Незатейливая бильярдная партейка.

Примечание обязательно к прочтению. ———————— Шум, звон бокалов, всплески хорошего коньяка, мужской смех и стук бильярдных шаров друг о друга. Именно так и звучало это место, где Есенину посчастливилось, ну или не очень, сыграть в новую перестрелку с многоупомянутым всеми Маяковским. Фигура этого выскочки маячит на другом конце стола. «Забавно» — подумал Сергей, «Маяковский-маячит…» Владимир подбирает угол удара, наклоняется, направляет кий и ударяет прямо в нужный шар. Видя эти движения, поэт, не первый раз за вечер, забывает как дышать. Смотрит, боясь вздрогнуть, будучи в огромном восхищении от каждого наклона тела, взмаха руки, мимки на лице…как Маяковский хмурит брови, сщуривается, сжимает губы, и расслабляется, когда удар приходит точно в заданную цель. Есенин явно сошёл с ума, что ему нравятся даже такие банальные вещи. Подумав об этом, Сергей понял, что он слегка медлит, и тут же отмирает, сосредотачиваясь не на футуристе, а на том, что происходит на поле. Проходит ещё несколько партий, а Сергей из-за своих путающихся мыслей выигрывает с переменным успехом. Пока что футурист лидирует, хотя, видимо, этому соперничеству значение не придаёт никто. И ещё одна партия за Маяковским! Имажинист уже сбился со счёта, сколько партий они сыграли. —Эта партия тоже за мной. Уж извините, балалаечник. Балалаечник. Звучит может и забавно, но Сергей театрально вздыхает и криво усмехается: —Простите, но я этого на себя не принимаю… Хотя, вместе с тем, и обижаться не хочу. Дело вкуса. Владимир хмыкает и собирается что-то сказать, как Есенин прочищает горло и вполголоса читает своё стихотворение, написанное совсем недавно. С каждой строкой интерес в глазах Маяковского разгарается всё сильнее, как звучат строки: —…Мне мил стихов российский жар. Есть Маяковский, есть и кроме, Но он, их главный штабс-маляр, Поет о пробках в Моссельпроме. Дослушав стихотворение, Владимир улыбается и подходит ближе, после чего произносит короткое: —Квиты. Но Сергей не останавливается, а делает опечаленное лицо и с грустью произносит: —Да… что поделаешь, я действительно только на букву Е. Судьба! Никуда не денешься из алфавита!.. Зато вам, Маяковский, удивительно посчастливилось, всего две буквы отделяют от Пушкина. Только две буквы! Но зато какие — НО! Тут футурист не сдерживается и начинает смеяться, а затем, неожиданно, тянется вперёд и встаёт перед лириком, облокачиваясь на стол, тем самым не давая путей отхода, и расцеловывает щёки златовласого поэта. Сергей, разумеется, этого не ожидал от слова совсем, поэтому встал в ступор и кажется, порозовел. Владимир невесомо касается губ, после чего отходит, оставляя Есенина наедине с его шоком и в шутку бросая: —Не переживайте, в Грузии так принято. Отчасти, это и правда, в Грузии действительно нормально целовать друг друга людям всех полов. Но явно не так пылко, как несколько секунд назад расцеловал своего оппонента Маяковский. Обычно целуют в щёку, даже не касаясь губами, а уж прямой поцелуй вообще никак не может получится. Владимир отошёл на другой край стола, подхватывая кий и вопрошая: —Сыграем ещё раз, или вы устали? Есенин сразу находит слова и отвечает: —Давайте в последний раз. Может, отыграюсь. Удивительно, как они так стойко держатся, если учитывать тот факт, что у обоих нещадно колотилось сердце. У одного от пережитого им шока, а у второго от нервозности и тревоги, хотя Сергей особо и не отреагировал столь щедрый жест. И спасибо судьбе, и плевок в душу. Парадокс…

***

Последняя партия досталась победой Владимиру. Теперь уже не из-за чистой рассеяности имажиниста, а потому, что пальцы внезапно перестали слушаться, создавая ощущение, что тот впервые держит кий в руках. Маяковский лишь изредка поднимал на него взгляд, хотя на деле ему приходилось насильно заставлять себя концентрироваться на игре. Стол остался для него единственным заземлением после этого необдуманного поступка, и пока никто не догадывался, неважно было — кусает ли он губы, подбирая правильный ракурс или чтоб хоть куда-то выместить напряжение. После окончания игры прощание было скорее сухое. Оно шло в прямой разрез с тем, как непринуждённо они смеялись всего несколько минут назад, а теперь оба не смели смотреть друг другу в глаза. Быстро распрощавшись и разойдясь, выйдя в прохладу ночного воздуха, они безмовно расстались. Маяковский резко свернул за угол, наплевав на то, что его дом находиться совсем в другой стороне, а Сергей замер у порога, завороженно глядя на звёзды. «Но он, их главный штабс-маляр, Поёт о пробках в Моссельпроме…» Пробормотал Есенин, прикрывая глаза и подставляя свои золотые локоны под игры озорного, ночного ветерка. Ему показалось, что он до сих пор чувствует тепло и приторный вкус табака у себя на губах, но вместе с усталостью и духотой игорного заведения, прохлада украла у него и этот фантом. Сергей вздохнул, сам удивляясь, что не огорчился этим: у него в груди поселилось странное тепло, которое теперь стало достаточно сильным, чтоб противостоять его привычной тоске, что раньше выедала душу. Он расстегнул сюртук и, взмахнув тростью, зашагал к дому. «В Грузии, в Грузии… Вы у нас не Лермонтов, абы так свято их обычаям следовать, товарищ Маяковский!» Подумал он, и вдруг расхохотался. За долгое время имажинисту просто было хорошо без лишних объяснений причин. Почувствовав желание выплеснуть куда-то эту позитивную энергию, он вдруг подбросил шляпу, что до этого нёс в руке. Бросил прямо в небо и опять загляделся на звёзды. Но в его голове внезапно всплыло воспоминание о том, как кто-то ему рассказывал, что семейные корни «товарища Маяковского» и впрямь позволяют тому чтить грузинские традиции. Сергей нахмурился, а пришёл в себя только тогда, когда понял, что его шляпа уже лежит в какой-то луже. Вскрикнув, он кинулся к ней, поспешив достать её, но внешний вид головного убора всё равно был испорчен. Поднявшись на ноги, Есенин недовольно проворчал что-то невнятное, и его шаг снова стал ленивым и уставшим. «В Грузии, может, и в бильярд не играют!» — Фыркнул поэт себе под нос, нехотя подмечая, что тепло в груди никуда не исчезло. Маяковский же в это время чувствовал себя как лев в клетке. На него будто нацепили намордник и вышвырнули в ночь, холод которой оголял душу и жёг каждый нерв. На грудь будто что-то давило, и самое худшее, что сейчас ему не хотелось даже драться. Ведь разбить кулаки в кровь, даже если об стены, было куда проще, чем теперь метаться по городу, не зная, куда себя деть. Владимир достал из кармана пачку сигарет, сам не замечая того, что за те несколько секунд, что заняло у него выудить её из кармана, его напряжённые пальцы успели смять бумагу в жалкий клочок. Сигареты, ясное дело, тоже помялись, но сейчас это было последним, что его заботило. Без разбору сунув сразу две штуки между губ, он поджёг одну, прикуривая вторую от неё же: старая привычка, которая сейчас проявилась почти неосознанно. Идя вдоль набережной, попутно выдыхая густые клубы дыма, что возвращались поэту прямо в лицо, из-за чего приходилось жмуриться, Маяковский небрежно касался собственного торса, ощущая странный и тревожный трепет внутри. Он будто до сих пор чувствовал присутствие Сергея рядом, что вопреки его обычным безмятежным грёзам в данный момент вызывало лишь раздражение и беспокойство. Он резко обернулся, почувствовав чей-то взгляд на спине, но вскользь осмотрев улицу, никого не обнаружил. «Что же это за напасть такая, неужели из-за балалаечника?!» — Пронеслось в голове у Маяковского, и он не заметил, как громко фыркнул, пытаясь сбить напряжение. То, как сигареты жгли горло впервые доставило ему дискомфорт, и футурист, позабыв о своих расплывчастых убеждениях о культуре курения, размашистым жестом бросил недотлевшие окурки в реку. Это безысходное чувство паранойи отнюдь не было ему ново, но вопреки желанию, вспоминая сладкий привкус вина на губах Есенина, лирик с досадой подумал, что теряет хватку. И впрямь, несмотря на долгие узы, насильно связавшие его с тревогой, это был первый раз, когда нытьё в сердце было вызвано воздействием имажиниста. Несмотря на это, Маяковский отнюдь не винил его. Он просто был потерян, а самое смешное, что единственным, что сдерживало его от очередного скандала было воспоминание о тепле чужого тела рядом, что этот же кризис и вызвало. Внезапно он вспомнил строчки из своего недавнего стиха; того, который и вызвал эту пылкую ситуацию с имажинистом: «Хорошо у нас в Стране советов. Можно жить, работать можно дружно. Только вот поэтов, к сожаленью, нету — впрочем, может, это и не нужно.» Быстро перебрав слова у себя в голове, запнувшись лишь на секунду, тем самым дав им несколько секунд форы для разтерзания себя заживо, Маяковский почувствовал болезненный укол в груди. Что-то в этих словах, явившихся на свет его мыслью и обречённых в форму его рукою теперь казалось неправильным и вульгарным. Ему вдруг представилось лицо Сергея, что он из раза в раз дрожащей рукой выводил на бумаге в отчаянных пробах не позабыть того самого хулиганского блеска в глазах. Футурист резко зажмурился, пытаясь отогнать назойливые мрачные картины, что строились его разумом после принятия двойной дозы никотина. С силой рванув воротник на своей рубашке, чувствуя, как в глазах начинает мутнеть, он опустился на землю и, облокотив голову на металлические ограды моста, взглянул на полную луну. Через назойливый звон в ушах, Владимир достал из кармана помятый ворох, что уже успел изуродовать, пока насиловал сигареты. Из внутреннего кармана сюртука выудил он огрызок карандаша, и не задумываясь начал, как это говорится, бумагомарать. Начал он с опасных строчек — «Луна ныне одна на всех нас», в глубине души нехотя признавая, что на деле он подразумевал «Смотрим ли мы на одно небо?». Ещё в процессе письма поэт заметил, что его рифмы стали складнее, слова романтичнее, а выражение более мягкие и складные. Но не желая признавать инородное воздействие на его личное, высокое исскуство, Маяковский отрешённо закрывал глаза на каждый случай, когда вместо Лили уходил в тематику раздумий, вместо стёба горожан к романтизации, а вместо угрюмых проклятий к тому самому, ранее им ненавистному «золотые кудри». Закончив на одном дыхании, он даже не стал перечитывать стих (во имя избежания новой волны тревоги), а вместо этого отбросил карандаш на другой конец улицы, а небрежно скомканный лист сунул во внутренний карман с левой стороны. Лирика, по видимому, в эту ночь стала для него эдаким искуплением, потому что внезапно вместо тревоги его нутро тронуло забытое, почти мальчишеское волнение. Облегчённо выдохнув и снова взглянув на небо, поэт ощутил, как с плеч спадает груз, на который он до этого и вовсе не обращал внимание, но который всё это время каждый день затягивал петлю на шее чуть потуже. «Нужны поэты. Особенно имажинисты…» Пробормотал Владимир, чувствуя, как телом начинает овладевать сладкая усталость. Он чуть поудобнее устроился, прислонившись к мосту и, склонив голову, погрузился в свой первый за такое долгое время спокойный сон.