Лигроин

      Жан Иванович устало трёт переносицу и жмурит покрасневшие глаза. Он откладывает испещрённый мелким почерком лист и тянется за фляжкой. Жадно пьёт, походя перебирая и выбрасывая маленькие записки-заметки. Оторвавшись от горлышка, с шипением прячет клыки и крутит головой, разминая шею.       За стенкой звякает колокольчик и слышится негромкий говор: это юный помощник аптекаря споро обслуживает покупателя. Жан Иванович невнимательно прислушивается в обычному разговору и начинает наводить порядок на столе: складывает бумаги, убирает в шкаф книги, расставляет письменные приборы и закручивает шуруп, удерживающий почти отвалившуюся ручку верхнего ящика.       Его размеренные, успокаивающие движения прерывает звон битого стекла, крик и какой-то совершенно незнакомый ему грохот. Жан Иванович роняет стопку книг, беззастенчиво ругается по-французски и спешит в свою аптеку, на ходу натягивая мятый коричневый пиджак. У двери он спотыкается и почти падает перед прилавком у самой кассы.       — Добрый день, я прошу прощения, — звучит над его головой женский голос, — я немного повредила вашу витрину, — Жан Иванович выпрямляется, невольно переводит взгляд мимо фигуры в чёрном платье и даже не находит сил выругаться на разбитое вдребезги огромное окно-витрину, — я обязательно за всё заплачу, — он поворачивается к тревожно говорящей даме и моментально забывает о витрине, — но сейчас вы не могли бы продать мне пару бутылочек лигроина?.. — «Чего?» — крутится в голове у Жана, но даже это ему не выговорить. — А то ваш ученик куда-то убежал и... — она наконец-то перестаёт то ли озадаченно, то ли сконфуженно бегать глазами по полкам с шеренгами лекарственных пузырьков, смотрит на Жана и запинается на полуслове. — То есть...       — Лигроин? — уточняет он высоким голосом.       — Да...       — ЖАНЫВАНЫЧ!!! ЖАНЫВАНЫЧ!!! — истерично кричит помощник Жана Ивановича, заскакивая в аптеку и хрустя битым стеклом под ногами.       — Пошёл прочь. Сколько лигроина?       — Я возьму... весь этот... — она неопределённо указывает на забитую одинаковыми флаконами полку.       — У нас ещё в запасе...       — Всё-всё несите… — машет она рукой, жадно следя за Жаном.       Десяток склянок с тихим звяканьем становятся на прилавок, а в кассу опускается несколько бумажных купюр.       — Так, может, — встряёт проследивший за банкнотами помощник, — даме помочь заправить её... эээ...       — Вон пошёл, — отмахивается Жан, подхватывает склянки, — я помогу вам, мадам, — и тащится по осколкам витрины прямиком к последнему чуду техники: огромному, похожему на экзотическое насекомое трициклу, коих ездило по городу с начала года штук пять от силы, и каждый владелец которых уже успел заскочить в аптеку, вынося подчистую весь лигроин. — Показывайте, — Жан слишком поздно осознаёт, что ни черта не знает об устройстве этих колымаг.       Рука в тонкой кожаной перчатке отворачивает крышку блестящего цилиндра.       — Сюда заливайте.       Жан выставляет свои склянки прямо на землю и принимается деловито, по одной выливать их содержимое внутрь. Он чувствует её пристальный взгляд и усилием воли заставляет себя сосредоточиться на том, как светло-жёлтая жидкость перетекает из коричневого стекла в золотистую полость бака, и почти успокаивается.       — Оль, я завтра привезу ещё. Сейчас продажи ограничили — говорят, потому что оно взрывается, но ясно же, почему на деле... Я могу прямо к тебе привезти. Оль? Оля?.. Оля!!!

* * *

      Ольга приходит в себя, лёжа на кушетке в подсобке аптеки — тёмной, прохладной и пропитанной острыми, едкими запахами трав и химии. Она резко садится и во все глаза смотрит на отшатнувшегося от её движения Жана с флаконом нашатыря в руке.       — Жан! — выдыхает она и почти кидается ему на шею, но останавливается, растерянно, неверяще вглядываясь в его черты. — Жан, — в голосе слышатся слёзы, и Ольга всхлипывает.       — Вот, возьми, — он протягивает ей платок, а Ольга первым делом смотрит на вышивку в уголке.       — Чёрт тебя дери, Жан! — она вытирает нос тыльной стороной ладони, с размаху отвешивает ему пощёчину. — Живой! — и всё-таки виснет у него на шее. — Живой... — шепчет ему в ухо, — родной мой... Жан...       Жан отставляет нашатырь и на минуту позволяет себе слабость: сжимает в объятиях стянутое корсетом гибкое тело, дышит жасминовыми духами, утыкается лицом в мягкие растрепавшиеся кудри.       — Оля, — он пытается вернуть её и вернуться в реальность.       — Больше ничего не нужно, — шепчет она, — только не пропадай…       — Оль… — Жан с сожалением отстраняется. — Я должен тебе рассказать. И показать: так будет быстрее и нагляднее. И… — он отворачивается и бормочет себе под нос: — наконец закончится навсегда.       — Что закончится? — то ли Ольга слишком чутко прислушивается, то ли он хотел, чтобы она услышала. — Что, Жан?       Жан вместо ответа идёт к двери и высовывается в аптеку.       — Повесь объявление, что мы закрыты, и иди сюда, — приказывает он помощнику и снова оборачивается к Ольге. Встав спиной к двери, Жан заводит свою речь: — Оля, я вампир. — Видя её реакцию: смешливо искривлённый рот, вопросительно приподнятые брови и искорки в глазах, он поясняет: — Нет, не книжный, а настоящий вампир. Живой вампир, хотя и умерший человек. Я пью кровь и я бессмертен, — Жан отходит от двери, в которую заглядывает помощник, а затем резко притягивает его к себе, выпускает клыки и впивается в шею. Он делает несколько глотков и опускает бездыханное тело на пол.       — Вы сговорились? — быстро спрашивает Ольга. — Что за идиотский спектакль?       — Нет, к сожалению… А дай платок, пожалуйста, — он берёт у неё из рук свой платок и промакивает окровавленный рот. — Это не спектакль.       — Ты его убил, — ошарашенно констатирует Ольга, не отрывая взгляда от тела на полу. — И надо спрятать труп, — она переводит на Жана взгляд, в котором нет ни капли страха — только лихорадочная решимость.       — Бог с тобой, Оля. Если бы нам, вампирам, действительно требовалось для пропитания убивать, вы бы знали о нас всё. И охота на нас была бы нешуточная, поверь. Но нет. Этот мальчишка поваляется без чувств с полчаса, потом очухается, ощутит болезненное состояние, похожее на грипп, и выпросит у меня пару дней выходных. Не более. А ещё он не вспомнит, что же с ним тут только что приключилось.       Жан садится на стул возле кушетки и смотрит на Ольгу, которая от изумления не может вымолвить и слова.       — Так вот, — продолжает Жан, — я бессмертен, и это накладывает отпечаток на мой образ жизни. Я не могу подолгу оставаться на одном месте, с одним именем, с одной историей. И год назад как раз настало время мне… изменить свою жизнь. Ты, конечно, вряд ли заглядывала в мои документы. По ним я умер в шестьдесят шесть лет. Моложав для такого старика, — и он с грустной улыбкой обводит рукой своё лицо. Ольга невольно следит за его жестом.       — Я думала, это ошибка или я неверно запомнила, — бормочет она, и на её глаза набегают слёзы. — И на памятнике была другая дата.       — На памятнике, — вздыхает Жан. — Он у меня не первый. Покажу при случае старые, — он улыбается и тут же мрачнеет: — Или не покажу. Оля, мой укус отбивает память о последних событиях. Я рад, что увидел тебя ещё раз, что смог с тобой объясниться, но мне придётся сделать с тобой то же, что с этим юношей. Видит Бог, за всё это время я ни разу не позволил себе испить твоей крови, но сейчас я вынужден эт… Оля?! Что ты делаешь?!       — А на что это похоже? — весело спрашивает она, наставив на него дуло короткого револьвера.       — Mon Dieu. Я же сказал: я бессмертен, — но всё же Жан поднимает руки. — Если ты выстрелишь, то со мной ничего не случится. Да, будет больно, но раны затянутся мгновенно.       — А если в голову? — она поднимает оружие выше.       — Возможно, будет немного сложнее. Если пуля застрянет у меня в голове, то потребуется усилие, чтобы её вытащить, — он озадаченно хмурится, а затем мягко и бесстрашно обхватывает ладонью её кисти, сжимающие револьвер. — Но этого не случится. Я слишком быстр для этих пуль.       Ольга медленно и покорно опускает руки, а затем резко вскидывает револьвер и стреляет Жану в плечо.       — Оля!!!       — О боже мой! Жан!       Она отбрасывает револьвер, а Жан предупреждающе выставляет перед собой руку.       — Я же сказал: любая рана затянется, — он снимает пиджак, расстёгивает и спускает рубашку с одной стороны. — Видишь? — Пулевое отверстие перестаёт кровить и зарастает на глазах. — Теперь ты мне веришь?       Ольга смотрит на него странным взглядом, в котором намешан целый ворох чувств.       — Я, — едва выговаривает она, — я счастлива, что это правда. Я… я бы, наверно, умерла, если бы по-настоящему тебя ранила… Прости! — она судорожно виснет на его шее.       — В общем-то, ты и ранила меня по-настоящему… Кстати, это заживление требует сил. Мне не помешало бы сейчас выпить крови…       Ольга отстраняется и протягивает руку в направлении всё ещё бессознательного помощника. Жан хмыкает.       — Ты же не станешь пить мою кровь? — удивляется она.       — Я должен это сделать.       И дуло револьвера снова оказывается у его лба.       — Теперь я знаю: ты выживешь, — говорит Ольга, — я, видимо, и правда всё забуду, но так это тебе с рук не сойдёт. Рассказывай дальше. Откуда у тебя новая жизнь, новые документы? Вас много — таких?       — Нас достаточно, чтобы опасаться человеческого внимания, и недостаточно, чтобы безбоязненно о себе заявить.       — Откуда аптека?       — Купил. Часть денег, которые получил в наследство от самого себя перед нашей свадьбой.       — А разрешения, патенты, что там ещё?       — Оль, я вампир, но это не значит, что я беспомощен в человеческом мире.       — Кто решает, как и когда тебе менять свою жизнь?       — С чего ты взяла, что это кто-то решает за меня?       — Иначе бы ты не сбежал и не откровенничал бы сейчас со мной. Так кто?       — Есть… особенные люди. У нас с ними договор.       — По которому они портят вам жизнь?       — Нет, помогают устроить её с максимальным удобством.       — Странное представление об удобстве. Смотри!       И правда, валяющийся на полу помощник со стоном начинает приходить в себя.       — Я его выведу, — Жан подхватывается, поднимает и вытаскивает его наружу и возвращается. — Всё. Теперь пора и нам заканчивать. — Ольга всё ещё держит в руках револьвер. — Оль, это правда бесполезно.       — Ты много лет морочил мне голову, — вздыхает она, — ты сбежал, прикрываясь необходимостью, хотя мог точно так же всё мне рассказать и взять меня с собой. И не ври мне, что ты не взял бы меня с собой. Ты до сих пор носишь платок, который тебе вышила я. Да ты побежал заправлять мой автомобиль, хотя видел его в первый раз в жизни и даже не знаешь, куда лить чертов лигроин! Там ещё воду надо добавить, кстати… Ты в конце концов не загрыз меня сейчас — и уже вряд ли это сделаешь. Господи, Жан, какой же ты слабак и трус! — она отворачивается и уже не сдерживаясь плачет, отложив револьвер и прикрывая рот рукой. — Я год считала тебя мёртвым! Я год ношу по тебе траур! А ты бы хоть приличную жизнь завёл — новую женщину, новый дом, что там ещё! Сколько раз ты наследовал сам себе? Пять? Десять? Уже б тратил, не стесняясь, в новом городе, да хоть в новой стране! Но нет — ты заперся в этой чёртовой аптеке на окраине, я случайно нахожу тебя, покупая топливо, и… Чёрт, я починю эту твою витрину, я вытерплю любую твою жизнь — новую, старую, чужую, любую! Только не беги от меня, Жан!       — Оля… Оль, не реви. Ну Оль… — Он садится рядом и обнимает Ольгу, пока она рыдает в его плечо. Неожиданно раздаётся выстрел. — Чёрт возьми, Оля!!!       — Заслужил, — говорит она и истерически сквозь слёзы смеётся, пока Жан рассматривает дырку от пули на своих брюках. — Скотина. Чтоб не смел больше так делать.       — Почему я не укусил тебя сразу?..       — Потому что нельзя кусать любимую жену.