Происхождение | Genesis

(*не бечено)

Мы обитали в этой затерянной шотландской ложбине уже третий день. Время здесь, казалось, застыло, подчиняясь гипнотическому ритму наших непрекращающихся исследований и бесконечному, убаюкивающему вою бурана за толстыми каменными стенами. Записи в моём блокноте да показания манографа отмечали течение часов. Каменный домик, благодаря выставленным артефактам-блокаторам, превратился в уютный форпост тепла и стабильности посреди бушующего хаоса аномалии. Посреди комнаты, на грубом, почерневшем от времени деревянном столе, словно алтарь науки, царствовал манограф. Сложнейшее устройство, представлявшее собой подлинный шедевр магического приборостроения. Он выглядел как сюрреалистичный гибрид средневекового астрариума и современного научного спектрометра: полированные, тускло сияющие медные трубки, соединённые латунными муфтами, тщательно отшлифованные кварцевые линзы, улавливающие пульсирующее излучение аномалии, и медленно, с тихим, ритмичным жужжанием вращающиеся диски с нанесёнными на них замысловатыми руническими шкалами.

Этот прибор занимался непрерывными вычислениями, переваривая гигантские объёмы данных. К моему не ослабевающему с каждым днём удивлению, он рассчитывал не только чистые магические, но и вполне физические параметры: плотность и направление потоков электромагнитного поля, гравитационный фон. Вся эта разнородная информация стекалась в единую аналитическую матрицу, где специальные чары пытались свести её к нескольким показателям. Вместе с показаниями стационарного блокатора на выходе, после долгих часов калибровки и обработки, должны были получиться четыре основные переменные, определяющие фундаментальную структуру мира за проколом. Вслед за ними, как уверял Флитвик, шли ещё три дополнительные, более тонкие переменные, которые отвечали за плотность и качество самой среды за проколом, а также за интенсивность и структуру маны, просачивающейся из той реальности в нашу.

Я внимательно вглядывался в бегущие по экрану рунические цепочки и цифры, пытаясь на лету сопоставить их с собственными сумбурными записями в блокноте.

— Четыре основные переменные? — спросил я у Флитвика, не отрывая взгляда от прибора. — Профессор, почему именно четыре? И за что конкретно они отвечают в структуре разлома?

— Да, Томас, именно четыре, — охотно отозвался Флитвик, явно довольный тем, что я проявляю интерес к теоретическим основам, а не просто тупо снимаю показания. Он сидел на одном из колченогих табуретов, с видимым наслаждением грея маленькие ладони о горячую глиняную кружку с ароматным чаем, и выглядел на редкость умиротворённым и довольным. — Хотя, строго говоря, для наших с вами сугубо прикладных целей они должны быть скорее константами, нежели переменными. Понимаете, в чём дело: для безопасного перехода живой материи через прокол эти четыре параметра должны строго соответствовать конкретным значениям, характерным для нашей собственной Вселенной. Если говорить совсем упрощённо, их совпадение означает, что человек в принципе способен существовать за пределами перехода как целостная физическая материя. А теперь, мой дорогой ассистент, отложите, пожалуйста, на минуту все эти приборы. Вы должны законспектировать следующую главу.

Я вздохнул и потянулся к своему настольному пособию, который Флитвик выдал мне в первый же день экспедиции.

Это был огромный, неподъёмный талмуд в потёртом, вытертом до блеска кожаном переплёте, за авторством некоего Прохора Русакова. Книга, как следовало из краткого предисловия, представляла собой перевод с русского языка на английский. Текст изобиловал сухими математическими выкладками, замысловатыми геометрическими схемами и головоломными руническими уравнениями.

Листая пожелтевшие страницы в поисках нужного раздела, я случайно наткнулся взглядом на одну любопытную теоретическую позицию. Автор утверждал, что упомянутые ранее четыре основные переменные в результате одной формулы должны всегда, в любой точке пространства, давать неизменное соотношение: один к ста тридцати семи.

Я замер, перечитывая эту строчку. В моей голове, унаследовавшей какие-то знания из физики из моей прошлой жизни, мгновенно щёлкнул тумблер узнавания. Число было слишком знакомым, слишком фундаментальным.

— Один к ста тридцати семи? — я удивлённо поднял глаза на Флитвика. — Сэр, погодите. Это же... постоянная тонкой структуры?

Флитвик, явно не ожидавший от меня такого вопроса, аккуратно отставил чашку на стол и приподнял брови. В его глазах за стёклами очков промелькнуло неприкрытое уважение.

— Именно так, Томас, — медленно произнёс он. — Одна из ключевых, космологических констант нашей Вселенной. Альфа. И, надо признать, это одна из тех немногих истин о мироздании, которую маги смогли окончательно определить и доказать только с помощью маггловской науки. А точнее, благодаря неоценимому интеллектуальному вкладу Эйнштейна. Получение именно этого соотношения, один к ста тридцати семи, на наших датчиках означает, что мир за гранью конкретного прокола с почти стопроцентной долей вероятности поддерживает существование материи и пространства в том виде, который нам привычен. Что нас не расщепит на кварки сразу же после перехода.

— Эйнштейн? — я вцепился в эту фамилию, проигнорировав все остальное. — Профессор, вы хотите сказать, что Альфред Эйнштейн изучал магию? Он был волшебником?!

— Да, представьте себе, и весьма недурственным, надо признать, — Флитвик тонко улыбнулся, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Он обладал поистине выдающимся умом, способным проникать в самую суть вещей. Впрочем, саму магию он, откровенно говоря, всей душой ненавидел и презирал. Альфред Эйнштейн часто любил повторять, что «магия как явление лишь опошлила истинное волшебство Вселенной». В какой-то момент он окончательно разочаровался, полностью покинул магический мир и ушёл с головой в чистую маггловскую теоретическую физику. Где, как мы все прекрасно знаем, и совершил свой эпохальный прорыв.

Я молча покачал головой. Магический мир на поверку оказался связан с маггловским куда теснее, глубже и прочнее, чем я полагал.

— Хорошо, сэр, если это соотношение завязано на электромагнитное взаимодействие... — я вернулся к тексту Русакова, быстро набрасывая в блокноте грубую схему. — То оставшиеся фундаментальные переменные, из которых складывается эта константа — это элементарный электрический заряд, постоянная Планка, скорость света в вакууме и электрическая постоянная? Так получается?

— Да, в современной академической среде это на сегодняшний день главенствующая теория, — одобрительно кивнул Флитвик, поднимаясь с табурета и подходя поближе к гудящему манографу. — Однако, видите ли, наши аналитические чары, при всей их сложности, не способны показать нам цифровые значения этих констант в их чистом виде. Они лишь демонстрируют нам некий интегральный, совокупный маркер: тот факт, что переменные по ту сторону прокола соответствуют переменным нашей собственной Вселенной и что альфа там соответствует альфе здесь. Понимаете, Томас? Сами чары работают как бы «внутри» процесса, по принципу чёрного ящика. Мы видим лишь конечный результат, итоговое соотношение, но не саму математику процесса.

— Какая-то, честно говоря, мистика, а не наука, — пробормотал я, разглядывая пульсирующие руны прибора.

— Знаете, у магглов есть одна замечательная присказка: «Если не знать физику, то всё вокруг кажется магией», —хохотнул Флитвик. — В нашем же случае, если не знать досконально законы магии, то она сама кажется нам необъяснимой, тёмной мистикой. К преогромному сожалению, сотни лет самоотверженной научной работы самых блестящих умов магического сообщества дали нам не так много ответов, как хотелось бы. Так что приходится смиренно признать: да, очень часто магия действительно остаётся красивой, загадочной, манящей мистикой.

— Но если так... — я на мгновение замялся, формулируя вопрос. — Значит ли это, что в теории, чисто гипотетически, магия может быть разложена на составляющие, описана, раскрыта и объяснена с помощью маггловской физики?

— Кто ж его знает, Томас, кто ж его знает, — Флитвик меланхолично развёл руками. — Точно так же, как современные маггловские учёные уже почти век никак не могут успешно квантовать гравитацию и окончательно помирить математиков с физиками, так и в нашем мире никто до сих пор не смог даже на горизонте подобраться к первородному положению дел с природой магии. Пара знакомых мне выдающихся магглокровных теоретиков магии посчитали — и я лично, признаться, полагаю, что эта теория ближе всего к истинной сути вещей, — что волшебник в момент сотворения заклинания создаёт своим сознанием, своим направленным волевым усилием, когерентное поле в квантовой пене. Именно это поле в итоге и порождает тот самый макроскопический, наблюдаемый нами эффект, который мы привыкли называть действием чар.

— Пресловутый эффект наблюдателя? — у меня даже дыхание перехватило от масштаба этой гипотезы. — Но, профессор, разве в квантовой механике суть не в том, что дело там вовсе не в сознательном внимании наблюдателя как такового, а в самом физическом факте измерения элементарной частицы прибором? Выходит, мы, будучи магами, не просто заставляем условный фотон определиться с выбором щели на экране, а напрямую заставляем мириады виртуальных частиц вакуума перегруппироваться и стать реальным пламенем из-за наложенного нами Инсендио?

— Грубо говоря — да, именно так это и работает, если принимать данную гипотезу, — подтвердил Флитвик, рассеянно глядя на танцующий огонь в камине. — Но здесь мы тут же упираемся в самый главный философский и биологический вопрос: а что именно такого уникального, особенного есть в нас, в волшебниках, чего лишены магглы? Наше средоточие? Этот таинственный орган духа, который своим присутствием усложняет наше наличие в пространстве-времени? Что это такое? Откуда оно взялось?

— И здесь, полагаю, тоже нет внятных, однозначных ответов? — криво усмехнулся я.

— К огромному моему, да и всего научного сообщества, сожалению — нет, —искренне вздохнул Флитвик. — Сначала нам, магам, по всей видимости, придётся набраться терпения и смиренно дождаться, пока магглы в своих лабораториях, на своих коллайдерах, откроют какие-то новые, фундаментальные, прорывные законы микромира. А уже потом, вооружившись этим знанием, мы сможем приложить их к нашей собственной, магической практике.

Я невольно вспомнил своё параллельное, недалёкое, по историческим меркам, будущее. Вплоть до двадцатых годов двадцать первого века, насколько я мог судить по обрывочным воспоминаниям, в квантовой физике так и не произошло никакого радикального, революционного прорыва.

— Видимо, ждать нам этих ответов придётся ещё долго, — хмыкнул я, возвращаясь к своему конспектированию.

— Вынужден с вами согласиться, Томас, — понимающе улыбнулся старый профессор.

Следующие несколько часов мы провели в увлекательной работе. Совместно с Флитвиком, сидя плечом к плечу у стола, мы шаг за шагом, слой за слоем разбирались в сложнейшем, до сих пор не до конца изученном внутреннем устройстве пространственных проколов. Мы разбирали различные, порой противоречащие друг другу теории стабилизирующих чар, сравнивали подходы разных научных школ, спорили о трактовках тех или иных рунических формул.

Я учился аккуратно, без ошибок вычерчивать сложнейшие схемы чар стабилизации проколов, а также разбирал по винтикам, по руне, внутреннюю структуру тех невероятно комплексных заклинаний, которые способны «раскрывать» рваные, края пространственных разломов, превращая их в стабильные, безопасные для прохода порталы, внутрь которых может относительно безопасно зайти человек в защитном снаряжении.

Сами же лакуны, как следовало из записей того же Русакова, требовали для своего создания и многолетнего поддержания просто астрономического количества как маны, так дорогостоящих материальных ресурсов.

Необходимо было непрерывно удерживать многослойную сеть чар над всей территорией. В качестве основных ресурсов, способных аккумулировать такие объёмы энергии, использовались мощные накопители. Как правило, для этих целей применялись огранённые драгоценные камни или массивные, тяжеленные бруски золота либо платины.

— С относительно недавним открытием уникальных свойств вольтида у магов дело, надо признать, пошло значительно бодрее и веселее, — Флитвик постучал костяшкой пальца по холодному металлическому корпусу одного из наших угловых приборов. — Выяснилось, что в кристаллическую решётку пластины вольтида можно, при должном навыке и оборудовании, вписать искусственные каналы маны. Точно такие же, какие существуют в нашем собственном средоточии! Фактически, мы можем запрограммировать этот удивительный металл на непрерывное, автономное, не требующее присутствия оператора выполнение конкретных, заранее заданных чар без прямого участия волшебника. Не говоря уже о том поистине колоссальном объёме энергии, который эти пластины способны удерживать в себе.

Я внимательно слушал профессора, время от времени делая записи.

— Правда, есть и минус, — профессор брезгливо поморщился, — этот металл астрономически дорог. Даже наши с вами защитные артефакты-блокаторы, которые мы расставили по углам этой комнаты, или пластины в манографе, вовсе не изготовлены из вольтида целиком, как вы, возможно, могли подумать. Там лишь тончайший, в четверть миллиметра, напыленный слой этого материала на поверхности обычной медной подложки. Но даже этого слоя хватает, чтобы достаточно эффективно сдерживать фон аномалии.

Размышляя о возможности когда-нибудь в будущем совершить практический прыжок внутрь нестабильного пространственного прокола, я постепенно проникался аргументированной уверенностью. Если я, благодаря своим уникальным способностям, способен успешно фильтровать и усваивать тяжёлую, агрессивную ману в условиях Лондонской лакуны, то мне определённо стоит в будущем попробовать провести этот эксперимент и в условиях дикого мира.

Но действовать напропалую было бы верхом непроходимой глупости. Для начала следовало провести серию контролируемых тестов. Например, в той же Лондонской лакуне. Попробовать дойти до границы защитного купола и там, на этом стыке, проверить, как именно моё средоточие отреагирует на прямое соприкосновение с нефильтрованной куполом энергией.

Я выжимал все возможные интеллектуальные соки из этого незапланированного курса обучения. Флитвик оказался гениальным наставником. Он искренне любил свою работу и радовался каждому, даже самому маленькому моему успеху и озарению, как ребёнок радуется новой игрушке.

Листая очередной, особенно сложный и заумный раздел талмуда Русакова, я наткнулся на описание настоящего, без преувеличения, магического чуда. Речь шла о создании персонального, индивидуального пространственного кармана. Изолированной, стабильной складки пространства, которая привязывалась непосредственно к средоточию самого мага.

В книге Русакова об этой технике упоминалось лишь вскользь, в паре абзацев, в части того, что карману не страшны переходы через проколы. Естественно, я обратился с расспросами к Флитвику.

— О, создание личного пространственного кармана — это, без малейшего сомнения, один из пиковых показателей развития и мастерства любого пространственного мага, — произнёс Флитвик, откладывая в сторону калибровочный инструмент. — Самого факта успешного предъявления функционирующего кармана обычно достаточно для получения звания Мастера Чар. Я непомерно высоко оцениваю ваши способности, Томас, и ваш феноменальный прогресс за эти дни поистине поражает моё воображение. Однако должен вас предупредить: это тот самый вопрос, который нельзя решить лихой кавалерийской атакой. Обычно практикующий маг тратит долгие годы кропотливого труда внутри собственного средоточия, по частям закрепляя многомерную геометрию магии пространственного расширения.

Я слушал его, затаив дыхание. Это же самый настоящий игровой инвентарь! Всё твоё имущество, весь твой арсенал, все твои сокровища всегда, каждую секунду при тебе, надёжно и незримо сокрыты в недоступных глубинах твоей собственной души.

— Сэр, а вы могли бы прямо сейчас продемонстрировать, как это выглядит на практике?

Флитвик улыбнулся и понимающе кивнул:

— Отчего же нет, Томас. Смотрите внимательно, это занимает долю секунды.

Я мгновенно активировал своё энергозрение, чтобы не упустить ни единой, самой тонкой детали.

Перед моим взором развернулась потрясающая, завораживающая картина. Его шикарный кожаный саквояж, стоявший рядом с ним, внезапно, без видимого внешнего воздействия окутался мягким свечением. В следующую долю секунды контуры начали стремительно искажаться: саквояж вытянулся в струну концентрированной информации и беззвучно утёк прямо внутрь профессора, бесследно растворившись в средоточии.

— Невероятно... — выдохнул я, не в силах сдержать восторга. — Просто... просто фантастика! Профессор, а скажите, внутрь можно поместить другой материальный объект, который уже был ранее подвергнут чарам расширения?

— Да, это вполне возможно и, более того, абсолютно безопасно при правильном подходе, — кивнул Флитвик. — В случае с личным, привязанным к средоточию пространственным карманом подобные рекурсивные наложения несущественны и ничем не грозят. Пространство вашего кармана полностью изолировано от внешнего мира. Самое главное непреложное правило — это чтобы суммарный физический объём и общая масса всех помещаемых туда предметов не превышали текущую вместимость именно вашего личного кармана. Иначе вытолкнет излишки обратно наружу, в реальный мир.

Это был совершенно новый, недосягаемый ранее уровень личной, абсолютной автономии, который кардинальным образом менял все мои будущие тактические расклады.

— Ох, я отчётливо вижу эти ваши загоревшиеся глаза, мой юный друг, — добродушно рассмеялся Флитвик, покачивая головой. — Сказать вам по правде, за эти три дня я уже устал удивляться вашим способностям к усвоению материала, но создание кармана — это точно не тот случай. Скажу вам так, положа руку на сердце: если вы сумеете самостоятельно, без моей помощи, до конца этой недели освоить и успешно запустить эту механику... то я, пожалуй, без лишних споров и формальностей уступлю вам своё собственное кресло декана Райвенкло в Хогвартсе! Кстати, о моём кресле и связанных с ним обязанностях... — Флитвик осёкся, и его глаза за стёклами круглых очков испуганно расширились. Он судорожно спохватился, хватаясь за голову: — Ах ты ж дементор меня побери! Старость — не радость, совсем из ума выжил!

Профессор заметался по тесной комнате, начиная бессистемно собирать разбросанные по столу и подоконникам личные вещи.

— Сэр, что случилось? — недоумённо спросил я, наблюдая за его хаотичными сборами.

— Экзамены, Томас! Годовые экзамены в Хогвартсе! — вскричал Флитвик, с отчаянием вручную запихивая блокноты и свитки обратно в свой саквояж, забыв о магии. — Я совершенно позабыл о них, увлёкшись нашими исследованиями! Дементор бы их всех побрал, ведь сегодня первый день сессии! Студенты уже наверняка сидят в Большом зале с перьями наготове и трясутся от страха! Мистер Смит, слушайте меня внимательно. Какие бы сложные петли не вырисовывало здесь пространство, однако, отсюда можно без особых проблем аппарировать во внешний мир, но вот вернуться обратно, прямой аппарацией нельзя, как вы уже, надеюсь, уяснили. Поэтому план на завтра такой: ровно в девять часов утра мы встречаемся с вами в Абердине. Оттуда мы вместе, тем же маршрутом, вернёмся сюда и продолжим нашу работу. Прошу меня нижайше простить, Томас, но я должен бежать сию же секунду! Иначе Альбус мне всю плешь проест своими нотациями!

Воздух в комнате с громким, сухим хлопком, словно пробка от шампанского, сжался, и крошечный профессор исчез, оставив после себя лишь лёгкий, закручивающийся вихрь нагретого воздуха.

Я остался стоять посреди внезапно опустевшего, притихшего каменного дома в полном ошеломлении. Да уж, великие учёные воистину непредсказуемый и рассеянный народ.

Задумчиво прошёлся по притихшему дому. Делать здесь, в гордом одиночестве, было решительно нечего. Мой взгляд упал на голые, грубо сколоченные деревянные нары у стены. Прошлые две ночи я кое-как провёл на временном, наколдованном матрасе, который Флитвик трансфигурировал для меня из полена. Спать на нём было можно, но мне не хотелось бы проснуться посреди ночи на жёстких досках только потому, что чары доброго профессора развеются от времени и внешнего давления аномалии. Нужно было либо самому изучать хотя бы азы бытовой трансфигурации, либо наконец-то озаботиться нормальным бытом.

Я принял решение вернуться в свою лондонскую квартиру, принять горячую ванну, нормально, по-человечески пообедать, а заодно докупить некоторые недостающие вещи.

Но перед тем как покинуть это суровое, но по-своему притягательное место, я решил ещё раз, напоследок, взглянуть на сам пространственный прокол.

Накинул куртку, натянул шапку, вышел на улицу и решительным шагом направился к эпицентру аномалии. По мере приближения к рваной, пульсирующей чёрной трещине плотность и агрессивность магического излучения вокруг меня возросли многократно. Мне пришлось на ходу, не сбавляя шага, взвинтить фильтрацию маны через средоточие на предельный максимум и влить дополнительную порцию энергии в согревающие чары, которые я наконец-то изучил под руководством Флитвика.

Перед моим взором, в каких-то десяти ярдах впереди, пульсировала и переливалась рваная, сочащаяся тьмой рана на самом теле нашего мира.

Прокол, ведущий в мир космического холода? Или же этот мороз был не более чем вторичным излучением самого процесса насильственной деформации пространства? За последнее тысячелетие ни один волшебник, рискнувший перешагнуть смертоносный порог прокола у озера Лох-Коер, так и не вернулся обратно.

Я максимально сфокусировал своё энергозрение, вглядываясь в самую глубину чёрной бездны. И вдруг, к своему изумлению, я отчётливо разглядел тонкие пульсирующие светящиеся линии, которые совершенно не бросались мне в глаза в первые дни.

Эти энергетические нити были подозрительно похожи на остаточные следы локальной пространственной магии, точно такие же характерные маркеры оставляет после себя аппарация или активация портала. Они ровной, геометрически выверенной, словно по линейке прочерченной сеткой уходили от разлома глубоко внутрь гранитной скалы и тянулись куда-то дальше, в самые недра горного массива.

Что это за странная структура? Рукотворная? Другие, ещё не открытые проколы? Заброшенные чары, наложенные здесь много веков назад? Завтра, при встрече, нужно будет под удобным предлогом обсудить это открытие с Филиусом, исподволь подвести его к этой информации, не выдав своих возможностей.

Закончив с наблюдениями, я отошёл от прокола на достаточное расстояние, туда, где фон аномалии уже не мог помешать аппарации.

Секундное ощущение сжатия и я материализовался прямо посреди своей уютной, залитой солнцем гостиной в Лондоне.

Контраст между суровыми, обледенелыми шотландскими скалами и обжитым, тёплым, пахнущим деревом и кофе городским жильём был просто ошеломляющим. Вместо шестидесяти градусов пронизывающего мороза, колючего, сбивающего с ног ветра и сплошной пелены бурана меня встретило приятное, ласковое комнатное тепло, мягкий, золотистый свет солнца, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые занавески.

С физическим облегчением скинул тяжёлые, промёрзшие походные ботинки, быстро переоделся в лёгкую, удобную повседневную одежду, недавно ведь обновлял гардероб, и отправился на кухню. Первым делом я приготовил себе сытный, заслуженный обед: поджарил на сковороде парочку сочных, аппетитно потрескивающих колбасок, щедро выложил на тарелку увесистую порцию фасоли в густом томатном соусе, сделал пару хрустящих, золотистых тостов и заварил большую, горячую кружку крепкого, терпкого чёрного чая. С наслаждением поглощая горячую, вкусную пищу, я лениво, расслабленно осматривал гостиную.

«Да, — подумал я, разглядывая голые доски паркета посреди комнаты. — Надо бы всё-таки вернуть сюда какой-нибудь приличный ковёр, взамен того, что я развоплотил. Заглянуть что ли в Habitat».

Закончив с обедом, я, не откладывая дела в долгий ящик, отправился в город. Настроение было просто отличным. Я неторопливо, вальяжно прогуливался по оживлённым, шумным лондонским улицам, наслаждаясь тёплым весенним воздухом и привычным, успокаивающим шумом цивилизации после дикой, безлюдной Шотландии. В крупном универмаге я приобрёл себе мягкие, подбитые мехом домашние тапочки, отличный, ортопедический матрас средней жёсткости и очень тёплый туристический спальный мешок, рассчитанный на низкие температуры.

Выглядел я со стороны, наверное, довольно странно. Здоровенный, мрачного вида детина, бредущий по улице с матрасом в руках. Завернув в первую же тихую подворотню, я упаковал все свои покупки в рюкзак, предварительно наложив на них Редуцио.

Выйдя из переулка обратно на солнечную сторону улицы, я внезапно поймал себя на мысли, что за все эти дни интенсивной учёбы так и не удосужился провести лётные испытания своих новых чар. Полноценный, свободный, ничем не скованный полёт без каких-либо костылей в виде капризных мётел или дурацких ковров-самолётов.

Вновь вернулся в тот же переулок, убедился, что вокруг нет случайных прохожих и наложил на себя набор чар незримости и поглощения звуков.

Мой разум воспроизвёл многокомпонентную полётную матрицу. Я сделал глубокий, полный предвкушения выдох и плавно потянулся всем телом вверх.

Медленно, дюйм за дюймом, начал подниматься в воздух. Вот грязная кирпичная стена склада поползла вниз, вот мимо, на расстоянии вытянутой руки, проплыла покатая, покрытая мхом черепичная крыша...

Здесь, в Лондоне, в отсутствии энергии прокола, контролировать чары левитации оказалось неописуемо легко! Мне больше не требовалось тратить изматывающие ментальные усилия на ежесекундное удержание капризных чар. Матрица из маны держалась сама по себе, стабильно и прочно, послушно и чутко реагируя на малейшие импульсы воли.

Передо мной, как на ладони, во всей своей величественной, необъятной красе раскинулся огромный, залитый закатным солнцем Лондон.

Я сделал мысленный посыл вперёд. Тело с мягким ускорением двинулось в пространстве.

Это было просто непередаваемое, фантастическое ощущение безграничной, свободы! Внутри меня бушевали первобытные восторг и торжество. Весь тот долгий путь, который я успел пройти с момента выпуска из серых стен приюта, стоил как минимум одной этой секунды.

Я весело наворачивал круги над крышами британской столицы, балуясь и закладывая захватывающие дух виражи на протяжении добрых двух часов. Пролетая на бреющем полёте прямо под арками старинных мостов через Темзу, от избытка переполнявших меня эмоций во всё горло, не сдерживаясь, заорал:

— Я супермен, уёбки!

К счастью, предусмотрительно наложенные чары неслышимости работали безупречно, и мой дикий крик так и остался не услышанным никем из прогуливавшихся по набережной магглов.

Скорость полёта в моём базовом варианте заклинания была вполне удовлетворительной, около шестидесяти миль в час. Но мне этого быстро показалось мало. Я решил провести эксперимент прямо в воздухе, на ходу.

Сосредоточился и пропорционально увеличил пропускную способность всех проводящих магических контуров левитирующих чар. Вслед за этим троекратно увеличил общую ёмкость батарей заклинания. Для дополнительной безопасности я также заблаговременно вывел кинетический щит, Протего Кинето, который изучил недавно. Щит должен был защитить тело от набегающих потоков воздуха и случайных физических препятствий, вроде тех же чаек, в пару из которых я чуть было не врезался.

Поднялся повыше, ярдов на пятьдесят от уровня земли, и постепенно наращивая ускорение, двинулся на юг.

Скорость росла с каждым мгновением. Земля внизу превратилась в смазанное полотно, очертания домов и улиц проносились мимо с безумной быстротой. Сердце громко и часто стучало в груди от прилива адреналина. По моим приблизительным прикидкам, скорость сейчас с запасом перевалила за двести миль в час! И это был далеко не предел возможностей нового варианта чар!

В состоянии полного восторга я наконец решил прекратить испытания. Осторожно снизил скорость, сошёл на контролируемое снижение и приземлился в каком-то мрачном городском переулке.

Я тяжело, с присвистом выдохнул, восстанавливая сбившееся дыхание после безумного полёта.

«Фух, — подумал я, потирая лоб. — После такой встряски не мешало бы где-нибудь спокойно перекусить и выпить чего-нибудь крепкого».

Снял с себя все маскирующие чары и расслабленным шагом вышел из тупика на освещённую фонарями улицу. Оглядевшись по сторонам, я невольно поморщился. Местечко выглядело, мягко говоря, неброско и крайне неуютно. Вокруг высились обшарпанные, давно не видевшие ремонта кирпичные многоэтажки с тёмными, слепыми глазницами окон, стены которых были густо покрыты агрессивными граффити и грязными разводами, под ногами валялся мелкий мусор и осколки стекла, а из открытых окон доносился тяжёлый, вибрирующий бас джангла.

«И куда это меня вообще приземлило?» — я подошёл к углу здания и присмотрелся к дорожному указателю.

Ага, весело. Это Брикстон — один из самых криминальных и неблагополучных южного Лондона. Идеальное место для вечерних семейных прогулок.

Я стоял на углу переулка, разглядывая плохо освещённую улицу и прикидывая в уме кратчайший маршрут до ближайшего паба.

Из темноты соседнего двора ко мне быстрым шагом направилась троица крепко сбитых молодых парней. Они были одеты в безразмерные, мешковатые спортивные костюмы, а их развинченная походка не оставляла никаких иллюзий касательно их намерений.

— Йо, вагван! — вызывающе начал самый высокий из них, внаглую перегораживая мне дорогу. — Погоди-ка, не сваливай так быстро от мандема. Что-то я твою смазливую физиономию в наших краях раньше не видел.

— От мандема? — переспросил я, с любопытством разглядывая парня. Мой внутренний лингвист наслаждался аутентичным уличным сленгом.

— Да, от мандема, блад! — подхватил второй, демонстративно сплевывая на асфальт и делая угрожающий шаг в мою сторону, пытаясь зажать меня в угол. — Мандем — это пацаны, просек? Ты че, блять, английского языка не знаешь, блад? Ты вообще откуда здесь такой нарисовался, с какого боро?

Подходили всё ближе, закрывая мне возможные пути к отступлению.

— Блад? Как кровь из вены? — с любопытством переспросил я. — Это означает «брат» или «братан»? Интересно.

— Сука, да ты совсем не с нашего эндса, иннит? — злобно сплюнул третий, самый коренастый грабитель. Его взгляд оценивающе замер на моём качественном пиджаке. — Зачётный у тебя прикид, приятель. Сними-ка его по-хорошему, я его сейчас заценю. И кошелек свой доставай, живо!

...Я задумчиво стоял посреди грязного переулка. Коренастый уже лежал у кирпичной стены в беспамятном нокауте, челюсть была сломана и наверняка было сотрясение. Подельники застыли рядом неподвижными истуканами с остекленевшими глазами.

«В принципе, — размышлял я, разглядывая эту живописную картину, — это отличная возможность снова разжиться наличными деньгами. Раз уж у меня прямо под рукой оказался информированный источник».

Я мельком поморщился от внезапно нахлынувшей мысли. В глубине души я понимал, что вполне мог бы и не калечить того первого парня, ему бы тоже с лихвой хватило обычных чар. Все-таки эти ребята были лишь типичными детьми своей суровой эпохи, заложниками социального дна и криминальной среды Брикстона, и другими они в этих условиях вырасти просто не могли.

Однако та часть моей личности, которая была от приютского воспитанника, не разделяла моего абстрактного человеколюбия. Эта часть была бы весьма не против и вовсе раскроить черепа оставшимся двум, будучи уверенной в том, что уже сегодня вечером эти отбросы гарантированно засунули бы кому-нибудь перо под ребро в подворотне за пару фунтов.

Я направил палочку на двух гопников и усилил уже наложенный Конфундус, внедрив в их одурманенные головы идею о том, что перед ними стоит авторитетный криминальный босс из центрального Лондона. Спустя пару минут экспресс-допроса я уже в деталях знал точный адрес их ближайшего районного наркопритона и по совместительству лежки, где их банда хранила всю свою выручку.

Спустя полчаса я уже стоял внутри этой квартиры, снова находясь под куполом чар полной невидимости и неслышимости.

Все происходящее вокруг до дежавю напоминало мой поход в Манчестере несколько месяцев назад. Мне на мгновение даже показалось, что планировка этой брикстонской квартиры была идентичной той, манчестерской. Разве что комнат здесь было на порядок больше, да и количество людей внутри заметно превышало стандартную норму.

Впрочем, для меня это уже не представляло никакой серьезной проблемы. Мой контроль над магией вырос. Я спокойно шел по коридору, рассылая во все стороны короткие, точечные импульсы Конфундуса прямо из пальцев, в людей, которые могли бы в меня врезаться или мешали проходу.

Без труда добрался до дальней запертой комнаты, где, как я предполагал должна быть касса.

Внутри все выглядело стандартно и уныло. У стены сидела на корточках девица неопределенного возраста с грязными волосами. Прислонившись спиной к обшарпанной стене, она с восторженным выражением лица разглядывала побеленный потолок, находясь в глубочайшем трипе.

«Ага, — хмыкнул я про себя. — Этой Конфундус не нужен».

Тем не менее, ради перестраховки, я все же навесил на нее легкие сонные чары, заставив девушку тихонько завалиться набок и мирно залить слюной пол.

Мой взгляд переместился в угол комнаты. Там стоял массивный сейф. В отличие от манчестерских наркоторговцев, эти брикстонские дельцы оказались ребятами продвинутыми и богатыми. Сейф был оборудован электронным кодовым замком.

«Прямо как в какой-то дурацкой компьютерной игре, — подумал я, подходя ближе. — Мои миссии по ограблению притонов типовые, но с каждым уровнем разработчики усложняют детали».

Я внезапно завис на месте, идея о многомировой интерпретации мультивселенной, о которой я ранее задумывался, вновь лавиной хлынула мне в голову.

В каком именно мире я сейчас нахожусь? В одном-единственном варианте Мультиверсума, где случайная часть моего сознания из одного мира подселилась в тело Томаса Смита в другом мире? Или же я — всего лишь одна из бесконечного числа копий Томаса в бескрайнем веере миров, и прямо сейчас мириады таких же Смитов одновременно стоят перед точно такими же электронными сейфами в заплеванных лондонских квартирах?

Я подошел вплотную к сейфу. Дисплей показывал четыре прочерка. Четыре цифры, значит.

«Интересно, а как эта микроэлектроника поведет себя, если я применю к ней Алохомору? — задумчиво покрутил палочку в пальцах. — Замкнет ли плату, заблокировав ригели намертво, или замок откроется? Если заблокирует, то мне придется выламывать эту дверь».

Мои мысли снова вернулись к прерванной канве экзистенциальных размышлений.

Если уж часть моего сознания каким-то совершенно непостижимым образом умудрилась угодить в мир, который в моей прошлой реальности был подробно описан кем-то в серии детских художественных книг... то какова реальная вероятность того, что я сам прямо сейчас тоже являюсь не более чем вымышленным персонажем какого-то очередного произведения? Написанного каким-нибудь скучающим автором на потеху публике?

Я вновь внимательно оглядел холодную сталь сейфа, а затем медленно повернул голову, глядя куда-то в пустоту пространства над своей головой.

«А вдруг прямо сейчас, в эту самую секунду, какие-то реальные люди сидят в теплых креслах и с читают эти самые строки? Читают о моей жизни, о моих мыслях?»

Почувствовал, как на губах расползается ироничная улыбка.

— Ну, привет-привет, дорогой читатель, — негромко произнес я в пустоту безмолвной комнаты. — Как тебе сюжет? Не слишком затянуто?

Я заговорщицки подмигнул невидимому собеседнику:

— Слушай... Могу я попросить тебя об одной маленькой услуге? Может заглянешь в следующую главу этой книги и подсмотришь, какой именно код установлен на этом замке? Я был бы тебе просто безгранично, невероятно благодарен. Давай, посмотри, пожалуйста, вернись сюда ко мне, на эту самую страницу, и просто шепни мне эти четыре несчастные цифры. Ну же, я жду. Поспеши, время не ждет.

Я простоял в звенящей тишине ровно минуту, замерев перед сейфом с глупой улыбкой.

Ничего, естественно, не произошло.

Я почувствовал себя просто законченным, клиническим идиотом.

«Вот уж, Томас, — мысленно выругался я, потирая виски. — Фляга подсвистывает уже, да? От всех этих событий, магии, физики и теоретических спекуляций о пространстве».

Тут в мою голову пришла простая мысль.

А вдруг нет сложного пароля? Может они просто купили этот сейф в ближайшем строительном магазине и оставили на нем стандартный заводской вариант? Например — комбинацию от единицы до четверки?

Я скептически пожал плечами, протянул руку к панели и набрал:

1 — 2 — 3 — 4

Внутри металлического корпуса сейфа что-то негромко, сухо щелкнуло, загорелся зеленый светодиод, и тяжелая стальная дверь плавно, со скрипом приоткрылась сама по себе.

Я на секунду застыл, глядя на открытые сокровища, а затем просто запрокинул голову назад и искренне, во весь голос рассмеялся в пустоту комнаты. Итак, здесь куча денег, большая чем тогда в Манчестере. А еще здесь стоял дробовик. Ремингтон? Неплохо. Все забираем, все в хозяйство.