидящего на каком-то полотенце. Рядом валялось еще одно, но из одежды на мужчине был только кожаный ремешок на правой руке. Он ловко перебирал пальцами, извлекая из инструмента ненавязчивую, легкую мелодию. Заметив, что Кхун обратил на него внимание, Арм доиграл строфу, вдохнул побольше воздуха и сменил мелодию.       Кхун быстро узнал композицию — она была одной из самых любимых его песен пару лет назад, когда Арм только пришел на свою нынешнюю должность. Кхуну казалось, что он своим гиперфиксом начисто отбил у троицы приближенных телохранителей какие бы то ни было приязненные чувства к этой композиции, но Арм вкладывал в каждую ноту душу, а в голове Кхуна строчка за строчкой всплывала лирика, заставляя его душу корчиться и кричать внутри слабого каркаса из костей и плоти.       Он не дал ему доиграть до слов «But though you're still with me I've been alone all along». Расплескивая воду и поскальзываясь, Кхун выбрался на берег и положил мокрую ладонь на флейту, прерывая мелодию. Вновь нестерпимо сильно хотелось разрыдаться и исчезнуть, едва заметный ветерок колыхал деревья вдали, пускал рябь по волнам и заставлял Кхуна неуютно ежиться. Он помотал головой, всем видом умоляя не доигрывать до конца. Арм кивнул и протянул второе полотенце. Под ним, оказывается, лежала литровая бутылка воды, к которой Кхун слишком жадно присосался, разом выпивая половину.       Арм молча оставил флейту на полотенце рядом с ним и ушел к воде. В лунном свете его тело казалось совершенным — мелкие недостатки в виде шрамов и едва заметных растяжек на плечах скрылись от взора. Кхун, затаив дыхание, наблюдал за плавными и размеренными движениями, похожими на движения какого-нибудь древнего божества, только пробудившегося от тысячелетнего сна. Глядя на то, как вода сантиметр за сантиметром поглощает великолепное тело его любовника, Кхун ощутил укол болезненной зависти к волнам. Забывшись, он сжал руки в кулаки и чертыхнулся, напоровшись на флейту.       Он точно знал, что Порче и Ким во время своего вынужденного затворничества на острове, частенько коротали вечера вот так — сидя на пляже, наблюдая за морем и играя друг другу то, что не могли озвучить словами. Кхун всегда завидовал этому, ведь мальчик Кима все прекрасно понимал и так: нотами, паузами, так и не прозвучавшей лирикой, мажорным или минорным ладом. Кхун и не подозревал, что Арм тоже умеет играть, ведь в досье этого не было, а Пол никогда не упоминал, что его коллега и сосед по комнате умеет играть на музыкальных инструментах.       Пришедшая в голову идея была глупой, иррациональной и странной, но терять было нечего, и Кхун, как мог быстро, вернулся в бунгало, забрав с подставки одну из гитар Кима. Куда проще Кхуну давалось фортепиано, но и на гитаре он играть тоже умел, да и идеальный слух стал весьма хорошим подспорьем. В прошлом мама искренне радовалась их успехам и часто хвалила, а Корн бесился и грозился разбить инструменты, если те отвлекут его сыновей от работы на благо клана. Музыка одинаково сильно манила всех трех братьев, но только у Кима хватило яиц и упрямства отстоять свою мечту перед отцом.       Нужная мелодия послушно всплыла в голове. Кхун плюхнулся обратно на полотенце, наскоро обтерся, чтобы не испортить инструмент, прислонил его к себе и проверил настройку. Металлические струны резали пальцы с непривычки, часть мелодии все же подзабылась и пришлось импровизировать, отчего Кхун морщился и кривился, но играть не переставал.       Это было последним, что он сыграл для мамы перед тем, как она оставила их навсегда. Созданная для гитары песня была затейливой, довольно сложной, но очень красивой, а лирика идеально отражала то, что Кхун чувствовал к Арму.       Он так увлекся, что пропустил момент, когда мокрый Арм выбрался из воды и навис над ним мини-утесом, заслоняя море. Кхун снизил громкость, больше играясь, чем действительно исполняя композицию, и вскинул голову, глядя в темные непроницаемые глаза. Решение далось нелегко, но он не видел иного пути, поэтому собрался с силами и заговорил, проталкивая слова через пекущую от плача и соли глотку.       — Пообещай мне одну вещь.       — Какую?       — Если поймешь, что эти отношения душат тебя, если тебе станет плохо со мной, если ты найдешь человека, которого полюбишь сильнее меня, ты уйдешь. В тот же самый момент, не оглядываясь и не жалея.       — Ты не вывезешь один, Танкхун.       — Да. Я знаю. Пообещай. Или мы остановимся здесь и сейчас. Я не хочу удерживать тебя, Сомлук. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты был счастлив. Со мной или без меня.       — Мое место рядом с тобой. Я знаю, ты мне не веришь, но я люблю тебя, Танкхун. Люблю с первой минуты, как увидел.       Кхун грустно улыбнулся, позволяя Арму опуститься на колени на полотенце. Тот нависал над более хрупким и стройным Кхуном, но умудрялся не подавлять. Капли воды, охлажденные ветерком, стекали по телу и волосам, снова пробуждая пошлые мысли. Кхун хотел собрать каждую такую дорожку языком, но не решался прикасаться без разрешения после того ужасного представления, что он устроил в бунгало час назад. Арм тряхнул головой, часть капель, сорвавшись с волос, осела на Танкхуне. Тот вздрогнул от неожиданной прохлады, вскинул взгляд на мягко улыбающегося мужчину над собой, позволил его пальцам пройтись по щеке и углу челюсти в невинной ласке, еще разок прокрутил последние фразы в голове и вскинулся всем телом:       — Подожди! Когда ты впервые меня увидел, я был в больнице после избиения. На мне живого места не было, у меня рука и нога были в гипсе!       — Да. Именно. Ты капризничал, отказывался есть больничную еду, постоянно пытался почесать ногу и руку под гипсом, несмотря на запреты врачей, требовал читать тебе вслух и плакал из-за того, что твои волосы утратили здоровый блеск.       — А ты мыл мне голову кондиционером, читал вслух «Моби Дика» и доедал за мной больничную бурду, чтобы врачи не ругались на то, как мало и нерегулярно я ем. Почему, Арм? Почему я?       — Потому что ты мой. С головы до пяток мой, Танкхун. Такой, какой есть. Я люблю тебя. Твои неидеальные ломкие волосы, за которыми нужен особый уход, твою стройную фигуру, твой быстрый говор и сложный характер. Ты — мой человек, понимаешь?       — Понимаю. Теперь понимаю. На, закончи то, что начал, — Кхун приподнял сухое полотенце, прихваченное из дома специально для Арма, и протянул флакон со смазкой.       — Ты точно хочешь?       — Делай, Арм, если мне снова станет плохо, ты это поймешь.       Арм принял флакон и повалился на спину на полотенце. Его улыбка стала воистину лисьей, когда он приглашающе похлопал себя по животу ладонью. Кхун фыркнул, но переместился, куда сказали — поза действительно была самой подходящей для них сейчас, в ней он сам мог выбрать скорость и глубину, давления сверху не было, да и смотреть друг другу в глаза во время процесса ощущалось крайне интимным и желанным. Колени болели, но эта боль лишь помогала удержаться на тонкой грани осознанности.       Кхун наклонился, припадая грудью к груди. Арм провел пальцами по его щеке, поцеловал, напоследок широко лизнув губы, и щелкнул флаконом.       — Завтра песок будем отовсюду выгребать.       — А не пофиг ли? — безмятежно отозвался Кхун и качнул бедрами навстречу, когда первый палец протиснулся через сфинктер.       — Действительно. Кхун Ким пару раз упоминал, что они занимались с кхун Че любовью на пляже. Он сказал, что глаза Порче в лунном свете в момент оргазма — самое красивое, что он видел в жизни. Мне всегда было завидно, что я не мог увидеть твои.       — С каких пор мой монстр-братец делится с тобой такими подробностями личной жизни? Он даже мне такого не говорил, — капризно надул губы Кхун, поддерживая отвеченную беседу. Арм знал, что делал: из-за тесного контакта их тел сексуальное напряжение не спадало, но разговоры помогали отвлечься от воспоминаний, держали концентрацию Кхуна на «здесь и сейчас», поэтому второй палец прошел почти без дискомфорта.       — Вообще-то у нас чат есть. Я, Вегас, Ким, Пол, Макао, Ким и Кинн. Месяц назад Макао начал.       — Макао?.. Зачем?       — Совета спрашивал. Тэ ведь сломанный и нежный, к нему нужен правильный подход.       — М-м-м, и кто у нас знаток правильного подхода? Вегас, который Пита пытал, или Кинн, который ранил Порша столько раз, что двух рук посчитать не хватит? О, а может, Ким, облажавшийся по самое не балуйся.       — Ну, обычно мы коллективно пытались придумать решение, — хмыкнул Арм и снова щелкнул флаконом, перед тем как добавить третий палец. — Кинн умеет красиво ухаживать, мы с Вегасом и Полом кое-что знаем о психологии, Макао подавал свежие идеи, а Ким просчитывал вероятности срывов планов. Он хорош в числах, ты же знаешь.       — Знаю. Лучшее творение сдохшего ублюдка. Даже меня обогнал, противный младшенький.       — Брось. Ты любишь его.       — Люблю, конечно, он — наполовину мама, как и Кинн. Просто иногда он как посмотрит исподлобья, как улыбнется, и я прям вижу того урода в нем. Кровь — не вода, в конце концов.       — Он первым понял, насколько сильно я тебя люблю, Танкхун. Отловил в коридоре, прижал к стене, приставил нож к горлу и заявил, что освежует меня заживо этим самым ножом, если я посмею ранить твое сердце. До Кинна дошло позднее, но он тоже отметился. Твои братья любят тебя.       — Странно слышать, — Кхун приподнял бедра, позволяя уже трем пальцам растянуть анус. — У тебя такие крупные руки…       — Больно? Нужно медленнее?       — Нет, все окей, я просто… Они больше и шире, чем у меня, это так странно. М-м-м, да, еще, давай туда… — Кхун закинул голову назад, медленно насаживаясь на пальцы. Они быстро подогнали ритмы друг под друга, Арм опустил свободную руку к его паху и коснулся члена, перебрал яички, немного сжал их, и Кхуна выгнуло в инстинктивном желании оказаться как можно ближе.       — Ты такой чувствительный, персик. Голова от тебя кругом.       — Почему «персик»? — прошептал Танкхун, борясь с желанием провалиться в оргазм прямо сейчас.       — Когда мы впервые остались наедине, ты ел консервированные персики. Руками из банки. Доставал один, засовывал в рот, заталкивал за щеку и вылизывал пальцы.       — Белье на кровати потом пришлось менять, а меня мыть с головы до ног. Медсестра ворчала, — вспомнил Танкхун, и во рту, как по заказу, появился сладковатый привкус тех самых персиков. — Ты сбежал тогда очень быстро, я подумал, ты взбесился из-за моего бескультурья.       — Нет, я просто кончил в штаны и пытался прикрыть свой позор.       — Серьезно?..       — Танкхун, ты, кажется, не понимаешь, какую власть надо мной имеешь. Твои длинные пальцы — мой кинк, твоя шея — мой кинк, твоя сумасшедшинка — мой кинк. Я потом эти персики блядские месяцами жрал, представляя, что это ты меня с рук кормишь.       — А я дрочил на твою спину и грудь. Ты очень красивый, знал же? — Кхун смущенно поерзал и неловко сменил тему, когда четвертый палец прошел внутрь и остался, просто растягивая. — Про Кима мы выяснили, про Вегаса я даже думать не хочу, Кинн прозрачный, как стекло, а что на счет Макао скажешь?       — Он относится к Тэ как в божеству. Не переживай за них, они справятся.       — Тэ сломанный. Не такой, как я, но сломанный. Пацан точно его вывезет?       — Точно. Я уверен в нем, — Арм извлек пальцы, потянулся к флакону и замер в нерешительности.       — Давай, чего застыл? Сам же видишь, я чистый. Резинки потом найдем.       — Ладно, как скажешь. Позу сменим?       — Давай, а то колени болят, — Кхун обессиленно повалился на полотенце. Арм размазал смазку по члену, уложил Кхуна на бок, приподнял его ногу и очень осторожно вошел, придерживая под животом. — Мы будем медленно, обещаю. Расслабься и ни о чем не думай, персик.       Кхун мог лишь слабо простонать в ответ, так как всю оперативку забивало ощущение невероятного растяжения и захлестнувшее с головой желание. Арм был осторожным, нежным и мягким. Был готов в любой момент отодвинуться и выйти, но Кхун, на удивление, не испытывал и тени отрицательных эмоций. Они быстро синхронизировались, но в этой позе не получалось двигаться быстро, и Кхун таял от нежности и томного, сладкого чувства, посылающего по расслабленному телу волны дрожи.       Он ожидаемо кончил первым, когда Арм чуть сместился и прильнул ближе. Жар его тела, твердая ладонь у живота, прицельные толчки по простате и густой запах секса не оставили ни шанса на промедление. Арм сдавленно застонал, до боли сжал ладонь на бедре Танкхуна и кончил следом, в последний момент успев вытащить. Его била мелкая дрожь, он вжался носом в шею Кхуна, пережидая пик удовольствия, пока смесь смазки и спермы размазывалась по ягодицам и пояснице. Кхун собрал эту смесь на пальцы, перевернулся на спину и размазал ее по груди и животу.       — Что ты делаешь?..       — Твой кинк. Я знаю, что тебе нравится, когда на мне что-то густое и липкое. Что может возбудить тебя больше, чем твоя же сперма на моей коже?       — Мы взяли несъедобную смазку, малыш, но съедобная там тоже есть, так что в следующий раз я выебу из тебя душу. — Арм опустился рядом с Танкхуном на бок, притягивая к себе и пряча от ветерка за своим телом. Поцеловал в плечо, дотянулся до второго полотенца и прикрыл наготу мужчины, не обращая внимания на то, что ткань тоже запачкалась.       — Не хочешь на меня смотреть или прячешь от холода?       — Что мне нужно сделать и в какой позе тебя взять, чтобы ты понял, что я всегда хочу на тебя смотреть? От ветра прячу, конечно, не хочу, чтобы ты болел. А я закаленный, перебьюсь и так.       — Мы можем пойти в дом, если хочешь.       — Не хочу. Ким во всем был прав. Твои глаза после оргазма, под светом луны и в сопровождении моря… Самая красивая картина в моей жизни.       Вместо ответа Кхун медленно сел, стер с себя следы и дотянулся до гитары. Сидеть было не то чтобы комфортно, но он привычно загнал все плохое поглубже и тронул струны, пытаясь через музыку выразить то, что не мог сказать словами.       — Сыграй ту песню еще раз, — попросил Арм, пристроив ладонь на бедро Кхуна. В этот раз Кхун смог добавить еще и слова — пусть с хрипом и сипением.       — Красиво, — уронил Арм, как только мелодия стихла. — Скажешь потом название? Я тоже хочу научиться ее играть.       — Ты не знал ее? Когда я сыграл в первый раз? — Кхун повернулся и во все глаза уставился на мужчину. Он-то рассчитывал, что Арм «прочитает» его эмоции по лирике, но тот слышал лишь голую мелодию.       — Я все равно тебя понял, персик. Полежим еще?       — Отнеси гитару в дом, принеси плед и воды, и можем спать, — Кхун протянул инструмент Арму и потянулся, разминая затекшие мышцы.       — Непослушная задница. Но любимая, — Арм забрал инструмент, оставил на плече Кхуна едва заметный засос и послушно пошел в дом, загребая песок босыми ногами.        — И очень красивая! — выкрикнул ему вслед Кхун и на карачках дополз до линии прибоя — подниматься на ноги не было ни сил, ни желания.       Смазка была на водной основе, так что он просто смыл с себя все выделения и беспомощно протянул руки подошедшему Арму. Они оба смеялись, когда Арм без труда выдернул его из увеличившихся волн, снова поцеловал, деля осевшую на губах соль на двоих, и отнес к перестеленному пледу с парой подушек. Кхуна заботливо обтерли, чмокнули в нос, напоили водой и уложили под бок. Тяжесть чужой руки на солнечном сплетении ощущалась самым верным в его жизни решением. Дыхание Арма сливалось с шумом ветра и плеском волн, но Кхун улавливал размеренные колебания грудной клетки и постепенно успокаивался тоже.       В эту ночь он спал без кошмаров и внезапных пробуждений до тех пор, пока рассветное солнце не коснулось его щек осторожными ласковыми лучами.       

***

      Приехавший за ними Ким, скалящий зубы и явно едва удерживающийся от комментариев, без лишних политесов получил кулаком в лицо. Вегас, ржущий гиеной в лодке, мигом смолк, стоило взбешенному Кхуну повернуться в его сторону со зверским выражением лица. Ситуацию спас Арм, обвив рукой талию Танкхуна и чуть задвинув его за себя.       — Не злись. Ты же точно так же поступил с Кимом и Че.       — Я старший, мне можно.       — Нихуя тебе нельзя. Еще раз выкинешь такой фокус, и я расскажу Арму все постыдные факты о тебе, какие только вспомню.       — Он и так все знает.       — Даже то, что ты однажды надел пустой горшок на голову и бегал так по дому два часа, пока тебя охрана не отловила?       — Ах ты пиздюк мелкий, ты откуда это узнал?! — взвыл Кхун и дернулся к брату, но его снова мягко перехватили в объятия, блокируя руки и вжимая спиной в грудь.       — У меня свои источники, хиа’, — поиграл бровями Ким и направился в дом. — Пошли, Арм, шмотки соберем, а Вегас пока расскажет Кхуну последние охуительные новости.       — Кто?.. — улыбка стекла с лица Кхуна, но Ким фыркнул и кивнул на Вегаса. Кхун машинально ступил в воду и принял руку кузена, тупо уставившись на контраст тонов кожи. Он давненько не пользовался отбеливающими кремами из-за островной изоляции, а его природный оттенок был чуть темнее, чем у Вегаса.       — У тебя теперь есть племянник. Еще один сын Кана, мы недавно узнали. Пит назвал его Венис.       — Черт. Ладно. Сколько ему?       — Год с лишним. На мелкого Макао похож, щеки хомячьи точно те же. Как ты здесь? Чердаком не поехал?       — Пытался. Вы все ублюдки, сволочи и гады. И не лечитесь!       — Один ты в белом стоишь красивый, я помню, — рассмеялся Вегас, пробуя весла. — Готов к семейной жизни, стремный кузен?       Кхун обернулся на остров, на котором провел несколько счастливых и очень спокойных недель. На пляж, где они с Армом не раз и не два любили друг друга под светом луны. На залитый солнцем домик, подаривший им столь желанное уединение.       Будущее больше не внушало панического страха. Прошлое отступило, спряталось в тенях, выбираясь наружу лишь по особым поводам. Осталось только настоящее, в котором Арм и Ким, по-дружески переругиваясь, тащили сумки и гитару, а Вегас протягивал телефон с фотографиями усыновленного ребенка, за которым было будущее всей их семьи.       — Готов, кузен-без-башни. Еще как готов.