Просто Дыши!

1

Ночной город дышал влагой. Асфальт, отполированный бесконечным дождем, холодно блестел, отражая в своих лужах дрожащие огни светофоров и неоновых вывесок. Мелкая изморось окутывала фонари пушистыми ореолами, придавая привычным улицам сказочности. В этом мокром мире несся темно-синий «Форд». Он разрезал воздух. Его шины шипели по мокрому покрытию, оставляя за собой веер брызг, которые взлетали и рассыпались водяной пылью в свете задних фар. За рулем, вцепившись в обтянутый кожей руль, сидела Реджина. Ее усталые глаза умело скрывались за тушью. Губы были сжаты в твердую линию. Она вела машину с опасной грацией. Ее темные волосы были небрежно собраны в пучок, и несколько мокрых прядей прилипли к виску. Дождь просачивался через приоткрытое окно. Ее взгляд был прикован к дороге, но в глубине зрачков, освещенных подсветкой приборной доски, плясал холодный, расчетливый огонек. Она не смотрела по сторонам, потому что цель уже была выбрана, и ничто не могло заставить ее сбросить скорость. Рядом, откинувшись на пассажирском сиденье, сидела Эмма. Она была полной противоположностью водителю. Ее длинные пшеничные волосы разметались по спинке кресла. Она смотрела в боковое стекло, где огни города расплывались в длинные разноцветные полосы, и улыбалась чему-то своему. В этой улыбке чувствовалась легкая, пьянящая горечь, как от первого глотка сухого шампанского. Одна ее рука лежала на подлокотнике, тонкие пальцы с длинным маникюром бессознательно выстукивали по пластику мелодию, которую слышала только она. На левом запястье Эммы покоился серебряный браслет. Он был изящным, ажурным, с переплетением тончайших серебряных нитей, а еще легким, подвижным. И когда она подняла руку, чтобы смахнуть дождевые капли с лица, браслет зазвенел чисто и высоко, подобно колокольчику, призывающему удачу. На левой руке Реджины, чуть выше сжатого кулака, также лежал серебряный браслет. Только он был более грубой работы, с едва заметным геометрическим узором, похожим на древнюю руну. Его металл не блестел, он тускло мерцал, впитывая в себя тени салона. Браслет сидел плотно, почти врастая в кожу, и казалось, что он был частью ее. Реджина краем глаза скользнула по руке спутницы, и ее губы дрогнули в едва заметной, усталой улыбке. Она помнила тот момент, когда они обменялись этими браслетами, когда их мир сузился до размеров их двоих, а время остановилось, чтобы запечатлеть тот миг вечностью. Дождь лил не переставая, город за окном расплывался в цветных пятнах, но в этом холодном железобетонном мире две руки, соединенные невидимой нитью, продолжали свой бег. «Форд» вынырнул из туннеля, и на мгновение город распахнулся перед ними во всей своей мокрой, сверкающей красе. Дождь усилился, застучав по крыше дробью барабанов. Реджина чуть прищурилась, включая максимальную скорость дворников, которые с нервным, механическим вздохом начали смахивать воду со стекла. Эмма же, наоборот, опустила стекло ниже, подставив лицо ветру и колючим каплям. Она тихо рассмеялась, запрокинув голову, и этот звук потонул в реве мотора и шуме шин. Машина, оставляя за собой мокрый, блестящий след, свернула в переулок, где тени сгущались, а огни становились реже. Дождь все лил, омывая этот город, эту ночь и два затерявшихся в бесконечном лабиринте сердца. Они мчались сквозь время и непогоду, каждая в своем собственном сне, связанные тугими ремнями безопасности и общей скоростью, уносящей их в неизвестность.

2

Дверь распахнулась с глухим, смачным ударом о стену, и в прихожую, сотрясая капли с одежды и волос, влетели две мокрые нимфы. Ночной город остался за порогом, с его холодом, шумом и бесконечной унылой моросью, а здесь, в квартире, пахло деревом, свежим кофе и теплом. Реджина первой шагнула через порог. Ее тяжелые, насквозь промокшие волосы прилипли к вискам и шее, по бледной коже стекали ручейки, оставляя на темном платье разводы. Она резко скинула туфли, и они с глухим стуком упали на коврик, оставляя на нем мокрые следы. Следом за ней вплыла Эмма. Она смеялась, звонко, по-детски восторженно, захлопывая за собой дверь. Ее платье, легкое и светлое, стало почти прозрачным от воды, а волосы, казалось, впитали в себя весь ночной дождь и теперь струились холодными ручьями по плечам. Она подхватила подол и, шутливо пританцовывая, стряхнула с себя капли. Капли разлетелись по темным стенам прихожей, сверкнув на мгновение крошечными искрами. — Мы сделали это, — выдохнула Эмма, прислонившись спиной к двери и закрыв глаза. В ее голосе слышалась усталость, но под ней билась неподдельная, почти детская радость. — Сквозь весь этот проклятый дождь, сквозь этот город… мы наконец… Она не договорила, потому что в следующее мгновение Реджина шагнула к ней и крепко обняла ее, всем своим дрожащим от холода и возбуждения телом. Их мокрые платья соприкоснулись с тихим, влажным шорохом, и холодная вода смешалась, стекая по обеим фигурам единым потоком. Эмма на мгновение замерла, а потом, словно отпустив невидимые оковы, обвила руками талию Реджины и притянула ее к себе. Они стояли в тесной прихожей, вдвоем против всего мира, и устало смеялись, но счастливо, почти истерично. Вода лужицами собиралась у их босых ног, холодный воздух просачивался из-под двери, но внутри них разгорался странный, упрямый огонь. Их серебряные браслеты при соприкосновении рук тихо звякнули, создавая нежный, серебряный аккорд, который заглушал шум дождя за окном и стук сердец, готовых вырваться из груди. — Наконец, мы дома, — прошептала Реджина, уткнувшись мокрым носом в плечо Эммы. — И ты вся холодная, как ледышка. — Ты тоже, — тихо ответила Эмма, и в ее голосе вдруг проступила мягкость и нежность. Она отстранилась на мгновение и провела ладонью по мокрой щеке Реджины, собирая с нее дождевую влагу. — Но мы дома… вместе… Они стояли и смотрели друг на друга, промокшие до нитки, с блестящими от влаги и слез глазами. Реджина поднесла руку к запястью Эммы, провела пальцем по мокрому серебру браслета. Эмма вздрогнула от этого прикосновения, словно по ее коже пробежал разряд. — Ты веришь, что это правда? — тихо спросила Эмма, глядя в темные глаза Реджины. — Что мы больше не одни? Реджина наклонилась и легко коснулась губами лба Эммы, так, почти невесомо, словно целуя самое дорогое. — Да, — прошептала она. — Теперь мы вместе. За окном хлестал все тот же упрямый дождь, где-то внизу сигналили машины, и город жил своей суетливой, равнодушной жизнью. Но здесь, в маленькой прихожей, где на полу разрастались мокрые островки и пахло озоном и счастьем, время остановилось. Они не торопились переодеваться, не торопились согреться. Они просто стояли, обнявшись, чувствуя биение сердец сквозь мокрую ткань и слушая, как их серебряные браслеты тихо перезваниваются друг с другом, утверждая, что отныне и навеки они вместе.

3

Эмма уже сделала шаг в сторону ванной, оставляя за собой на паркете мокрую цепочку следов, когда ее рука вдруг оказалась перехвачена. Холодная и властная ладонь Реджины сжала ее запястье, там, где под мокрой кожей билась тонкая голубая жилка. — Я не могу больше, — выдохнула Реджина, и в этом шепоте было столько запретного, выстраданного, долго сдерживаемого, что Эмма замерла, не успев даже обернуться. А потом ее развернули так резко, почти грубо, припечатывая спиной к стене прихожей. Эмма вскрикнула, но звук захлебнулся в горле, потому что в следующее мгновение губы Реджины хищно и жадно впились в ее губы, без предупреждения и пощады. Это был поцелуй, в котором растворился весь прошедший день. В нем бился бешеный ритм дождя, барабанящего по стеклам, и гул мотора, несущего их сквозь ночь. В нем горел страх потерять друг друга в этом огромном, равнодушном городе. И одновременно, ликование, что они все же сделали это, вырвались и спаслись. Судебный процесс остался позади… Реджина прижала ее к стене всем мокрым, горячим, дрожащим от напряжения телом. Ее руки, все еще холодные от уличного ветра, скользнули по плечам Эммы, впились в мокрую ткань платья, сминая ее, притягивая ближе, еще ближе, так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства. Пальцы Реджины запутались во влажных волосах, сжали их в кулак, чуть откидывая голову Эммы назад, открывая ее шею, ее губы, всю ее для себя. Эмма сначала растерялась, застыла на миг, но страх прошел так же быстро, как и возник. В следующее мгновение ее руки взметнулись и обвились вокруг шеи Реджины, притягивая ее к себе с неожиданной силой. Она ответила, тоже исступленно, растворяясь в этом поцелуе всем своим существом. Ее пальцы зарылись в мокрые темные волосы, царапая затылок, и она тихо, сдавленно застонала в самую глубину чужого рта, отдавая всю накопившуюся боль и радость. По их спинам, по ногам стекала холодная дождевая вода, оставляя на стене и полу мокрые разводы. Серебряные браслеты соприкоснулись в этом бешеном объятии, и металл коротко, пронзительно звякнул, словно подтверждая: это было наяву, это была их реальность, а не иллюзия. Реджина оторвалась на мгновение, чтобы вдохнуть, и ее черные глаза, расширенные, блестящие от влаги и желания, впились в ясные глаза Эммы. Эмма тяжело дышала, ее губы приоткрылись, словно она пыталась найти слова, но ничего не приходило. Только был жадный, требующий и молящий взгляд. — Я так боялась, — прошептала она хрипло, и ее лоб коснулся лба Реджины. — Боялась, что он не отпустит меня. Что этот проклятый кошмар никогда не закончится, и мы не сможем быть вместе… Реджина приложила палец к ее губам, останавливая поток слов. — Тише, — выдохнула она, и в голосе ее дрожала улыбка. — Все уже позади. Он больше не осмелится причинить тебе вреда. Я ему не позволю… Ты слышишь меня? Я с тобой! И Реджина потянулась вперед, накрывая губы Эммы своими. Она сделала этот поцелуй таким мягким, но и настойчивым, вкладывая в него все обещания мира. Теперь они целовались медленнее, глубже, словно пили друг друга по капле, наслаждаясь каждой секундой близости. Руки Реджины ослабили хватку, скользнули с плеч на талию, обвили ее, прижимая уже не с отчаянием, а с нежностью. Эмма запустила пальцы в спутанные волосы Реджины и гладила их, перебирала, словно пыталась удостовериться, что это была реальность. Дождь за окном бил по стеклам, город за стенами гудел и жил своей жизнью, но здесь, в темном проходе, между двух мокрых женских тел, существовала только одна вселенная. Аромат духов, давно смешавшихся с дождевой водой, сменялся запахом разгоряченной кожи и страсти. Сердца, разогнанные в бешеном темпе, гнали по сосудам горячую кровь, выгоняя холод из каждой клеточки. И серебряный звон браслетов, тихо перекликающихся в ритме их дыхания, напоминал об обещании, данном перед самим небом. Наконец, Реджина оторвалась от губ Эммы, но не отпустила ее, а просто прижалась щекой к ее щеке, чувствуя, как та дрожала, но уже не от холода, а от переполняющих чувств. — Я люблю тебя, — выдохнула она в самое ухо, и голос ее сорвался на хрип, в котором слышались слезы. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя, Эмма! Эмма зажмурилась, и по ее щеке, смешиваясь с дождевыми каплями, скатилась горячая слеза. — Я знаю, — прошептала она. — И я тоже. Люблю всем сердцем, всей душой.

4

Реджина не спрашивала разрешения. Она просто действовала, так же стремительно и неотвратимо, как мчалась какие-то мгновения назад сквозь ночной ливень. Ее руки скользнули под колени Эммы и за спину, и она подхватила ее, приподнимая над полом, словно та была пушинкой. — Что ты делаешь?! — воскликнула Эмма, вцепившись в мокрые плечи Реджины, но в голосе ее не было испуга, а лишь восторг, такой пьянящий и свободный. — Ты с ума сошла! — И в этом виновата только ты! — глухо отозвалась Реджина, и в темноте прихожей блеснули ее влажные глаза с хищным огоньком. — Ты сводишь меня с ума. Я хочу всю тебя. Прямо сейчас! И Реджина понесла ее через полутемную квартиру, где лишь слабый отсвет уличных фонарей пробивался сквозь мокрые стекла, рисуя на стенах размытые танцующие тени. Дождь за окнами продолжал идти, но здесь, внутри, было тепло и сухо. Спальня встретила их тьмой, покровительницей всех любовников. Реджина не стала искать выключатель, ведь свет был не нужен. Она знала эту комнату наизусть, знала расположение каждого предмета, каждую складку на покрывале. Она сделала два быстрых шага к кровати и, не тратя времени, мягко, но безжалостно повалила Эмму на постель. Та ахнула, когда спиной коснулась влажного от вечерней сырости покрывала, и ахнула от неожиданности, от остроты момента. Ее светлые волосы разметались по подушке мокрым холодным ореолом, глаза в полумраке блеснули как два драгоценных камня, а губы дрогнули в улыбке, которая была и вызовом, и мольбой одновременно. — Ты ведь знаешь, что я никуда не уйду, — прошептала Эмма, глядя на нависший над ней темный силуэт. Реджина не ответила. Она опустилась на колени на край кровати, и ее пальцы уже тянулись к мокрому, прилипшему к телу платью. Не разрывая зрительного контакта, она медленно, почти торжественно начала стягивать его с Эммы. Мокрая ткань с влажным шепотом поползла по обнаженному плечу, открывая бледную прохладную кожу, на которой тут же выступили мурашки, вероятно, от воздуха, а может быть, от прикосновения или от предвкушения. Эмма слегка приподнялась, помогая Реджине стянуть платье ниже, и ее дыхание участилось, сбилось на короткие судорожные вдохи. Она чувствовала, как пальцы Реджины скользят по ее плечам, по ложбинке между грудей, оставляя за собой горячие следы. В этих прикосновениях не было спешки, только жадная, почти ритуальная нежность. — Ты вся дрожишь, — прошептала Реджина, наклоняясь к самому уху Эммы. — Что поделать? Я замерзла, а ты мне не дала принять горячий душ! — выдохнула та, но по тону было ясно: она лгала. И они обе знали об этом. — Тогда я согрею тебя, — ответила Реджина. Она потянула ткань ниже, обнажая тонкую талию, изгиб бедер, легкие контуры тела. Платье скользнуло вниз, зашуршало по влажной коже и, наконец, упало на пол мокрой бесформенной лужицей. Эмма осталась лежать перед ней в одном белье, таком легком, кружевном, почти прозрачном от воды, которое уже не скрывало, а лишь подчеркивало каждый изгиб, каждую линию. Реджина замерла на мгновение, просто глядя на нее. В темноте комнаты, освещенной лишь отблесками далеких огней, эта картина казалась прекрасной и нереальной, как сон, от которого она боялась проснуться. Она провела ладонью от плеча Эммы вниз, по груди, по животу, чувствуя, как под пальцами кожа становилась все горячее, как сердце билось быстрее, как тело Эммы отвечало на каждое прикосновение легким трепетом. — Ты готова принять мою любовь? — выдохнула Реджина, и в голосе ее дрожала та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала за маской жесткости. — Я буду с тобой нежной… Эмма подняла руку и провела пальцами по мокрой щеке Реджины, собирая с ее скул влагу. И она улыбнулась той улыбкой, которая была и ответом, и обещанием. — Я готова принять любую тебя, — сказала она тихо, но отчетливо. — Весь вечер. Всю жизнь. Делай со мной что хочешь, потому что я знаю: ты никогда не причинишь мне боли. Но прошу… только не останавливайся. Эти слова стали спусковым крючком. Реджина наклонилась и поцеловала ее снова, но теперь уже не в губы, а в то место, где бился пульс на виске, затем в шею. Она целовала влажную кожу, вдыхала запах дождя, духов и самой Эммы, чей аромат сводил ее с ума. Ее руки тем временем нашли бретельки кружевного лифа и потянули их вниз, освобождая тело от очередной преграды. В темноте спальни, под бешеный стук дождя за окном, их серебряные браслеты снова соприкоснулись, и звон их был подобен новому аккорду в симфонии этой ночи. Реджина прижималась к Эмме всем телом, чувствуя, как ее кожа плавилась под прикосновениями, как дыхание сбивалось, как сердце билось в унисон с ее собственным. Она хотела любить ее, любить ее каждой клеткой, каждым вздохом, каждой секундой этой бесконечной ночи. Реджина скользила губами по влажной коже Эммы, оставляя на ней дорожки из поцелуев. Она спустилась ниже, к груди, где кружево уже было сорвано, обнажая нежную бледную кожу, на которой выступили капли воды, сверкающие в полумраке, как роса на утреннем цветке. Она прикоснулась губами к соску Эммы, сначала легко, пробуя на вкус солоноватую влагу и тепло, которое билось под кожей. Эмма выдохнула, и этот выдох был похож на стон, сорвавшийся с губ против воли. Она выгнулась навстречу, инстинктивно приподнимая грудь, требуя большего. И Реджина дала ей это. Она сомкнула губы вокруг напрягшегося соска и начала целовать его, сначала медленно, поверхностно, затем глубже, втягивая в рот, покачивая языком по чувствительной вершине. Одновременно с этим ее пальцы нашли вторую грудь и сжали ее, настойчиво массируя, перебирая, лаская, дразня и доводя до исступления. Эмма застонала громче, вцепившись пальцами в мокрые волосы Реджины, прижимая ее к себе, словно боялась, что та исчезнет, растворится в этой темноте. Ее тело выгибалось, подчиняясь ритму, который задавали губы и руки любимой. Она чувствовала, как внутри разгорается огонь, такой медленный, тягучий, который начинался где-то внизу живота и расходился теплыми волнами по всему телу. А потом другая рука Реджины начала скользить вниз. Она оставила влажный след на животе Эммы, обвела пупок кончиками пальцев, задержалась на мгновение на линии белья, а затем проникла под кружево, без колебаний, словно делала это тысячу раз раньше. Эмма вздрогнула, когда пальцы Реджины нащупали то самое место, уже набухшее, горячее, влажное от желания. Она вцепилась в простыни, зажмурилась, и ее дыхание превратилось в короткие рваные всхлипы. — Да! — выдохнула она, и голос ее сорвался на хрип. — Пожалуйста… только не останавливайся… Реджина отстранила голову от ее груди и посмотрела на нее, на свою любовь, распятую под ней, с растрепанными светлыми волосами, с приоткрытыми губами, с глазами, полными звезд и слез. Реджина чувствовала, как пальцы касаются влажного напряженного клитора, и как Эмма поддавалась навстречу каждому движению, как ее бедра начинали двигаться в такт ее руке, прося, умоляя о большем. И она дала ей это. Реджина начала двигать пальцами, ритмично, изучая, пробуя, запоминая каждую реакцию, каждый стон, каждую дрожь. Она чувствовала, как тело Эммы плавилось под ее прикосновениями, как оно раскрывалось ей навстречу, как отдавалось без остатка. И она целовала ее плечи, шею, щеки, шепча слова, которые не требовали ответа, а лишь принятия. Эмма больше не могла сказать ни единого слова, они застревали в горле, превращаясь в бессвязные звуки, полные наслаждения. Ее руки скользнули по плечам Реджины, впились в них, оставляя красные следы, и она притянула ее к себе, целуя в губы, жадно, благодарно, требовательно. Когда Эмма обвила шею Реджины руками, их серебряные браслеты соприкоснулись снова, и звон металла был подобен музыке, такой чистой, сводящей с ума. Реджина продолжала ласкать ее, чувствуя, как напряжение внутри Эммы росло, как мышцы живота сокращались, как она уже была почти на краю, готовая сорваться в любую минуту. И ласки внезапно прекратились. Эмма издала короткий сбивчивый стон, такой жалобный, почти обиженный, и приоткрыла глаза, чтобы увидеть, почему остановилось это блаженство. Но Реджина уже действовала. — Я хочу, чтобы ты чувствовала меня всем телом, — прошептала она, и в голосе ее послышалась лукавая усмешка. Она легко, но решительно приподняла Эмму, перевернула и усадила перед собой, спиной к своей груди. Эмма не сопротивлялась, ведь ее тело, размягченное желанием, покорно подчинялось каждому движению. Она оказалась сидящей между ног Реджины, прислонившись затылком к ее плечу, чувствуя, как влажная кожа прижималась к ее спине, как горячее дыхание обжигало шею. Реджина обвила ее с обеих сторон, подобно кокону, как единственное убежище в этом мокром холодном мире. Ее руки скользнули вперед, обхватывая дрожащее тело Эммы, и в следующее мгновение правая ладонь легла на грудь, властно сжимая набухший сосок между пальцами, перекатывая его, дразня, пока левая рука уже скользила вниз, по животу, по внутренней стороне бедра, туда, где все еще горело от недавних ласк. — Ты чувствуешь меня? — прошептала Реджина прямо в ухо Эммы, и ее голос был низким, вибрирующим. — Я хочу проникнуть в тебя… Она прикусила мочку уха Эммы с достаточной силой, чтобы та вздрогнула всем телом. Затем провела языком по краю ушной раковины, вычерчивая влажную горячую дорожку, и снова прикусила, на этот раз чуть сильнее, вызывая короткий сдавленный стон. В это же время ее пальцы нашли вход во влагалище Эммы, которое уже было влажным, горячим, готовым принять ее. Она медленно погрузила пальцы внутрь, прислушиваясь, как мышцы сжимались вокруг них, как тело Эммы выгибалось навстречу, как бедра начинали двигаться в такт ее движениям. — Да! — выдохнула Эмма, запрокидывая голову на плечо Реджины. — О боже… Ты внутри… Реджина начала двигать пальцами, ритмично, с каждым толчком погружая их все глубже, в то время как другая рука продолжала ласкать грудь, сжимая, пощипывая, круговыми движениями доводя до экстаза. Она чувствовала, как Эмма тает в ее руках, как ее дыхание становилось все более рваным, как внутри нее нарастала новая волна, еще более мощная, чем прежде. — Ты моя, — шептала Реджина, покусывая шею Эммы, оставляя на влажной коже следы губ и зубов. — Только моя. Слышишь? Она ускорила темп, пальцы двигались все быстрее, глубже, находя ту точку, от которой Эмма начинала дрожать и выгибаться. Реджина чувствовала, как тело Эммы напрягалось, как она уже почти не дышала. Были слышны лишь короткие судорожные всхлипы. — Не останавливайся… — простонала Эмма, и в голосе ее слышались слезы. — Доведи меня… Я хочу… Да… Быстрее… Я… И Реджина не остановилась. Она продолжала ласкать ее, грудь, клитор, влагалище, дополняя это покусыванием шеи и ушей, оставляя на коже пылающие следы. Она чувствовала, как тело Эммы содрогалось, как оно уже почти достигло пика, как еще одно движение, еще один поцелуй… И Эмма взорвалась в ее руках. Это чувство нельзя было спутать ни с чем. Реджина наслаждалась им вместе с Эммой. Дождь за окном бил по стеклам, и его ритм сливался с ритмом их движений. Он был бешеным, неудержимым и всепоглощающим. Серебряные браслеты тихо звенели, соприкасаясь в их объятиях, и звон их был подобен клятве, которую не могли нарушить ни время, ни расстояние, ни сама смерть.