in another life

— Подождите! Да подождите же Вы, Бога ради! Не то чтобы легкая пробежка отдавалась Ишимару болью в легких или отдышкой, совсем нет, привычные утренние пробежки не давали ему запыхаться ни на секунду, но проблема была немного в другом — в огромных размеров толпе людей, которая неустанно куда-то торопилась, не давая Киётаке и возможности протиснуться сквозь нее. Он не знает, что сподвигло его противиться ходу толпы, не знает, почему мозг так рьяно требовал развернуться и найти того, за кого зацепился взгляд, но Ишимару точно знает, что не сможет спокойно спать, если не сделает этого. Люди, словно назло, прижимались всё ближе, толкались плечами и бросали в его сторону неразборчивые проклятья, но Киётака только и успевал, что бесконечно извиняться, все еще стараясь пробраться назад. Вот только та светлая макушка, служившая ему ориентиром, видимо скрылась в очередном перекрестке, и этот своеобразный маяк бесследно исчез, оставляя Киётаку в полном непонимании. Он так и не смог объяснить, что произошло в тот день — даже для самого себя. Вернувшись в студенческое общежитие, он еще долго наворачивал круги по комнате, чем почти начал раздражать соседа, который невольно стал свидетелем всего этого. Мысли в голове были слишком сумбурными, непонятными, совершенно не структурированными, как это обычно бывает. Даже вспомнить лицо того человека было проблематично, и это явно не делало ситуацию лучше. Наверное, было глупо надеяться, что эта навязчивая мысль его отпустит. Киётака ждал день, два, неделю, две, но навязчивая идея не уходила – она лишь сильнее впивалась в него своими острыми когтями, рождала собой тревогу и рассеянность, чего Ишимару позволить себе не мог. Сложнее всего было от того, что ему некому было поделиться этими мыслями — его просто сочтут сумасшедшим, сталкером, да кем угодно, лишь бы не нормальным человеком. И это еще не считая того, что он даже не понимает, по какой причине не может спать, думая о той встрече. Почему? Почему мысль о том, чтобы найти того человека поселилась в нем настолько глубоко? — Не хочу показаться грубым, но ты бредишь. — Это было грубо, Наэги. И это не бред! Я просто… поддаюсь интуиции. — Вот именно. Ты никогда так не делаешь. Спустя еще несколько дней мысли о таинственном незнакомце стали мешать даже учебе и именно тогда Киётака решил, что так продолжаться не может. Макото, будучи его соседом, что видел ежедневные душевные терзания, практически настаивал на том, чтобы Ишимару поделился тем, что его тревожит. Не давил, совсем нет (Киётака даже не уверен, что Макото так умеет), но мягко намекал, утверждая, что если тот выскажется, станет куда проще. Впрочем, даже такой хороший друг, как Наэги, понял его далеко не сразу. — Я понимаю, просто… Из-за этого я даже спать не могу, и всё мое расписание, кажется, окончательно сбилось. — Ишимару тяжело вздыхает, так, словно это было проблемой мирового масштаба — а это было — и смотрит на Наэги каким-то грустным взглядом, от чего и тот постепенно смягчается. — Нет, хорошо- Это просто абсолютно не в твоем стиле, и я даже… даже не знаю, что можно сделать. Ты ведь ни имени его не знаешь, ни того, как он выглядит. Каким образом ты хочешь его найти? — Макото больше не шутит и спрашивает абсолютно искренне, понимая, что для Ишимару это, видимо, действительно серьезная проблема. Зная его, он никогда не успокоится, пока не достигнет желаемого, даже если его цель настолько… абсурдна. — Я не знаю, ладно? Я даже не знаю зачем мне его искать, — в его голосе мелькает горькая смесь разочарования с негодованием, и Ишимару неуверенно присаживается на чужую кровать, перед этим задирая постельное белье — все-таки, он все еще был в уличной одежде. — И это действительно странно. Но я просто чувствую, что должен его найти. Ты не видел его в университете? Может, он учится с нами в одной параллели. — Не думаю. Да и твои единственные зацепки, они… — Наэги хочет было сказать «бесполезные», но видит в чужом взгляде слишком явную тоску. - …размытые. Даже если бы и видел, то не понял, что это именно он. — Я не верю, что это невозможно. Мне просто нужно быть внимательнее, и, может, я его отыщу. Даже на той же самой дороге. Возникать Макото не стал. А какой смысл? Если Киётака поставил себе цель кого-то найти, значит, он его и из-под земли достанет. В этом он даже не сомневался. На следующий день решение звучит более твердо: Ишимару действительно намерен искать того человека во что бы то ни стало. Он пристает к одногруппникам гораздо больше обычного, задает вопросы, много вопросов, многие из которых слишком расплывчаты и вызывают недоумение даже у тех, кто знает его совсем немного. Неужели кто-то вроде Киётаки Ишимару может разбрасываться настолько неточными формулировками, не несущими в себе ни капли смысла? Кто-то из студентов спрашивает, не сошел ли он с ума, и не похитили ли его инопланетяне, но вместо того, чтобы отчитать этого человека за столь глупые вопросы, Киётака лишь лениво отмахивается. В другой раз. — О Боже, Овада-кун, неужели нельзя быть хоть чуточку осторожнее? Сколько раз я предупреждал Вас о том, что не стоит носиться по коридору, сломя голову? — Чё? Ну конечно, а как могло быть иначе. Сейчас, когда Ишимару занят больше всего, когда его мысли летают где-то на космической орбите, а не здесь, на Земле, что-то должно было пойти не так. Киётака поправляет идеально выглаженный пиджак, покрывшийся парой складок от резкого столкновения, и поднимает взгляд на неряшливого зачинщика, который абсолютно не осознает собственной вины. Их взгляды встречаются далеко не на одно мгновение, как это обычно бывает, нет. Они смотрят друг другу в глаза слишком долго — настолько, чтобы люди вокруг успели обернуться, настолько, чтобы солнце за окном успело спрятаться за грозовыми тучами, словно предвещая грядущую бурю. Киётака с радостью бы спрятался вместе с ним, чтобы укрыться от всех любопытных взглядов, которые уткнулись в его спину. Он знает, чего они ждут — очередного представления, выяснения отношений, как это обычно и происходит. В какой-то момент Киётаке кажется, что это больше похоже на день сурка или такую же важную часть его расписания, как утренняя зарядка или выполнение домашнего задания. Они видятся из раза в раз, из раза в раз происходит всё тоже самое, и Ишимару клянется, что скоро сможет наизусть пересказать весь их диалог, происходящий в такие моменты. Просто потому, что каждый раз они говорят друг другу одно и то же, и каждый все равно остается при своем мнении, так и не услышав другого. Но сегодня ничего из этого не будет. Киётака слишком устал, чтобы выяснять отношения. На мгновение — всего на одно короткое мгновение он задумывается о чужой прическе, когда поднимает взгляд. Она замысловатая, немного странная и будто бы неподходящая для такого места, как университет. Наверное, ее тяжело укладывать каждое утро. Но пробежавшая в голове мысль пугает его хуже трудностей ухода за волосами — возможно, именно эту макушку он видел тогда, в толпе. «Нет.» — это слово проносится в его голове гораздо быстрее, чем можно было себе представить. Киётака сам для себя решает, что это просто не может быть так — значит, для него это истина в последней инстанции, которую он и не подумает отрицать. Человек, которого он встретил тогда, заставил все его внутренности трепетать в неумолимом шоке, заставил его сойти с протоптанной тропинки и рвануть против движения толпы, против движения жизни, по течению которой он всегда плыл. Нет, точно. Это не может быть он. — Это невежливо, Овада-кун. Вам не стоит отвечать вопросом на вопрос. — А что еще мне не стоит делать? Может, лекцию проведешь? — брови Овады вопросительно выгибаются, но не так как это делают одногруппники Киётаки – в их движениях сквозит пренебрежением. — Думаю, об этом должны были позаботиться Ваши родители, — переживания или усталость связываются внизу живота тугим узлом. Киётака определенно не хочет продолжать этот диалог, не хочет находиться здесь, посередине коридора, и мешать студентам проходить мимо. Но он не знает, как закончить этот повторяющийся изо дня в день диалог, как сбежать отсюда как можно быстрее и дать мыслям отдохнуть. Что бы он сейчас не сказал, что бы не сделал — это все будет лишь оттягивать момент его побега и еще больше выкручивать раздражительность на максимум. Поэтому он просто уходит. Коротко кланяется, показывая, что разговор окончен, и проходит мимо, едва не задев собеседника плечом. Этот жест не остается незамеченным, и Мондо громко, почти показательно, цокает языком, ожидая реакции, но её не следует. Киётака ругается себе под нос, делает замечание, которое не слышит никто, кроме него самого, и уже через мгновение скрывается за углом коридора, пытаясь вспомнить, на каком этаже следующая лекция. У него нет времени на всё это, у него в рюкзаке стопка недописанных конспектов, а в голове — слишком много вопросов, ответов на которые он не может найти. Рано или поздно его жизнь вернется в привычное русло из дисциплины и контроля, но сейчас она похожа скорее на разрозненный хаос, даже если для большинства людей такая жизнь вполне обычна. Проходит куда больше времени, чем он планировал, но наконец Ишимару преодолевает порог аудитории и, поклонившись преподавателю, занимает свое привычное место — в первом ряду, ровно посередине. Уже через минуту звенит звонок, и пара начинается. — Посмотрим… да, здравствуйте-здравствуйте, можете присаживаться, — преподаватель вежливо улыбается, небрежно взмахнув рукой, и наблюдает за тем, как студенты вновь устраиваются на свои места. Народу, как обычно, не слишком много — философия не совсем тот предмет, куда стекаются толпы учеников, но Киётака не может себе позволить ни прогулы, ни пропуски, даже если предмет может казаться ему не таким важным. — Сегодня мы будем рассматривать высказывания Жан-Поль Сартра и его идеи и том, как на людей влияет «взгляд Другого». Киётака устало вздыхает, стараясь не показывать собственного негодования. Вселенная точно играет с ним какую-то шутку, думает он, но на деле лишь посылает слишком много знаков, внимания на которые он предпочитает не обращать. — Сартр говорит, что стыд — это не эмоция, это структура. Мне стыдно не за то, что я сделал, а за то, что меня видят делающим это. Встреча с чужим взглядом вырывает меня из моей фактичности и показывает меня таким, каким я существую для других. Таким образом, он рождает вопрос: можно ли стать собой, если никто никогда на тебя не смотрел? — обратившись к группе, мужчина средних лет поправляет очки, и, видимо, ожидает каких-то вопросов или ответов, но ученики не слишком-то горят желанием погружаться в данную тему, и он не может их винить. Мало кто по-настоящему готов задаваться сложными вопросами. — Он далеко не единственный, кто задавался подобными вопросами, — продолжает он. — Кьеркегор так же задавался вопросами о поиске Другого, если мы можем так это называть. Человек, испытавший стыд под чужим взглядом, может реагировать по-разному, но, если он это почувствовал, он ощущает себя живым. Будь то стыд или радость, что его заметили — это чувства. А чувства и есть жизнь. К горлу начинает подкатывать горький ком тоски и разочарования. Возможно, где-то там засело и раздражение, но сейчас Ишимару просто тошнит. Он ведь был на парах по философии и до этого, был, и даже на этой неделе, но почему эта тема началась именно сейчас? Почему именно сегодня, когда его нервы на пределе, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди из-за переживаний? Он пытается делать записи, выводя каждое слово каллиграфическим почерком, но едва может держать себя в руках. Впервые в жизни он слушает преподавателя настолько поверхностно, настолько невнимательно, что все, кто его знал, наверняка бы разочаровались. — Кьеркегор пишет: „Тоска — это голод, но хлеб не насыщает“. Эстетик ищет новизну. Но когда он видит нечто неповторимо прекрасное, он впадает в отчаяние. Почему? Потому что владеть мгновением нельзя. Его можно либо повторить, либо потерять. Третьего не дано. — А что, если найдешь и разочаруешься? — кто-то из студентов отчаянно тянет руку, но даже не дожидается, пока его спросят. Киётака думает, что тот спрашивает не из интереса, а из попытки выдавить из себя показную заинтересованность. — Это вопрос веры. — мужчина мягко улыбается. — Для Кьеркегора риск разочарования — это плата за то, чтобы вообще жить. Не искать — безопаснее. Но безопасность — это медленная смерть для эстетика. Ишимару почти закатывает глаза. Мысли в его голове становятся разрозненными, но, тем не менее, складываются во что-то осознанное. Он думает о том, что его поиск — наверное, единственный способ закрыть гештальт, не дающий ему нормально спать. Даже если этот способ будет болезненным и невыносимо долгим. Пара, посвященная всей этой веренице вопросов, заканчивается даже быстрее, чем Киётака ожидал. Студенты торопливо собирают свои вещи, о чем-то перешептываясь между собой, а преподаватель выслушивает последние вопросы – на самом деле, их оказалось даже больше, чем могло показаться на первый взгляд. Киётаке кажется, что эта тема затронула куда больше людей, чем должна была. — И помните — философия не дает ответов. Она лишает вас права ссылаться на обстоятельства. Если вы не сделаете шаг — это не „судьба не сложилась“. Это вы выбрали не делать. Сартр назвал бы это „недобросовестностью“, а Кьеркегор — „отчаянием от слабости“. Но, в любом случае, выбор всегда остается за человеком. Выбор всегда остается за человеком. На этот раз от Киётаки не поступает привычного вороха вопросов, которыми он обычно закидывает преподавателей. Он ничего не спрашивает, ничего не уточняет, и даже не спрашивает про забытое мужчиной домашнее задание. Он, как и все, просто собирает вещи в рюкзак, и покидает класс, попрощавшись куда тише, чем обычно. У Вселенной, у его судьбы, кажется, слишком тонкий юмор. Она подкидывает ему не так много испытаний, но, когда такое все же происходит, над ними невозможно не ломать голову. И он ломает. Он впитывает каждый из этих знаков, рассматривает их под микроскопом, с точностью до миллиметра, и старается прислушиваться ко всему, что пытается преподнести ему жизнь. А жизнь уже не просто намекает, она практически требует, чтобы Киётака не прекращал поиски. Чтобы боролся, боролся до того момента, пока живот снова не скрутит в болезненном ощущении, а сердце не начнет пробивать кости рёбер. Только тогда он наконец почувствует удовлетворение, только тогда его жизнь снова будет течь привычным чередом, и, даже если это ни к чему не приведет, он хотя бы будет спокоен. Проходит, кажется, еще пара недель. Киётака почти потерял счет времени — его жизнь не так сильно отличается от того, что было раньше, но в ней все еще присутствует тот хаос, который подарила ему та встреча. Он думает о ней так же часто, как раньше, и время нисколько не лечит столь несущественное мгновение, но эти воспоминания помогают ему продолжать искать. Продолжать стараться, выискивать в толпе мельчайшие детали, которые привели бы его к разгадке. Ишимару стал гораздо чаще гулять. Прогулки становились для него своеобразным приключением — нужно было изучать каждого прохожего, ведь любой из них мог стать отгадкой. Но сколько бы он не смотрел по сторонам, сколько бы внимания не обращал на людей вокруг, ответа так и не было. Он встречал много красивых и интересных людей, у каждого из которых была своя история, но это все не то. Ни один из них не был тем, кого он искал. В конце одной из таких прогулок, Киётака решает заглянуть в ближайшее кафе — он мог бы выпить кофе и дома, ведь он все равно собирался возвращаться, но что-то остановило его от этой мысли и все же заставило перешагнуть порог небольшого уютного заведения, в котором едва слышно играла музыка, и где в нос сразу ударяет запах свежих булочек. Ишимару посещал такие заведения не так часто, как мог бы, но в эти редкие случаи, когда ему все-таки хотелось это сделать, он не мог оторвать взгляда от всего, что происходило вокруг. Люди, сидящие за крохотными столиками, постоянно о чем-то болтали, смеялись, и медленно потягивали сладкий кофе, наслаждаясь приятным солнечным днем. Официанты и бариста всегда были очень добры и подсказывали, какой напиток лучше взять, а Киётака вспоминал, что всегда оставляет им немного чаевых, надеясь, что это скрасит и их день тоже. В таких неприметных и непопулярных местах всегда было тихо, и именно это его и привлекало. Возможно, он бы и дальше рассматривал узорчатые колонны и абстрактные картины, висящие на стенах, если бы взгляд не зацепился за человека, сидящего где-то в самом углу, практически у окна. Он смотрел на то, как кипела жизнь за окном, и время от времени поднимал стаканчик с кофе, чтобы сделать очередной глоток. Аппетит моментально улетучивается. Киётака моментально ощущает, как сильно скручивает живот, как все органы переплетаются между собой и делают несколько внушительных оборотов, прежде чем вернуться на свои места. Он сразу понимает, что это за чувство, почему оно приходит именно сейчас, и почему он не избавится от него, если ничего не сделает. Светлая макушка слегка покачивается, когда человек в углу кафе о чем-то задумывается. Киётака, сам того не замечая, покачивает головой в ответ.  Это он. Это правда он. Тот, кого он искал почти месяц. Тот, кто полностью перевернул его жизнь с ног на голову, тот, кого он почти не знал, но так отчаянно пытался найти. — Прошу прощения, Вы… Когда незнакомец оборачивается, чтобы посмотреть на источник звука, сердце Ишимару болезненно сжимается. Почему-то он задерживает взгляд на чужих ресницах гораздо дольше, чем стоило бы. Парень напротив него вопросительно выгибает бровь, замечая слишком уж изучающий взгляд, и распущенные волосы едва ли не закрывают ему обзор, когда он пытается склонить голову. Киётака пытается сказать что-нибудь — хоть что-то — но слова застревают в горле, а воздуха становится слишком мало, чтобы попытаться объясниться. Чужой взгляд кажется все более изучающим и вопросительным, а его терпение, наверное, и вовсе находится на пределе, но Ишимару не может заставить себя продолжить разговор, несмотря на то, что ему нужно это сделать. Перед ним ведь сидит человек, которого он искал столько времени, человек, который приходил к нему во снах и из-за которого он попросту не мог нормально жить. Перед ним сидит человек, с которым он учится в одном месте. Перед ним сидит чёртов Мондо Овада. Киётака точно понимает, что это тот человек, которого он встретил тогда, среди шумной толпы. Его захлестывают все те же чувства, у него так же стучит сердце и скручивает живот, как это было тогда, на дороге. Его взгляд так же цепляется за осветленные пряди волос, и ему так же хочется кричать, чтобы его догнать, хотя Мондо все еще сидит перед его носом и никуда не торопится. Он понимает, что он тот, Другой, взгляда которого Ишимару жаждал столько времени, но он не понимает, почему не мог узнать его в университете, хотя они виделись десятки, может, даже сотни раз. — У тебя… другая прическа? — Ишимару неловко переминается с ноги на ногу, и даже его идеальная осанка, кажется, слегка сгорбилась, пытаясь быть поближе к чужому лицу. Овада, на удивление, тихо усмехается. — Ну, вроде того, — они даже не здороваются, и, когда Киётака замечает это за собой, он лишь тихо ругается себе под нос. Это некультурно, но сейчас у него в голове совершенно другие вещи. — В унике с такой ходить не очень удобно. Да и выглядит она не слишком устрашающе. — Я… в общем- Погоди, это сложнее, чем я думал, — Киётака устало потирает переносицу, чуть нахмурившись, и слова, что крутятся у него на языке, так и рвутся наружу, но он не позволяет им этого сделать, чтобы не показаться совсем уж сумасшедшим. Мондо ведь ничего не знает, и, наверное, посчитает его психом, особенно после всех их перепалок в стенах университета. — Я не знаю, как это объяснить. — Уж попробуй, — тон его голоса не звучит раздраженно, и это заставляет Киётаку удивленно вскинуть брови. — Как бы сказать, это… Понимаешь, я… — попытавшись набрать воздуха в лёгкие, Ишимару тихо вздыхает, а Мондо, почему-то, терпеливо дает ему столько времени, сколько ему понадобится. — Я не знаю, почему так, но я думаю- В смысле, мне кажется, что мы уже когда-то виделись. В смысле, не в университете, а будто… Будто в другой жизни. — Я понимаю. — Знаешь, это правда сложно объяснить, и я не надеюсь, что ты поймешь, это… Погоди, что? — Я сказал — я понимаю. — Овада пожимает плечами, будто эта информация была общедоступной, какой-то аксиомой, как если бы кто-то сказал, что сегодня суббота или что трава на улице зеленого цвета. Киётака вновь чувствует, как задыхается, пытаясь выразить все свои чувства словами, и напряженно поджимает губы. — Я тоже чувствую что-то подобное. Это странная хрень, и я думал об этом слишком много, но просто ждал, пока ты сам поймешь. Чтобы не показаться психопатом или что-то в этом роде. Вот тогда весь мир будто сворачивается, ограничиваясь небольшим кусочком этого маленького кафетерия. Сейчас для Киётаки есть только они двое — он, пытающийся осознать происходящее, и Мондо, который улыбается слишком довольно и выглядит слишком спокойным. Киётака не может осознать, каким же идиотом был все это время — ведь он чувствовал. Ощущал, как скручивает живот каждый раз, когда он вступал с Овадой в очередную перепалку. Понимал, что злится и чувствует слишком много, и с другими такого не бывает. Он уделял эмоциям, связанным с Мондо слишком много времени, и об этом ему говорил даже Наэги, но едва ли он слушал. Теперь кусочки пазла наконец складываются воедино, и ему кажется, что он понимает все на свете — начиная от тайн Вселенной, заканчивая мировыми заговорами. Он каждой клеточкой своего тела ощущает то, что отравляло его разум столько времени, и, честно говоря, это чувство безумно приятное. Их философ был прав — сожалений было бы гораздо больше, если бы он этого не сделал. Если бы отбросил эту навязчивую мысль куда-то на дальнюю полку своего разума, и забыл о ней, как о страшном сне. Но он боролся, он шел вперед, и теперь его понимают. Знают, что он чувствует, и могут разделить это вместе с ним. — Тогда, может… Кхм, я могу присесть? — Конечно. И они будут говорить обо всем. И об этом странном чувстве, что преследовало их обоих, и о странных школьных снах, где они были рядом, хотя никогда не учились вместе до того, как встретились в университете. Они будут говорить о радостях и горе, которое пережили они оба, и которое почему-то слишком переплетено, чтобы думать об этом в одиночку. Киётака даже представить не мог, что когда-то расскажет то, что сковывало его по снам, что-то, что он мог разве что записать в дневник, ведь произносить такое вслух было бы полнейшей чушью. Но они разговаривают, нормально и спокойно, кажется, впервые за все время их знакомства, и Ишимару понимает, что все не могло сложиться по-другому. Это должен был быть Мондо, а не кто-либо еще. Они должны были поговорить об их жизнях и о том, что было до. Они должны были узнать в друг друге родственную душу, даже если до этого едва ли могли задумываться о чем-то подобном. И Киётака не злится на судьбу за то, что она заставила его пройти всё это — это испытание было ему необходимо, чтобы шаг за шагом добраться до того, что он может назвать счастьем. «Человек, который обрел себя в Другом, больше никогда не будет одинок. Даже когда он один.» Кьеркегор писал это много лет назад. Тогда, когда не было ни осветленных волос, ни ресниц, ни даже той кофейни, в которой они сидят прямо сейчас. Но именно сейчас Киётака может в полной мере осознать его слова, что размытыми чернилами когда-то были написаны где-то далеко в Дании. И именно сейчас он понимает, что больше никогда не сможет сказать, что был одинок.