Я хочу съесть твою поджелудочную

Темнота.  Последнее, что блондин успел увидеть, прежде чем безвольной куклой упасть прямиком  в небытие.

***

Запах сырости с плесенью и нотками ржавчины стоял в полузаброшеннном подвале. Сам воздух же был густым и склизким, его словно можно было разрезать зазубренным ножом, тем самым, что лежал сейчас на столе, поблёскивая в тусклом свете единственной лампочки под потолком. Лампочка раскачивалась от небольших дуновений воздуха, отбрасывая длинные тени на ряды ящиков, с бог знает чем. Сигма лежал на холодном бетонном полу и не дышал. Глаза, широко распахнутые, смотрели в ржавую паутину на потолке, но уже, к сожалению, ничего больше не видели. Красивенькие такие глазки - насыщенного фиолетового оттенка, сейчас были лишь двумя влажными шариками, затянутыми лёгкой дымкой. С уголка рта стекала тоненькая струйка слюны, смешанная с чем то тёмным. Кровь? Шея его была изогнута под неестественно грациозно-ужасным углом. Перелом почти всех шейных позвонков - дело тонкое, почти что сродни искусству. Быстро, чисто и с минимальными кровотечениями. Именно элегантность Фёдор всегда и ценил, даже в самых грязных делах.  Брюнет сидел на корточках рядом, безразлично рассматривая свою работу. Его длинные, бледные пальцы, провели по щеке Сигмы, пока ещё не остывшей коже. Теплота уходила, постепенно уступая место прохладе смерти. Процесс только начинался. Тело было гибким и податливым. Пока ещё. — Ну, что же, дорогуша, — прошептал он одними губами, с безумной нежностью в голосе. — Мы ведь так и не успели толком поговорить. О Боге. О грехе. О тленной плоти. Ты был бы таким... интересным сосудом. Но сосуды ведь созданы лишь для того , чтобы быть наполненными. А потом... опустошёнными.  Фёдор наклонился и прикоснулся губами к векам блондина, сначала к одному, затем, к другому. Холодная кожа. Соль последних пролитых слёз. Его язык, тёплый и влажный, скользнул по губам покойного, зашёл в полуоткрытый рот, исследуя безвольный язык, зубы. Вкус железа, последнего глотка воздуха, чего-то органического и угашенного. Брюнет аж застонал.  — Ты так прекрасен сейчас, — наконец-то, он оторвался от его рта. — Прекраснее, чем когда дышал. Все твои эмоции, суета, сомнения и так далее, их ведь больше не существует. Всё это ушло. Осталась только чистая, невинная плоть. Глина в руках творца. А я тот самый творец.... и разрушитель в одном лице. Так позволь же мне помочь тебе. Встав с пола, он начал раздеваться. Пальто свалилось вниз, в пыль, как и вся остальная его одежда. Он был мертвенно бледным, с проступающими наружу рёбрами. В глазах горел огонь всепоглощающей одержимости. Затем, не спеша, аккуратно, почти благоговейно взялся за одежду Сигмы. Расстегивал пуговицы его жилета, рубашки. Кожа на груди и животе была гладкой, молочно-белой, с несколькими синячками тут и там. Фёдор провёл ладонью по грудине, вниз, к поясу брюк и стянул всё вниз одним движением.  Теперь, Сигма лежал полностью обнажённым. Словно мраморная статуя, созданная для поругания. Фёдор снова опустился на колени, на этот раз — между его бёдер.  — Грех, — сладкий шёпот продолжал литься из его уст, пока он наклонился, чтобы вдохнуть запах кожи в паху, ещё живой, человеческий, но уже отдающий холодом земли. — Грех должен всегда быть полным. Всепоглощающим. Чтобы душа, если она ещё тут застряла, содрогнулась до самого основания. Ради того, чтобы Господь отвернулся в ужасе.  Русский плюнул на свою ладонь, потом на уже начинающий терять эластичность член Сигмы, и на свой собственный, который уже вовсю стоял колом. Ритуал всегда требовал особой подготовки. Затем ещё раз наклонившись, он подхватил нежно девственные бёдра Сигмы под руки, приподнимая мёртвую плоть и вошёл, с отвратительно хрустящим, сухим звуком, которому в принципе не должно быть места в живом теле. Тепла внутри уже почти не было, только прохладная плотная внутренняя оболочка, обнимающая его со всех сторон. Фёдор закинул голову назад и и издал звук, похожий на что-то среднее между смехом и безудержным рыданием.  — Блять…. ох… чёрт возьми… — выдохнул брюнет сквозь стиснутые зубы, двигаясь жёсткими толчками. Все его движения были лишены какой либо естественной смазки жизни, были до омерзения грубыми, резкими. Трение в сухом теле причиняло безумную боль и ему самому, но именно эта боль, это преодоление, осквернение самого акта жизни — вот что заставляло кровь бешено стучать в его висках. — Чувствуешь, а? Чувствуешь, как я наполняю тебя? Не жизнью… нет, тленом, моим собственным грехом. Он будет вечно жить в тебе, даже если после тебя ничего не останется. Такова воля Божья.  С каждым сжатием ладоней Фёдора на бёдрах Сигмы, бледная кожа вся покрывалась красными кровоподтёками, и синеющими отпечатками пальцев. Плечо уже было обкусано до огромного, разрастающегося засоса. Брюнет трахал мёртвое бездушное тело, с исступлением фанатика-еретика, совершающего жестокое кощунство. Лампочка продолжала бешено раскачиваться под потолком, тени бегали и прыгали, как сумасшедшие. Открытые, уже недвижущиеся глаза Сигмы выражали чистый, агонический ужас. — Ты должен быть только моим… моим, блять… моя собственность… моя вещь… и я буду делать с тобой всё, что захочу…  Оргазм нахлынул внезапно, волной ледяного огня, вырвав из груди нечеловеческий вопль — триумф, абсолютная окончательная победа над жизнью, над моралью, над самой смертью. Он вжался в похолодевший труп, изливаясь внутрь. Тяжело дыша, брюнет почувствовал, как судороги покрывают его позвоночник. Потом медленно вытащил себя. Сперма начала стекать белым ручейком из безвольного колечка мышц, смешиваясь с каплями крови от насильственного проникновения. Фёдор наблюдал за этим, словно очарованный.  — Недостаточно… Глаза его загорелись. Поднявшись, русский подошёл к верстаку, и взял тот самый широкий нож для разделки мясо, что всё ждал своего звёздного часа. Лезвие было идеально наточено.  Вернувшись к телу, он уселся верхом бёдрами на грудь Сигмы, ощущая под собой ледяную плоть. Брюнет провёл тупой стороной лезвия по грудине, от яремной впадины до солнечного сплетения.  — «И взял Он хлеб, благословил, преломил и дал им, говоря: приимите, ядите; сие есть Тело Моё»… начиная напевать, с садистским выражением лица. — Но а вот мы, грешники, не можем этим хлебом довольствоваться. Уперев колени, чтобы случайно не сдвинуться (хотя тело его итак не двигалось), Фёдор вонзил кончик ножа чуть ниже ключицы. Кожа сопротивлялась на мгновение, а затем поддалась, с влажным звуком. Брюнет повёл лезвием вниз, медленно и с невероятной точностью хирурга. Разрез был максимально ровным, насколько возможно. Из него не хлынула кровь — давление упало, сердце остановилось. Лишь тёмная, почти чёрная жидкость сочилась по краям, пачкая белоснежную кожу разводами. Он разрезал кожу и подкожный жир, обнажая грудные мышцы. Тут же запахло медью. Чтобы дышать, Фёдору пришлось открыть рот, но его глаза были раскрыты от чистейшего безумного восторга.  — «Сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов»… — продолжал безумец, вставляя пальцы в разрез и с силой разводя в стороны рёбрышки. Хруст ломающихся хрящей оглушительно громко прозвучал в тишине комнаты. — Твоя кровушка, мой дорогой Сигма, к сожалению уже никогда не смоет грехов своих. Она сама уже по себе как грех.  Пред ним наконец открылась вся грудная полость. Лёгкие, тёмно-бордовые, неподвижные. Сердце. Селезёнка с печенью. Спёртый пар от плоти уже потихоньку начинал улетать вверх и смешиваться с воздухом подвала. Картина была одновременно и отвратительной и прекрасной во всей своей ужасающей сущности.  Фёдор отложил нож в сторону, принимаясь копаться руками в скользкой и бархатистой поверхности органов, ощущая всю их упругость с живучестью.  — Ах… Обняв лёгкие, прижал он их к своему лицу, вдыхая запах чистого железа, органики и угасающего остатка жизненной силы.  — Ты внутри… ты всюду…  Дальше он взялся за сердце. Охватил его ладонями, ещё теплое, размером примерно с его кулак, если быть точным. Сосуды, аорта — это всё надо было перерезать. Снова схватив нож он, действуя с жуткой точностью, отделил сердце от трупа. И вынул его. Оно лежало на его окровавленной ладони, комок красных сгустков мышц.  Фёдор поднёс его к губам. Поцеловав, от открыл рот и с нечеловеческой жадностью вцепился зубами в сердечную мышцу.  Мясо было жёстким и сырым, но ему было плевать. Зубы с трудом разрывали волокна. Кровь, густая и тёплая, хлынула в его горло, по подбородку, по шее. Брюнет жевал, глотал, давился, и снова жевал. Вкус был неописуемым — словно сама сущность того, что когда-то было Сигмой. Каждый последующий глоток был актом осквернения и абсолютного поглощения.  — Моё… ахахах…. всё моё… я съем её… всю красоту твою… силу… Доев сердце, остались лишь одинокие обрывки сосудов, лежащие на бетоне. Лицо, грудь, и руки его были залиты кровью. Как у демона, высшего с самых тёмных глубин преисподних.  Вы думали, он остановится на этом? Ну уж нет.  Нож снова оказался у него в руках. Он отрезал куски от печени, от лёгких, запихивал их себе в глотку, жадничал, словно одичавший с голоду зверь. Ел и ел, пока его желудок не начинал сжиматься болезненными спазмами, пока его не начинало рвать от переизбытка, но он всё равно заставлял себя глотать. Это была евхаристия его личного извращённого Ада.  В перерывах между едой, он снова насиловал тело. Теперь уже в разрезанную грудную полость, в кровавую массу из органов, с хлюпающими, отвратительными звуками. Брюнет уже терял счёт времени, реальности, да и в принципе самого себя тоже терял. Он поддавался лишь своим животным инстинктам. В какой-то момент, он отрезал кисть руки Сигмы — с изящными, длинными пальчиками, которые когда то раздавали карты. Фёдор целовал её, облизывал пальцы, потом вставил два пальца в собственный анус, трахаясь ими, воя от боли и экстаза, представляя, что это пальцы Сигмы, что это сам Сигма насилует его в ответ из небытия.  Он вырезал язык и засунул его себе в рот, целуя его изнутри. Он выковыривал фиолетовые радужки и прижимал их к своим векам, будто пытаясь увидеть мир последним взглядом его жертвы.  Это безумие продолжалось часами. Подвал превратился в скотобойню, в храм, в братскую могилу, всё вместе. От красивого юноши осталось лишь бесформенное, изуродованное нечто, груда мяса, костей и кишок, разбросанная по полу. Фёдор сидел посреди всего этого хаоса, обнажённый, покрытый кровью, вонью, спермой и внутренностями с ног до головы. У него уже начиналось физическое истощение, но при этом глаза до сих пор сияли безумной ясностью.  Он подполз к тому, что осталось от головы блондина. Лицо было относительно нетронутым, если не считать пустых глазниц. Брюнет обнял окровавленную голову и, как младенца, придал к груди своей.  — Спасибо… — шептал он уже в полубреду, раскачиваясь на месте. — Ты дал мне всё. Всего тебя. Ты во мне сейчас. Часть моего тела, часть моего греха. Ты стал… основой моего мира, понимаешь, да? Моего нового мира. Мира, где нет места таким, как ты. Таким, каким ты был. Только таким, каким ты стал теперь. Совершенным.  С его уст стекал бессвязный бред полу умного, пока он продолжал бессмысленно качаться из стороны в сторону. Лампочка над потолком уже почти погасила, продолжая освещать весь этот апокалипсис.  Встав с бетона, он бросил последний взгляд на бойню, которую сам же и устроил. Удовлетворение пронизывало его насквозь. Подняв окровавленный нож с пола, глаза его снова уставились на остатки блондина.  — Прощай, Сигма, — сказал он тихо. — Или… до свидания. Ведь ты теперь всегда будешь со мной. В каждой моей клеточке.  Удар. Ещё один.  Удар лезвием пришёлся прям в лицо, проткнув череп насквозь. Кровь заполонила глаза.  В тот вечер ещё одно тело упало в бесконечную бездну.