Не по лекалам

Прошёл год с того самого показа, который модные критики до сих пор называли «возвращением Чимина» — хотя сам Чимин знал, что это было не возвращение. Это было рождение заново. С чистого листа, на котором сначала не было ничего, кроме серых облаков и золотого света, а потом появились линии — робкие, затем уверенные, — и сложились в жизнь. Он стоял у окна в своей мастерской и смотрел, как ветер играет с ветвями старого дуба. Того самого, по которому когда-то карабкался сумасшедший фотограф с мокрой чёлкой и дурацкой царапиной на щеке. Дуб разросся за год, стал ещё гуще и теперь его листва почти полностью закрывала вид на улицу, создавая в мастерской уютный зелёный полумрак. На подоконнике лежала камера. Старый «Никон», отцовский, с немного стёртой резиной на корпусе. Чонгук забыл её здесь вчера, когда они допоздна работали над новой коллекцией — уже третьей по счёту, но первой, которую они делали вместе от начала и до конца. Чимин взял камеру в руки. Она была тяжёлой, тёплой от солнца. Он поднёс видоискатель к глазу и направил объектив на рабочий стол туда, где лежали эскизы, испещрённые линиями и стояла кружка с остывшим кофе. Щёлкнул затвором. — Ты пользуешься моей камерой без спроса, — раздался голос от двери. Чимин обернулся. Чонгук стоял, прислонившись плечом к косяку и улыбался. В руке у него был стаканчик кофе уже не три, как тогда, а один, потому что теперь они знали: одну порцию можно разделить на двоих. — Я думал, у нас всё общее, — сказал Чимин. — Камера — это святое. — Даже для меня? — Для тебя — особенно. Ты вечно всё роняешь. Чимин фыркнул и аккуратно положил камеру обратно на подоконник. Чонгук подошёл, поставил кофе на стол и обнял его со спины, укладывая подбородок на плечо — тем самым жестом, который за год стал таким привычным, таким родным. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, как всё изменилось. — В хорошую сторону? — В самую лучшую. За год изменилось действительно многое. Дом перестал быть просто домом — он стал их общим пространством, где смешались ткани и фотографии, эскизы и карты памяти, где на кухне всегда пахло кофе, а в гостиной кто-то вечно оставлял то штатив, то сантиметровую ленту. Сона наконец-то перестала вздрагивать, заходя в комнаты без стука — хотя иногда всё ещё закатывала глаза, заставая их в неподобающих позах. Юнги стал кем-то вроде старшего брата для них обоих: ворчливым, заботливым и ужасно гордым. Он больше не напоминал про «чёрный список» и Минхо — тот и правда исчез из индустрии и никто о нём не жалел. Прошлое осталось в прошлом, где ему и место. Коллекция «Эфемер: Продолжение» разошлась по миру. Платья и костюмы, рождённые из облаков и дождя, теперь носили в Париже, Нью-Йорке и Токио, но самое дорогое платье — то, первое, цвета мокрого асфальта, — Чимин не продал. Оно висело у них в спальне, на отдельной вешалке, как напоминание о том, с чего всё началось. — Помнишь, как ты влез в окно? — спросил Чимин, не поворачивая головы. — Конечно, помню. Я чуть не убился. — И я сказал: «Ты псих». — А я ответил: «Возможно». И это, кажется, сработало. — Сработало, — согласился Чимин. Они замолчали. Ветер за окном шелестел листьями дуба. Где-то внизу гремела посуда — наверное, Сона снова пришла в гости и теперь хозяйничала на кухне, хотя её никто не просил. Или Юнги что-то уронил, пытаясь достать чашку с верхней полки. — Знаешь, — сказал вдруг Чонгук, — я иногда думаю: а что, если бы я тогда не опоздал на кастинг? Или не пошёл бы вообще? Или ты не сказал бы «останься»? — Я часто думаю об этом, — признался Чимин. — И что? — И каждый раз понимаю: это было неизбежно. Мы бы всё равно встретились...на мосту...в парке. Где-нибудь ещё. Потому что... — Он замолчал, подбирая слова. — Потому что мы смотрели на одно и то же небо. Видели одно и то же. Чонгук прижался губами к его виску. Поцелуй был тёплым и долгим. — Я рад, что ты тогда написал «приходи», — прошептал он. — Я рад, что ты пришёл. Хотя через окно — это было эффектно. — Я старался. Они стояли у окна, обнявшись и смотрели, как солнце медленно клонится к горизонту. Небо начинало окрашиваться в те самые цвета — серый, серебряный, золотой. Облака слоились, как швы на дорогом шёлке. Где-то вдалеке, над парком, кружили птицы. — Пойдём? — спросил Чонгук. — У нас традиция. — Пойдём. Они спустились вниз, миновали кухню (Сона действительно была там и что-то помешивала в кастрюле), вышли на улицу и направились к парку — туда, где пруд, утки и та самая скамейка. За год они приходили сюда сотни раз. В дождь и в солнце, утром и вечером, в счастье и в редкие минуты тревоги. Скамейка стала их местом не хуже моста, не хуже мастерской. Здесь Чимин рисовал свои первые эскизы. Здесь Чонгук сделал тот самый кадр, который так и не показал никому, кроме Чимина. Они сели на скамейку. Утки, завидев знакомые фигуры, тут же поплыли к берегу и ждали хлеба. Чонгук вытащил из кармана пакет с крошками (он всегда носил с собой, на всякий случай) и принялся кормить птиц, тихо с ними переговариваясь. Чимин смотрел на него и улыбался. На этого нелепого, прекрасного, невозможного человека. На его всё ещё немного мятую рубашку. На камеру, которая вечно болталась на плече. На пальцы, которые крошили хлеб и бросали его в воду. — Чонгук-а, — позвал он. — М? — Спасибо. — За что? — Чонгук обернулся и его брови приподнялись. — За всё... Чонгук отложил пакет, отряхнул руки и повернулся к нему всем телом. Его глаза — тёмные, бездонные — смотрели на Чимина с такой нежностью, что перехватывало дыхание. — Мне не за что говорить спасибо, — сказал он. — Ты сам сделал всё. Я просто сидел рядом. — Ты не просто сидел рядом, а был рядом. Чонгук потянулся и взял его за руку. Их пальцы переплелись привычно, как будто всегда были вместе. — Помнишь наш первый разговор? — спросил он. — В забегаловке. Ты сказал, что хотел давать людям чувство, что они красивы внутри. А я спросил: «Что случилось потом?» — Ты сказал: «Я перестал чувствовать». — Да. А теперь? Чимин посмотрел на их переплетённые пальцы, на пруд, на уток, на небо, которое окрасилось в золотой и улыбнулся. — Теперь я чувствую всё. Иногда слишком много. Иногда так, что сердце не выдерживает, но это лучше, чем пустота. В тысячу раз лучше... — Вот и хорошо, — сказал Чонгук и прижался плечом к его плечу. — Значит, всё было не зря. Они сидели на скамейке, пока солнце не спряталось за крышами. Небо сменило золотой на лиловый, потом на тёмно-синий. Зажглись первые фонари. Где-то в парке запела какая-то птица — последняя перед ночью. Чимин думал о том, что жизнь странная штука. Можно годами быть знаменитым, успешным, окружённым людьми и чувствовать себя пустым, а можно встретить одного-единственного человека с камерой и дурацкими утками и вдруг понять, что ты жив. По-настоящему жив. — Пойдём домой? — спросил Чонгук. — Пойдём. Они поднялись со скамейки и медленно пошли по аллее, держась за руки. Впереди был дом. Впереди были новые коллекции, новые съёмки, новые утра и ночи. Впереди была жизнь — их общая, их настоящая, их собственная. Закат погас, но Чимин знал: золотой час обязательно вернётся. Завтра. И послезавтра. И через год. Потому что золотой час — это не время суток. Это то, что происходит между двумя людьми, которые нашли друг друга. И он никуда не уйдёт...никогда...