Rule Number One

Сезон начался вовсе не с понедельника и даже не с первого свободного заезда. Он начался в тот миг, когда Джордж переступил порог боксов «Мерседеса» в Бахрейне и в сотый раз за зиму поймал себя на привычке искать взглядом синий комбинезон. Кими стоял у болида, поправляя шлем и прислушиваясь к словам инженера. Молодой, талантливый, невероятно быстрый - в нем Расселл узнавал самого себя несколько лет назад. И в нем была та особая, почти наивная чистота. Кими еще не знал, каково это - смотреть на человека и чувствовать, как замирает сердце лишь от того, как свет падает на его скулы под нужным углом. — Джордж? — Антонелли поймал его взгляд. — Ты в порядке? — Да, — соврал Расселл, как делал это сотни раз. — Думаю о первом повороте. Кими кивнул и вернулся к разговору с инженером. А британец уже смотрел дальше - туда, где в двух боксах от них механики в синем возились вокруг машины номер один. Макс ещё не вышел. Но пилот знал, что он там. Знал по тому, как вибрировал воздух - или это просто у него в груди всё дрожало от предвкушения? Он не был готов к этому сезону. Думал, что зима, работа над собой, попытки забыть, хотя бы немного, хотя бы на пару дней, помогут. Но стоило объявить расписание первого Гран-при, и всё вернулось. Имя Ферстаппена на экране, его время в протоколах свободных заездов, его голос по радио во время тренировок тихий, сосредоточенный, тот самый, который по ночам звучал в голове Джорджа как запретная мелодия. А потом голландец вышел из бокса, уже в комбинезоне - верхняя часть спущена, болтается на поясе, обнажая чёрную облегающую футболку. Волосы влажные - то ли только что из душа, то ли просто от жары. Он что-то говорил своему инженеру жестикулируя, и на секунду повернул голову. Их взгляды встретились. Расселл почувствовал, как всё внутри сжалось. Как будто кто-то сжал его сердце в кулаке и резко отпустил. Ладони мгновенно вспотели, дыхание сбилось. Макс улыбнулся. Просто коротко кивнул и снова повернулся к механику. Дружеский жест. Тот самый, который он бросал всем в паддоке: Ландо, Шарлю, Пьеру, даже новенькому Кими. Ничего личного. Ничего такого, от чего должна пересыхать в горле. Но британец стоял как вкопанный, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и проклинал свою светлую кожу, которая предательски выдавала каждую эмоцию. «Возьми себя в руки, — приказал он себе. — Гонка через два часа. Ты пилот «Мерседеса». У тебя контракт, у тебя команда, у тебя есть цель. А он просто...просто коллега». Но даже мысленно назвать Макса «просто коллегой» не получалось. Слово застревало где-то в горле, не желая произноситься. Квалификация прошла как в тумане. Гонщик помнил лишь руки на руле, голос инженера в наушниках и единственную мысль, пульсирующую на задворках сознания: «Будь быстрее. Сделай так, чтобы он заметил». Он и сам не понимал, зачем ему это. Чтобы Ферстаппен признал его мастерство? Чтобы бросил в разговоре: «Хороший круг, Расселл»? Или чтобы его голубые глаза задержались на британце чуть дольше, чем на остальных? Квалификацию он завершил на третьей позиции. Ландо Норрис взял поул - именно так, как мечтал в общем чате месяц назад, рассуждая о своей гипотетической вечеринке. Ферстаппен шел вторым, опередив Джорджа на три десятых. Когда Расселл выбрался из кокпита и стянул шлем, мокрые волосы прилипли ко лбу. Тяжело дыша, он поднял взгляд на огромный экран, где застыла итоговая таблица. Джордж тяжело выдохнул. Горько. И тут же поймал себя на том, что изучает не таблицу результатов, а имя Макса. Второй. Всего три десятых позади Поула. В который раз. Они столкнулись в парке. Голландец шел с бутылкой воды, сосредоточенный и почти хмурый - он всегда становился таким после квалификации, если не занимал первое место. В голове он заново прокручивал ошибки: сектор за сектором, поворот за поворотом. — Неплохо, — бросил он, проходя мимо. Расселл не понял, кому это было сказано - ему, Ландо, или просто воздуху. Но кивнул. — Завтра поборемся. Макс скользнул по нему взглядом быстрым, колючим и ушёл в свой бокс. А британец всё стоял, сжимая шлем в руках, и чувствовал, как в груди разрастается знакомая тяжесть. «Завтра. Завтра я попробую быть ближе. Не на трассе - просто...в какой-то момент. Может быть, он посмотрит ещё раз». Но даже эта надежда была призрачной, как мираж в пустыне, который исчезает, стоит сделать шаг. Воскресенье. Солнце над Бахрейном застыло в зените, раскаляя асфальт до предела. Сидя в кокпите, Джордж слушал, как механики в последний раз затягивают ремни, и всем телом, каждой клеткой чувствовал: сегодня всё будет иначе. Не потому, что он внезапно прибавил в скорости. А потому, что через два места слева от него, на стартовой решетке, замерла машина Ферстаппена. Красная. Злая. Невероятная. «Смотри вперёд», — приказал он себе, когда потухли огни. Пять стартовых сигналов. Красный, красный, красный, красный...огни гаснут. Первый поворот - это всегда хаос. Расселл рискнул, пошел по внешней траектории: он пропустил вперед Ландо, но сумел удержать позицию перед Максом. На мгновение показалось, что голландец пойдет в атаку снаружи, но нет - он сбросил газ, подпустил соперника поближе и пристроился в хвост. Первый круг, второй, третий. Гонщик пилотировал как одержимый. Каждый апекс, каждое торможение, каждый момент выхода на газ - всё было безупречно. Инженер что-то вещал в радиоэфир о темпе и износе резины, но Джордж не слышал. Он слышал только рев мотора позади. Рык «Ред Булла» всего в трех метрах от его диффузора. Макс преследовал его, не атакуя, но и не отставая. Словно тень. Словно напоминание. Словно самый сладкий и самый болезненный кошмар. «Ты здесь, — думал британец, входя в связку поворотов. — Ты здесь, позади меня. Смотришь на мою машину. Может быть, смотришь на меня». На десятом круге голландец пошёл в атаку. Прямая, открытый DRS - «синяя ракета» резко метнулась влево. Джордж защищался жёстко, но честно, оставив сопернику ровно одну ширину машины. Макс не стал рисковать и пытаться протиснуться в щель - он отступил. На пятнадцатом круге последовал новый выпад, на этот раз куда более дерзкий: пилот шел почти впритирку. В зеркалах заднего вида Расселл видел, как ходит ходуном переднее антикрыло «Ред Булла» - Ферстаппен тормозил за пределом возможностей, идя на риск. Но Джордж не дрогнул и удержал траекторию. «Не пущу, — стиснул зубы британец. — Не сегодня. Сегодня я сильнее. Сегодня я докажу...хотя бы самому себе». На двадцатом круге Макс пошел на третий обгон. Снаружи, на медленном повороте - безумный, самоубийственный маневр. Джордж не поверил своим глазам: любой другой на месте голландца разбил бы машину, но Ферстаппен каким-то чудом удержал болид, выровнялся и вышел из поворота нос к носу с «Мерседесом». Три метра. Два. Один. Расселл посмотрел влево и увидел его. Сквозь два кокпита, слои поликарбоната, запредельный адреналин и бешеное вращение колес он поймал взгляд Макса: тот повернул шлем прямо в его сторону. Это длилось лишь мгновение, но пилоту показалось - целая вечность. Затем Ферстаппен исчез из виду. Ушёл вперёд или отстал? Джордж не знал. Он лишь сильнее вдавил педаль газа и рванул в следующий поворот. Сорок кругов. Пятьдесят. Пятьдесят шесть. Финиш. Расселл пересек черту третьим: сразу за победителем Ландо и вслед за Пересом, который сумел проскочить между ними во время второго пит-стопа. Макс пришел четвертым, отстав на две секунды. Когда Джордж выбрался из болида, его ноги дрожали. И дело было не в усталости, а в осознании случившегося. Это была честная и жесткая борьба. Без лишних контактов, но с таким накалом, что воздух, казалось, искрился. И британец победил в этой дуэли. Он выстоял против самого Макса Ферстаппена. — Хорошая гонка, — сказал Ландо, хлопнув его по спине на пути к парку. — Но моя вечеринка будет лучше. Ты приедешь, да? Я всем обещал. — Приеду, — кивнул гонщик, всё ещё тяжело дыша. Он снял шлем, провел рукой по мокрым волосам и поднял взгляд. Голландец стоял у болида, о чем-то обсуждая детали с инженером. Лицо его оставалось спокойным, но не расслабленным - так выглядят люди, внутри которых всё кипит, но внешне они сохраняют ледяное самообладание. Сегодня он проиграл. Не саму гонку - Ландо победил заслуженно, а битву с Джорджем. Проиграл тому, кого прежде, возможно, не считал равным себе. Пилоту хотелось подойти. Сказать что-то простое: «Хорошая борьба» или «В следующий раз повезет». Но ноги словно приросли к месту. Он замер, наблюдая, как Макс стягивает перчатки и как его длинные, сильные пальцы, что месяц назад помогали ему в спортзале, сжимают ткань. «Сколько ещё? — подумал Расселл. — Сколько ещё я буду стоять и смотреть, как он живёт, а я только наблюдаю?» Но ответа не было. Пресс-конференция была шумной. Ландо сиял, как начищенный пятак, рассказывал про стратегию, про то, как «наконец-то всё сложилось». Британец сидел рядом, улыбался, отвечал на вопросы про машину, про настройки, про то, как команда работала над новым антикрылом. — Джордж, ты показал невероятную борьбу с Максом сегодня. Было видно, как вы оба выкладывались на каждом круге. Как тебе его стиль пилотирования? Ты изменил к нему отношение после сегодняшней дуэли? Вопрос прилетел от журналистки с микрофоном, в руках которой был блокнот, исписанный мелким почерком. Пилот замер. Только на секунду. Но Норрис, сидящий рядом, заметил эту заминку краем глаза, мельком. И потом, позже, в разговоре с механиками, скажет: «Расселл сегодня какой-то странный». — Макс - великий гонщик, — ответил Джордж, тщательно подбирая слова. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Это всегда вызов - бороться с ним. Сегодня мне повезло чуть больше. Но...я уважаю его мастерство. Всегда уважал. Он солгал. Не признался, что каждый раз, замечая в зеркале заднего вида синее пятно, он замирал от нехватки воздуха. И дело было не в страхе перед атакой. Он знал: за этим карбоном и резиной скрывается Ферстаппен. Тот самый, с невыносимо притягательным взглядом глаз. Журналистка кивнула, сделала пометку в блокноте и переключилась на Ландо. Британец наконец выдохнул. Но в самом конце пресс-конференции, когда зал начал пустеть, он заметил странную деталь. Макс сидел в третьем ряду, ожидая своей очереди на интервью. И он смотрел. Это не был привычный мимолетный или дружеский взгляд. Голландец замер, устремив на Джорджа тяжелый, почти осязаемый взор. Его глаза были прикованы к лицу Расселла, к его губам, которые только что произносили его имя. Это длилось три секунды. Может, четыре. Джордж почувствовал, как по спине пробежал холодок от чего-то гораздо более глубокого. «Он смотрит на меня?» А затем Ферстаппен заметил взгляд пилота и улыбнулся. Той самой улыбкой - кривоватой, ленивой и теплой. От нее у Джорджа всегда подкашивались колени. Он улыбнулся в ответ машинально, на уровне рефлекса, и поспешил выйти из зала. Сердце колотилось где-то в горле, а сквозь нарастающий шум в ушах пробивался лишь внутренний голос, шептавший: «Это ничего не значит. Просто улыбка. Просто вежливость. Просто...он такой со всеми». Но где-то в глубине, там, куда британец боялся заглядывать, шевельнулась крошечная, почти незаметная надежда. «А вдруг?..» Он задушил её. Как делал всегда. Номер в отеле был просторным и прохладным; из окна открывался вид на бескрайнюю пустыню. Джордж стоял у окна, крепко сжимая телефон, на экране которого светилось сообщение от Ландо: «Вечеринка в 21:00. Адрес скинул в чат. Жду всех! Бар оплачен на три часа, дальше сами. И да, Расселл, без отмазок». Джордж усмехнулся. Норрис умел быть щедрым, когда это было нужно. И сегодня он был на пике: первый поул, первая победа в сезоне и та самая вечеринка, о которой Расселл мечтал еще месяц назад. Он взглянул на часы - восемь вечера. Нужно успеть принять душ, переодеться и привести мысли в порядок. А вот с мыслями было сложнее всего. В воде он снова и снова возвращался к Максу. К тому взгляду в конце пресс-конференции. К этой улыбке - не случайной, а адресованной именно ему, британцу. «Дружеская улыбка, — убеждал он себя, стоя под горячей водой. — Он улыбается Ландо так же. И Шарлю. И даже Кими бросил такую же сегодня в паддоке. Это ничего не значит». Но тело помнило. Пальцы хранили ощущения от случайных касаний в спортзале, плечо - мимолетный хлопок Ферстаппена после той встречи в кафе. Каждая клетка помнила то, что разум наотрез отказывался признавать. Он выбрал простые черные джинсы и темно-синюю рубашку - образ, соблюдающий идеальный баланс между будничностью и элегантностью. Взгляд в зеркало: влажные, зачесанные назад волосы и глубокие тени под глазами. «Сойдёт, — подумал он. — Всё равно никто не будет смотреть на меня. Все будут смотреть на Ландо и бесплатный бар». Он взял ключи, телефон, кошелёк и вышел.

***

Коттедж, который арендовал Ландо, напоминал скорее дворец, чем просто дом. Белоснежное здание, подсвеченное снизу прожекторами, возвышалось над пальмовой рощей, словно осколок греческого острова, занесенный ветром в пустыню. Джордж припарковал машину где-то между суперкаром Пьера и джипом, на бампере которого красовались наклейки механиков «Ред Булла». Музыка доносилась еще на подходе. Глухой, пульсирующий бас пробивал стены и, казалось, отдавался вибрацией в самой грудной клетке. Внутри дом буквально кипел. Стоило Расселлу переступить порог, как его накрыло волной чужого веселья. Воздух казался спертым, пропитанным сладковатым ароматом алкоголя и дорогого табака. В огромной гостиной, обставленной лишь белыми кожаными диванами и низким столиком, заставленным бутылками, царил полумрак. Кто-то намеренно выключил верхний свет, оставив лишь светодиодные ленты по периметру потолка: они пульсировали в такт ритму, переливаясь фиолетовым, синим и красным. Здесь собрались все. Британец узнал Шарля - тот, прикрыв глаза, оживленно спорил с Карлосом, активно жестикулируя бокалом красного вина. Пьер расположился в кресле-мешке в окружении трех девушек, чьи лица едва угадывались в тени. В углу, у коктейльной стойки, колдовал профессиональный бармен, перед которым уже выстроилась очередь. В толпе мелькали знакомые лица инженеров и пилотов Формулы-2, а также незнакомые инфлюенсеры. Глазами он искал Кими. Антонелли где-то писал матери, что «выпьет только воду», и пилот хотел убедиться, что молодой итальянец не натворит глупостей. Но, признаться честно, на самом деле он искал Макса. Все остальное было лишь декорацией. — Джордж! — голос Ландо перекрыл музыку лишь на секунду, когда тот внезапно возник перед ним, расталкивая локтями толпу. Норрис был хорош. Раскрасневшийся, с влажными глазами, в расстегнутой гавайской рубашке, под которой виднелась мокрая от пота футболка. Он выглядел как человек, который уже выпил за всех пилотов пелотона и за себя любимого трижды. — Моя вечеринка! — заорал Ландо прямо в ухо Расселлу, и от этого крика заложило уши. — Я же говорил! Го-о-о! Он схватил британца за плечи и затряс с такой силой, что у того застучали зубы. Джордж попытался улыбнуться и что-то крикнуть в ответ, поздравляя его, но Ландо уже потерял к нему интерес. Взгляд Норриса метнулся к кому-то за спиной Расселла, и тот растворился в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь шлейф текилы и энергетика. Пилот выдохнул. И в этот миг это случилось. Время остановилось. Не метафорически, а буквально: на долю секунды мир замер. Музыка превратилась в низкий, тягучий гул, а разноцветные вспышки застыли в воздухе, словно осколки витража. В центре этой застывшей вселенной, у дальней стены, облокотившись в дверной проем, стоял Он. Макс. На нем не было ничего особенного - простая черная рубашка с закатанными рукавами и темные джинсы. Волосы казались чуть влажными, будто он только что вышел из душа. Но для британца он сиял. Это было наваждение, химия, бред воспаленного сознания - Ферстаппен казался единственным островком реальности в этом безумном море. Четкий, ясный, абсолютно прекрасный. Ноги Джорджа оторвались от пола. Он больше не управлял собой: тело само тянулось к Максу, подчиняясь инстинктивному магнетизму. Сердце билось о ребра, как пойманная птица. В поле зрения остался только он с ленивым, рассеянным взглядом, которым голландец скользил по залу. Два метра. Один. Расстояние таяло. — Джордж! — рука, схватившая его за локоть, была подобна ведру ледяной воды. Мир рухнул на место. Музыка снова заревела, огни замигали в сумасшедшем темпе. Расселл моргнул и увидел перед собой Албона. Встревоженного, слегка вспотевшего, но абсолютно реального. — Ты как зомби, приятель, — Алекс говорил что-то еще, но пилот не слышал. Он обернулся туда, где секунду назад стоял Ферстаппен. Пусто. Только незнакомая девушка поправляла волосы перед зеркалом. — Пошли, выпьем, — Алекс не спрашивал, он тянул Джорджа за собой, прокладывая путь к барной стойке. — Тебе явно нужно расслабиться. Расселл позволил увести себя. В голове звенела пустота, сменяющаяся липким, вязким разочарованием. Албон что-то говорил про гонку, про настройки, про то, что Перес сегодня был несправедливо быстр. Британец кивал, автоматически поднося к губам стакан с виски, который бармен поставил перед ним. — Да...да, согласен... — бормотал он, но глаза его скользили над плечом Алекса, шарили по толпе, выискивая знакомый силуэт. «Где же он? Куда он делся?» Албон, заметив его рассеянный взгляд, нахмурился. Наклонился ближе, почти касаясь губами уха Джорджа, чтобы перекричать музыку: — Эй. Ты чего? Кого ищешь? Джордж вздрогнул, словно его поймали за чем-то постыдным. Он резко перевел взгляд на друга и выдавил из себя улыбку дежурную, отрепетированную. — А? Всё нормально. Просто...народу много. Глаза разбегаются. Алекс посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал. Чокнулся своим бокалом с пивом о стакан Расселла и отвернулся к соседу по стойке, завязав разговор о новом двигателе. Британец остался один в толпе. Один - громко сказано. Его окружали сотни людей, но он чувствовал себя крошечным островом в ледяном океане, пока снова не заметил Макса. Тот стоял уже на другом конце комнаты, общаясь с Кристианом Хорнером. Ничего особенного. Обычная беседа. Но Джордж не мог отвести взгляд. Он смотрел, как Ферстаппен слушает, чуть наклонив голову, как иногда усмехается чему-то, как перекатывает в пальцах невидимую мелкую монетку - нервная привычка, которую гонщик знал и любил. Он смотрел до тех пор, пока толпа не сомкнулась, снова спрятав Макса за спинами и плечами. А потом начался настоящий «тусич», как выражался Ландо. Текила лилась рекой. Кто-то предложил сыграть в «правду или действие», кто-то вытащил на середину комнаты кальян. Джордж пил. Сначала виски, потом кто-то сунул ему в руку шот с соленой карамелью, потом бармен, не спрашивая, налил еще виски. Алкоголь обжигал горло, растекался теплом по животу, развязывал узлы в голове. Сознание поплыло. Границы реальности стали мягкими, податливыми. Страх липкий, въевшийся в кожу, превратился в нечто эфемерное, почти невесомое. Расселлу было все равно. Все равно, кто что подумает. Все равно, увидят или нет. Он вышел на танцпол. Им служил всё тот же центр гостиной, освобожденный от журнального столика. Теперь под пульсирующими огнями здесь двигались десятки тел. Джордж закрыл глаза, отдаваясь ритму. Он не умел танцевать изящно - он двигался интуитивно: резко, отрывисто, в такт басам, широко раскинув руки. Музыка заполнила его изнутри, вытеснив лишние мысли. Остались лишь движения, жар и чувство абсолютного освобождения. В какой-то момент он сделал слишком широкий шаг назад и наступил кому-то прямо на ногу. — Блядь... — раздался знакомый, хрипловатый голос откуда-то снизу и сбоку. Расселл обернулся, уже готовясь извиниться перед разъяренным незнакомцем, но внезапно замер. Перед ним стоял Макс. Тот поморщился, потирая носок кожаного ботинка. На лице уже застыла гримаса недовольства - Ферстаппен открыл рот, чтобы обрушить на собеседника порцию голландской прямоты, но вовремя узнал британца. Недовольство мгновенно растаяло, сменившись удивлением, а затем коротким, сдавленным смешком. — Расселл? — Макс наклонил голову, рассматривая его. Джордж стоял, слегка покачиваясь, с мокрым лицом и абсолютно пустым, блаженным взглядом. — Ты пьян? Британец хотел ответить что-то остроумное, но язык заплетался. Вместо этого он просто глупо улыбнулся и пожал плечами. Голландец усмехнулся. Он никогда не видел пилота таким. Обычно этот британец был собран, сух, идеально отполирован. А сейчас перед ним стоял просто парень расслабленный, уязвимый, потерявший контроль. И в этом было что-то...завораживающее. — Ладно, — сказал Макс, делая шаг ближе. И они начали танцевать. Сначала - просто рядом. Ферстаппен двигался иначе, чем Джордж: плавно, лениво, с той особенной небрежностью человека, который мастерски владеет собой, но не спешит это демонстрировать. Расселл наблюдал за ним краем глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна не только алкогольная, но какая-то иная, более глубокая. Затем дистанция сократилась. Голландец подошел так близко, что гонщик ощутил жар его тела даже сквозь ткань рубашки. Их бедра почти соприкасались в такт музыке. Рука Макса, случайно или намеренно, скользнула по пояснице Джорджа, задержалась на мгновение и исчезла, чтобы через секунду снова лечь на талию. Танец изменился. Стал интимным, почти откровенным. Британец двигался напротив Ферстаппена, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза. Он ловил каждое движение: касание бедра, властное сжатие талии, тяжелое, сбившееся дыхание у самых ключиц. Слова стали лишними. Остались только прикосновения, звук дыхания и этот первобытный ритм, заставлявший их тела тянуться друг к другу, словно магниты. Макс отчаянно пытался держать дистанцию: то отстранялся, то снова сокращал расстояние. Он сжимал челюсти и смотрел в сторону, но рука на талии Расселла выдавала его с головой. Горячая, влажная, она впивалась пальцами в ткань, словно отказываясь отпускать. Гонщик чувствовал эту внутреннюю борьбу. Видел, как голландец сражается с самим собой, и вдруг ощутил азарт. Пьянящее, опасное веселье разлилось по венам, заставляя забыть о любых запретах. Он наклонился. Медленно, почти лениво - преимущество в несколько сантиметров роста сейчас играло ему на руку. Джордж приблизил губы к уху голландца, обжигая дыханием мочку и нежную кожу за ней, и тихо, сдавленно застонал. Это не было призывом, а проверкой. Проверка того, сколько еще Макс сможет выдержать. Секунда. Другая. Рука Ферстаппена на талии дернулась. Он резко выдохнул, и Расселл почувствовал, как под ладонями напряглись его мышцы. А затем пальцы пилота скользнули ниже, на бедра, и сжали их сильно, почти до боли. Джордж улыбнулся. Он побеждал. Музыка гремела, бас пульсировал в висках, отдавался в груди и низу живота. Огни метались, выхватывая из темноты то сосредоточенное, почти злое лицо Макса, то собственные пальцы, вцепившиеся в его плечи и сминувшие дорогую ткань рубашки. Песня оборвалась внезапно. На мгновение воцарилась тишина - та самая пауза между треками, когда слышны лишь гул толпы и чей-то нервный смех. И в этом вакууме Расселл вдруг осознал, где он, с кем и насколько близко они находятся. Тело била мелкая, противная дрожь от избытка возбуждения, кислородного голодания и спертого воздуха, пропитанного чужим потом и алкоголем. Внизу живота завязался тугой пульсирующий узел. Собрав остатки воли, он отстранился резко, почти грубо. — Я... — голос сел, превратился в хрип. — Я пойду. Посижу. Не дожидаясь ответа, Джордж развернулся и почти побежал к диванам, стоящим в углу гостиной. Рухнул на первый попавшийся, откинулся на спинку, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Пальцы дрожали - он сжал их в кулаки, вдавил ногти в ладони. Боль хоть немного отрезвляла, возвращая из того запретного, сладкого тумана, куда его затянуло. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Что я, чёрт возьми, делаю?» Вокруг гремела музыка, кто-то смеялся, где-то с грохотом разбилась бутылка. А британец сидел, вцепившись в край дивана побелевшими пальцами, и тщетно пытался взять себя в руки. Колени дрожали, хотелось обернуться и проверить, где Макс, а внутри разливалось липкое, тошнотворное чувство - ощущение, что он перешел черту. Текила и виски давали о себе знать: язык немел, мысли путались, но тело помнило всё. Каждое прикосновение, каждый вдох голландца у самого уха, каждое движение его ладоней на бедрах. Он просидел так минуту. А может, и три. Время окончательно потеряло смысл. — Эй. Голос раздался рядом тихий, ровный. Гонщик открыл глаза и увидел Ферстаппена. Тот стоял перед ним, чуть склонив голову, и в его взгляде не было ни насмешки, ни злости. Только...беспокойство? Или показалось? — Всё нормально? — спросил Макс и присел рядом с ним. Голос его звучал непривычно мягко. — Я подумал, тебе стало плохо. Джордж сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. — Всё отлично, — ответил он. И, к собственному удивлению, не соврал. Всё было и правда безупречно. Даже слишком. Пьяный страх сменился любопытством, а тягучая тоска превратилась в опасную, щекочущую нервы игру. Расселл смотрел на голландца, и тот не отводил глаз. Их взгляды встретились и сплелись в неразрывный узел. Голубые глаза, преследовавшие его месяцами, теперь были здесь. Совсем рядом. Настоящие. И британец утонул. Без остатка. Без малейшей попытки спастись. Он провалился в этот взгляд, словно в ледяную хрустальную воду, из которой не хотелось выныривать. В этой глубине было всё: прошлое, будущее и целые необъятные вселенные. И в этой вселенной Макс смотрел только на него. Казалось, он услышал не слова, а нечто иное. Незвучащее. Ту самую частоту, на которой резонировали лишь их двоих сознания. Ферстаппен придвинулся ближе и поцеловал его. На губы Расселла опустилось нечто горячее, влажное и требовательное. Пилот настойчиво, не спрашивая разрешения, вжал свои мягкие губы в его. А когда язык скользнул внутрь, Джордж понял: всё, это финал. Он пропал. «О господи», — подумал он, когда почувствовал вкус Макса. Горьковатый, с ноткой виски и чего-то неуловимо сладкого. В голове смешалось всё: музыка, крики, слепящий свет. Но расслабляться было нельзя. Они на вечеринке, в самом центре сотен людей, и любой может обернуться, заметить, понять. Кто-то из пилотов, кто-то из механиков или один из бесконечных гостей, только и ждущих повода для скандала. Но поцелуй был слишком манящим. Он затягивал в бездну, где не существовало запретов - только они и это выворачивающее душу «сейчас». Джордж запустил пальцы в волосы Макса. Жестко, почти до боли, он путал их, притягивая голландца еще ближе. Еще, черт возьми, потому что этого всегда будет мало. Руки Ферстаппена скользили по его спине медленно, властно, вырисовывая невидимые узоры от лопаток к пояснице и обратно к шее. Когда пальцы проскользнули под ткань рубашки, обжигая кожу, Расселл невольно выгнулся навстречу. Стало душно. Пот катился по вискам и груди. Ощущение было одновременно сладким и горьким, как самый дорогой яд. Британец хотел опуститься на колени, сесть сверху, прижаться всем телом, чтобы стереть последние миллиметры между ними. Но в последний момент его остановил страх. А если их увидят? Если кто-то заметит и тогда... Но рука голландца оказалась именно там, где должна была. Она скользнула вниз, по животу, по ремню джинсов, и накрыла его член через ткань. Джордж отчаянно застонал прямо в чужие губы - ему было плевать. Музыка всё равно заглушит. Она всегда заглушает. То, что они делали, было опасно. Играть с огнем - так учили в детстве. «Детишки, не играйте с огнем, это вам не игрушка». Глупые родители, вечно отказывающие в удовольствии. Расселл думал об этом с пьяной, злой иронией: ему нравился этот огонь. И чем больше топлива, тем ярче пламя. А топливом служили его стоны, которые он выдыхал прямо в ухо Максу. Ферстаппен ласкал его через одежду ритмично, уверенно, не спрашивая разрешения. Британец чувствовал каждое движение, каждое сжатие пальцев. Всё становилось нереальным. Даже в самых смелых фантазиях, проведенных в одиночестве пустой квартиры, он не мог вообразить этого. Реальность была ярче, острее, невыносимее. Внезапно Расселл перехватил запястье голландца. Остановил. Рука замерла. Макс поднял взгляд темный, расширенный, полный непонимания. В нем читался немой вопрос: «Я сделал что-то не так?» Нет. Ферстаппен никогда не делал ничего «не так». Даже когда вышиб его с трассы в тот злополучный год. Даже когда они орали друг на друга по радио, не помня себя от ярости. Тогда Джордж не мог назвать его действия неправильными. Просто Макс был Максом. Идеальным в своей жестокой прямоте. «Чистое зло» - так твердили журналисты, и сам Расселл уверовал в это тогда, после инцидента. Но сейчас, глядя в эти глаза, он хотел нацепить на Ферстаппена нимб. Белые ангельские крылья, распушенные перья. Потому что всё стало неважно. Да, он простил бы тот инцидент. Да, простил бы всё. Даже если бы Макс считал его пустым местом, Джордж уже прощал заранее, авансом. Куда же делась его гордость? Высокомерие? Похоже, да. Они ушли, растворились в текиле, в виски, в этом безумном поцелуе. Британец встал. Рывком, не отпуская руки второго пилота, он потянул его за собой через толпу, мимо удивленных Шарля и Пьера, мимо Ландо, который что-то кричал про «секс» и «презервативы». К лестнице. Наверх. Туда, где были спальни. Где их не найдут и не услышат. Куда можно исчезнуть, оставив всем лишь догадки, что им просто стало плохо от алкоголя. Он втолкнул голландца в первую попавшуюся комнату и зашел следом. Замок щелкнул резкий, металлический звук в наступившей тишине. Свет они не включали. Лишь лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу серебристые полосы. В полумраке угадывались очертания мебели и чьи-то забытые кроссовки в углу. А дальше всё пошло как в тумане. Макс притянул его к себе резко, нетерпеливо. Его пальцы, уже знакомые и родные, принялись расстегивать пуговицы рубашки. Одну за другой, не спеша, но без церемоний. Ткань соскользнула с плеч на пол. Ферстаппен отступил, сел на край кровати - пружины скрипнули под его весом и посмотрел на Расселла снизу-вверх. В полутьме его глаза блестели голодные, черные. И начал целовать. Живот, ключицы, грудь - везде, куда дотягивались губы. Горячие, влажные дорожки обжигали кожу. Британец стоял перед ним, упираясь ладонями в плечи гонщика и сминая его рубашку. Голова запрокинулась, а рот приоткрылся в беззвучном стоне. — Твою мать... — вырвалось из груди хриплым, сорванным шёпотом. Все мышцы трясло. Каждое прикосновение губ отдавалось электрическим разрядом в паху. Джордж чувствовал, что уже близко - смешно, по-детски близко, только от этих ласк. От того, как язык проводит по соску. Как зубы легонько кусают ключицу. Как горячее дыхание обжигает кожу. — Не сдерживайся, — пробормотал Макс, не отрываясь от его тела. — Не сейчас. И его губы пошли дорожкой вниз по животу, по тонким волоскам ниже пупка. Пальцы потянули ремень, расстегнули пряжку. Вот тогда у Расселла и сгорели предохранители. Он громко, отчаянно застонал - так, что, наверное, было слышно за дверью, но ему уже было всё равно. Вцепился в плечо Ферстаппена, вдавливая ногти в кожу через ткань рубашки. Всё было на исходе. — Макс...пожалуйста, — простонал он. «Какое «пожалуйста»? Джордж, ты себя совсем не уважаешь?» — подумал он где-то на задворках сознания. Но было поздно. Мозг отключился, осталось только тело, требующее разрядки. Голландец поднялся. Одним движением сильным, уверенным повалил Расселла на кровать. Тот упал на спину, пружины взвыли, одеяло сбилось под боком. А Ферстаппен начал медленно раздеваться. Он снял рубашку - сначала одну пуговицу, потом вторую, не спеша, глядя прямо на Джорджа. Обнажилась грудь широкая, мускулистая, с тёмными сосками, с родинкой на левом ребре. Потом плечи, потом пресс, очерченный так идеально, будто вырезанный из камня. Макс двигался медленно, почти грациозно, как стриптизер, как хищник, который играет с добычей, зная, что она никуда не денется. Джордж замер, боясь дышать. Каждый открывшийся участок тела: шея, ключицы, живот заставлял сердце пропускать удар. Он видел этот силуэт бесконечное множество раз: на снимках, на экране, мимолетно в спортзале. Но сейчас, в призрачном лунном свете, он был осязаемым. Ферстаппен потянулся к ремню. Щелчок пряжки прозвучал в тишине резким металлическим акцентом. Не спеша, не отводя взгляда, он стянул джинсы, продолжая смотреть на британца и улыбнулся ленивой, чуть кривой улыбкой. — Да блядь... — выдохнул пилот, прогибаясь в спине. Простыня холодила разгорячённую кожу. — Что такое, Расселл? — голос Макса был низким, хрипловатым, почти мурлыкающим. — Уже проигрываете? Это «вы» - официальное, подчёркнуто вежливое резануло слух, заставило кровь прилить к лицу. Ферстаппен издевался. В самом деле издевался, играл с ним, как кошка с мышкой. А потом его губы холодные, влажные обхватили член гонщика. Без церемоний, без нежности. Просто взяли и начали работать. Глубоко, ритмично, наращивая темп. Джордж застонал. Громко, отчаянно, как только мог. Он не сдерживался - не было сил, не было желания. Каждое движение языка, каждое сжатие губ отзывалось вспышкой перед глазами. Пальцы вцепились в волосы Макса, направляя, умоляя, требуя. Голландец слушался. Или не слушался - он делал то, что хотел сам. Ускорялся, когда чувствовал, что Расселл близко. Замедлялся, когда тот начинал дрожать. Играл с ним, как с инструментом, зная каждую струну, каждую ноту. Джордж кончил внезапно резко, как обрыв. Всё тело выгнулось, пальцы впились в плечи Макса, рот открылся в беззвучном крике. А потом наступила пустота. И слабость. И тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Ферстаппен поднял голову. Вытер губы тыльной стороной ладони. И улыбнулся довольно, хищно. — А теперь, — сказал он, поднимаясь и нависая над Расселом, — моя очередь. Он потянулся к тумбочке, нашарил что-то в ящике - пилот не видел, что именно, но догадался. Смазка. Презервативы. Кто-то из прошлых гостей позаботился. Макс открыл флакон, выдавил немного на пальцы. Британец смотрел на это, и сердце его колотилось где-то в горле. Он знал, что будет дальше. Боялся этого. Хотел этого. Молился об этом. А потом он почувствовал внутри два пальца. — Ох, блядь... — выкрикнул Джордж, выгибаясь навстречу. Больно? Да. Приятно? О да. Ферстаппен улыбнулся довольно, довольно и начал растягивать. Медленно, терпеливо, находя нужный угол, нужную глубину. Расселл вцепился в простыню, кусал губу, чтобы не закричать. Потому что если он закричит - его услышат. Точно услышат. Когда растяжка закончилась, Макс надел презерватив. Навис сверху, глядя британцу в глаза. В лунном свете его лицо было прекрасным - чужим, холодным, безжалостным. А потом он вошёл. Резко, глубоко, одним движением. Джордж вскрикнул коротко, сдавленно, и обхватил голландца ногами за талию, притягивая ближе. Ещё. Ещё, чёрт возьми, потому что этого никогда не будет достаточно. Макс начал двигаться. Не спеша сначала пробуя, исследуя, находя ритм. Потом быстрее, жестче, глубже. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Расселл стонал громко, не сдерживаясь, и Ферстаппен ловил эти стоны губами, целуя, кусая, заглатывая. Он взял запястья пилота и прижал их над его головой крепко, как в замок. И ускорился. Теперь каждый толчок был резким, глубоким, почти грубым. Джордж пытался глотать воздух, но не хватало кислорода, не хватало сил, не хватало ничего, кроме этого бесконечного «да» внутри. Он целовал Макса в ответ: в губы, в щеку, в уголок рта, куда попадал. Пьяный, счастливый, потерянный. И думал о том, что завтра они не вспомнят этого. Или сделают вид, что не вспомнили. Алкоголь - лучший оправдательный приговор. Но сейчас, в эту самую секунду, британцу хотелось только одного: чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы Ферстаппен был не просто пьяной ошибкой, не просто «бывает же такое». Чтобы после этого они стали чем-то большим, чем просто коллегами. Чтобы все эти месяцы боли, молчания, надежды - чтоб они оказались не зря. Он кончил вторым тихо, почти беззвучно, просто зажмурившись и закусив губу. Макс последовал за ним через несколько толчков, замер, выдохнул долго, шумно и рухнул рядом. Они лежали в темноте, тяжело дыша, и не смотрели друг на друга. Потолок был белым, лунный свет рисовал на нём узоры из теней от пальмовых листьев за окном. Где-то внизу всё так же гремела музыка, кто-то смеялся, кто-то пел. Расселл знал, что запомнит эту ночь. Каждую секунду, каждый вздох, каждое прикосновение. И что завтра, когда гонщик, вероятно, сделает вид, что ничего не было, ему станет больно. Больнее, чем когда-либо. Но сейчас ему было плевать. Сейчас он просто лежал рядом и слушал, как дыхание Макса выравнивается, становится глубже, спокойнее. И чувствовал, как та самая бесконечность в голубых глазах наконец-то стала чуточку ближе. Хотя бы на одну ночь.