Ожог души

***

Пропущенная сцена из главы 9.

Ночь опустилась на корнуолльское побережье мягко, почти незаметно — просто серый свет за окном сменился синим, а потом чёрным, и в этой черноте зажглись первые звёзды. Шторм, бушевавший весь день, ушёл на восток, оставив после себя только мерный шум прибоя и запах соли, пропитавший каждую доску старого дома. В камине догорал огонь. Они сидели на старом диване, укрытые одним пледом, и молчали. Гермиона положила голову на плечо Беллатрисы и слушала, как бьётся её сердце — ровно, сильно, словно прибой. Связь больше не пульсировала болью, только мягким золотым теплом разливалась от татуировки по всему телу, и в этом тепле было что-то, чего Гермиона не чувствовала никогда раньше. Безопасность. Принятие. Дом. — Я слышу, как ты думаешь, — произнесла Беллатриса, и в её низком голосе прозвучала та самая, знакомая насмешливая нотка, которая когда-то бесила Гермиону, а теперь казалась почти родной. — У тебя мысли громче, чем у первокурсника на экзамене по трансфигурации. Гермиона слабо улыбнулась, не поднимая головы. — Просто думаю о завтрашнем дне. О том, что будет дальше. — Завтрашний день ещё не наступил. — Беллатриса запустила пальцы в её волосы и начала медленно, рассеянно перебирать пряди. Движение было властным, но ласковым — жест женщины, которая привыкла брать то, что хочет, но научилась делать это с нежностью. — А сегодня ты здесь. Со мной. И я не собираюсь делить тебя с завтрашним днём. Гермиона подняла голову и встретилась с ней глазами. В янтарном свете камина лицо Беллатрисы казалось вырезанным из старого золота — острые скулы, тёмные глаза, чувственные губы, изогнутые в лёгкой усмешке. Уверенность исходила от неё волнами, как тепло от огня. Такой Беллатриса была всегда — даже в самые тёмные времена, даже в Азкабане, даже когда мир рушился вокруг. Она была скалой. Она была бурей. Она была той, кто держит штурвал, когда все остальные в панике. И сейчас эта уверенность не давила — она обволакивала. Защищала. Обещала, что всё будет хорошо, даже если сама Беллатриса не знала, сбудется ли это обещание. — Иди ко мне, — сказала Беллатриса. Это был не вопрос. Она протянула руку и притянула Гермиону к себе — одним плавным, властным движением, которое не оставляло сомнений в том, кто здесь главный. Но в этом не было грубости. Только сила — и бесконечная, глубокая нежность, которую Беллатриса, возможно, впервые в жизни позволяла себе выразить. Их губы встретились, и это был поцелуй собственницы. Медленный, глубокий, требовательный. Беллатриса целовала так, словно заявляла права — но не на тело, а на душу. Словно говорила без слов: ты моя, и я не отпущу тебя, и пусть весь мир катится к Мерлиновой матери. Когда они отстранились, Гермиона тяжело дышала, а щёки её пылали. Беллатриса же выглядела совершенно спокойной — только глаза горели тем особым, тёмным огнём, который Гермиона научилась распознавать за эти дни. — Ты дрожишь, — заметила Беллатриса, проводя большим пальцем по её скуле. — Я пугаю тебя? — Нет. — Гермиона покачала головой, и это было правдой. — Просто… я никогда… ни с кем… — Ш-ш-ш. — Беллатриса прижала палец к её губам, и в этом жесте было столько же приказа, сколько и ласки. — Я знаю. Я всё знаю. И я позабочусь о тебе. Ты доверяешь мне? Вопрос повис в воздухе. Доверяла ли она? Беллатрисе Лестрейндж? Женщине, которая когда-то была её злейшим врагом? Которая вырезала слово «грязнокровка» на её руке? Которая убивала и пытала, и наслаждалась этим? Но это было в прошлом. А в настоящем — в этом самом мгновении, в свете угасающего камина, в тишине старого дома у моря — Беллатриса смотрела на неё с такой нежностью, какой Гермиона не видела ни у кого. И ответ пришёл сам собой, без колебаний, без сомнений. — Да. Я доверяю тебе. Беллатриса улыбнулась — не той безумной улыбкой, которую помнил весь магический мир, а другой, мягкой, почти застенчивой, — и поднялась с дивана. Она протянула Гермионе руку — всё тем же властным, уверенным жестом. — Тогда идём. Я не собираюсь заниматься любовью с тобой на старом диване, который разваливается при каждом движении. Ты заслуживаешь лучшего. Они поднялись в маленькую спальню на втором этаже. Окна здесь выходили прямо на море, и лунный свет серебрил волны, превращая их в жидкое серебро. Беллатриса зажгла свечи взмахом палочки — небрежно, почти лениво, — и пламя послушно вспыхнуло, разгоняя тени по углам. Гермиона стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Вся её обычная уверенность — уверенность лучшей ученицы Хогвартса, Невыразимки, боевого мага — куда-то испарилась. Она чувствовала себя юной, неопытной, уязвимой. И это было… странно приятно. Словно она наконец могла позволить себе быть слабой. Позволить кому-то другому взять на себя ответственность. Беллатриса подошла к ней сзади — бесшумно, как кошка, — и положила руки ей на плечи. — Ты напряжена, — произнесла она низким, бархатным голосом, и дыхание её коснулось уха Гермионы. — Расслабься. Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. — Я хочу, — быстро сказала Гермиона, и голос её прозвучал выше, чем обычно. — Я просто не знаю… — Тебе и не нужно знать. — Беллатриса развернула её к себе лицом и заглянула в глаза. В лунном свете её лицо казалось одновременно прекрасным и опасным, как у древней богини, сошедшей с Олимпа. — Просто чувствуй. Просто доверься мне. Она начала расстёгивать пуговицы на блузке Гермионы — медленно, одну за другой, не сводя с неё глаз. В каждом движении сквозила такая уверенность, такая спокойная, выдержанная власть, что у Гермионы перехватило дыхание. Беллатриса не спрашивала разрешения — она знала, что разрешение уже дано. Знала, потому что чувствовала это через связь. Когда блузка упала на пол, Беллатриса провела пальцами по обнажённым плечам Гермионы, по шее, по ключицам. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отдавалось электрическим разрядом где-то глубоко внутри. — Ты прекрасна, — сказала она, и в голосе её не было ни капли лести. Только констатация факта. — Я говорила тебе это раньше? — Кажется, нет. — Я должна была. Я должна была говорить это каждый день с тех пор, как мы оказались связаны. — Она наклонилась и поцеловала Гермиону в шею — туда, где пульсировала жилка. — Ты прекрасна, Гермиона Грейнджер. Самое прекрасное, что я видела в своей жалкой жизни. Она сняла с неё всю одежду — не торопясь, наслаждаясь процессом, как ценитель искусства наслаждается картиной. И когда Гермиона осталась полностью обнажённой, Беллатриса отступила на шаг и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было похоти — было что-то большее. Благоговение. Изумление. Словно она не могла поверить, что эта женщина — её. — Теперь ты, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал смелее, чем она ожидала. — Я хочу видеть тебя тоже. Беллатриса усмехнулась — той самой дерзкой усмешкой, которая когда-то сводила Гермиону с ума от ярости. — Приказываешь мне, Грейнджер? — В её голосе звучало веселье. — Какая дерзость. — Может быть. — Мне это нравится. — Беллатриса начала раздеваться — быстро, без ложной скромности, как человек, который давно принял своё тело со всеми его шрамами и несовершенствами. — Но не думай, что я позволю тебе командовать долго. Когда она встала перед Гермионой обнажённая, та невольно задержала дыхание. Беллатриса была… невероятной. Её тело несло на себе следы десятилетий — шрамы от заклинаний, от пыток, от Азкабана, — но эти следы не уродовали её. Они делали её живой. Настоящей. Воином, прошедшим через ад и вышедшим из него с высоко поднятой головой. Гермиона протянула руку и коснулась длинного шрама на её груди — того самого, от заклинания Рудольфуса, которое она приняла на себя в доме на площади Гриммо. — Ты спасла меня, — прошептала она. — Ты закрыла меня собой. — И сделала бы это снова. Тысячу раз. — Беллатриса накрыла её ладонь своей. — Но сейчас не время говорить о прошлом. Сейчас — время для настоящего. Она уложила Гермиону на кровать — всё тем же властным, но бережным движением — и нависла над ней, опираясь на локти. Её волосы упали чёрным водопадом, заключив их лица в интимный полумрак, словно отрезав от всего остального мира. — Ты моя, — произнесла она негромко, но с такой силой, что у Гермионы мурашки побежали по коже. — Ты понимаешь это? Не из-за проклятия. Не из-за связи. А потому что я так хочу. И ты хочешь этого тоже. Я чувствую. — Да, — выдохнула Гермиона. — Да, я твоя. — Хорошая девочка. Беллатриса наклонилась и поцеловала её — медленно, глубоко, требовательно. Это был поцелуй женщины, которая знает, чего хочет, и привыкла это получать. И Гермиона отвечала — не робко, но с полной отдачей, с полным доверием, отдавая себя в её руки. Дальнейшее было похоже на танец, в котором Беллатриса вела. Её движения были уверенными, точными, выверенными — она знала, куда прикоснуться, где задержаться, когда ускориться. Она читала тело Гермионы, как открытую книгу, и связь только усиливала это чтение, делая его абсолютным. Каждый стон, каждый вздох, каждый изгиб — Беллатриса чувствовала всё. Она покрывала поцелуями каждый шрам на теле Гермионы — старый, от кинжала в Малфой-мэноре, и более свежие, полученные в боях последних дней. И с каждым поцелуем словно забирала часть боли, которую когда-то причинила. — Я помню этот шрам, — прошептала она, касаясь губами неровной линии на предплечье. — Я сделала его тебе. Я была чудовищем. — Ты была сломлена, — ответила Гермиона, запуская пальцы в её волосы. — А теперь — нет. Теперь ты здесь. Со мной. Беллатриса подняла голову, и в её глазах Гермиона увидела слёзы — впервые за всё время их знакомства. Но это не были слёзы слабости. Это были слёзы благодарности. Слёзы искупления. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я не говорила этого никому. Никогда. Даже Тёмному Лорду — я думала, что люблю его, но это была не любовь. Это было рабство. А ты… ты освободила меня. Ты показала мне, что я могу быть другой. И я люблю тебя за это. Люблю тебя всю — твой ум, твою храбрость, твою доброту, твоё тело, твою душу. Всё. Слёзы текли по лицу Гермионы. Она притянула Беллатрису к себе и поцеловала — солёно, отчаянно, счастливо. — Я тоже люблю тебя, — прошептала она. — Больше всего на свете. А потом они перестали говорить. Слова больше не были нужны — связь передавала всё, что они хотели сказать друг другу. И они любили друг друга под шум прибоя, в свете угасающих свечей, пока звёзды за окном не начали бледнеть перед рассветом. Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые, обессиленные, счастливые. Беллатриса прижимала Гермиону к себе, гладила её по волосам и что-то тихо напевала — старую мелодию, которую, кажется, пела ей мать в детстве. — Что это? — спросила Гермиона. — Колыбельная. Её пели Блэки своим детям. Я почти забыла её. — Спой ещё. Беллатриса продолжила напевать, и её низкий, грудной голос наполнил комнату. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как тяжелеют веки. Она была в безопасности. Она была любима. Она была дома. — Что бы ни случилось завтра, — прошептала Беллатриса, когда мелодия закончилась, — помни: я ни о чём не жалею. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. И если завтра всё закончится… пусть. У нас была эта ночь. — У нас будет больше, — ответила Гермиона. — Я обещаю. Но обе они знали, что обещания иногда разбиваются о скалы реальности. Знали, что на горизонте уже собираются тучи. Знали, что мир не оставит их в покое. Поэтому они просто лежали, прижавшись друг к другу, и слушали море. И ночь принадлежала им. До самого рассвета.