Тактильная недостаточность

Всё началось не в гримёрке, а на сцене. Это был последний злополучный концерт, который теперь вспоминался каждым из них как точка невозврата. Зал «Театра Эстрады» дышал влажным теплом сотен зрителей, прожектора палили нещадно, выбеливая лица до состояния гипсовых масок. Антон Шастун вышел на авансцену в образе, который он назвал «Бессмертный». По задумке это был безумец, уверовавший, что смерть его не берёт. Чтобы въехать в роль, он ещё за кулисами наглотался кофеина вперемешку с энергетиками, и теперь его собственная, родная тревожность сплелась с персонажем в тугой, вибрирующий узел. Зрачки его были расширены так, что тёмная радужка почти исчезла, оставив лишь тонкий ободок. Он смотрел в зал и не видел лиц, только слепящие пятна софитов. – Я не могу умереть, – произнёс он в микрофон, и голос его, усиленный колонками, показался ему чужим, доносимый из глубокого колодца. – Я прыгал с крыши, но асфальт расступился передо мной, как вода. Я глотал лезвия, но они превращались в карамель на моём языке. – Зал засмеялся. Антон всегда умел балансировать на грани между жутким и смешным, но сегодня баланс был нарушен. Слишком много личного было в этом монологе. Ему хотелось, чтобы всё сказанное оказалось правдой. Чтобы пустота внутри, которая разрасталась с каждым днём, действительно не могла его поглотить. Он повернулся к кулисам, ища взглядом Арсения. Тот стоял, прислонившись плечом к пыльной портьере, уже в образе. Арсений всегда брал образы, которые были на грани его собственной души. Сегодня это была «Балетка с котом» - сломленная танцовщица, сбежавшая из Мариинки и живущая в подвале с облезлым мейн-куном, который мурлычет ей песни, слышные только им двоим. На плече у Арсения висела неизменная холщовая сумка с вышитым рыжим котом, которую он таскал на каждый концерт как талисман. В сумке, как он сам говорил, лежали старые пуанты, пачка «Кента» и томик Бродского. – Выходи, – одними губами произнёс Антон, протягивая к нему руку. Но прежде чем Арсений успел сделать шаг, справа от него материализовался Сергей Матвиенко. На Сергее был строгий жёлтый костюм, затянутый до самого кадыка. Он вышел на свет с папкой-планшетом в руках и без всякого приглашения встал рядом с Антоном, плечом к плечу. По залу пробежал смешок. Так как зрители узнали в нём «Агента КЧС». Сергей поднял руку, призывая к тишине, и заговорил своим особенным, канцелярским тоном, который был смешон именно своей предельной серьёзностью. – Объект «Бессмертный» демонстрирует классические признаки когнитивного диссонанса, – произнёс он, делая пометки в планшете невидимой ручкой. – Утверждение о неуязвимости не подтверждено эмпирическими данными. Рекомендую немедленную изоляцию и наблюдение. — Зал снова взорвался смехом. Антон, подыгрывая, картинно схватился за сердце и рухнул на сцену, раскинув руки. Планшетка пола была холодной и слегка вибрировала от басов. Импровизация пошла полным ходом. Они начали перекидываться репликами, создавая на глазах у публики сюрреалистичный мир, где бюрократ из чрезвычайной службы пытался измерить бессмертие линейкой и занести его в протокол. Антон вскакивал, изображая чудесное воскрешение, а Сергей, не моргнув глазом, заносил каждое «воскрешение» в графу «Расход ресурсов». Это было смешно. Это было талантливо. Но где-то на пятой минуте Антон поймал взгляд Арсения, который так и не вышел из-за кулис. Арсений смотрел не на импровизацию. Он смотрел на то, как близко Сергей стоит к Антону. Как его рука, держащая планшет, иногда касается плеча Шастуна, будто проверяя, настоящий ли он. В груди у Арсения заскребло. Это была не ревность в привычном смысле. Это было узнавание. Он сам когда-то стоял так близко к Сергею. Ещё до Антона, ещё до всего. Сергей тогда не носил всех этих костюмов, он был просто другом, который умел слушать. Умел говорить те самые правильные слова, которые залечивали трещины в самооценке. А потом, незаметно для Арсения, эта помощь превратилась в больную зависимость. Сергей стал его «оператором», его голосом в голове, который говорил, как правильно думать, как правильно чувствовать. Арсений сбежал от этой связи в отношения с Антоном - солнечным, хаотичным, смешным. Но сейчас, глядя на сцену, он с ужасом понимал, что Сергей переключился. Теперь его «объектом» стал сам Антон. *** Импровизация закончилась под гром аплодисментов. Антон, запыхавшийся и мокрый от пота, упал в объятия Сергея, и они вместе поклонились. Арсений исчез за кулисами, даже не дождавшись финала. В гримёрке он быстро запихал в сумку свои вещи, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Он знал, что увидит там, ни что иное: как - страх. Страх того, что он снова никого не спас и снова оказался лишним. Он вышел через служебный вход в промозглую ноябрьскую ночь, даже не попрощавшись с ребятами. Он думал, что его уход будет незаметным, но ошибся. Дмитрий Позов видел всё. Дима сидел в тёмном углу за кулисами на старом кофре от аппаратуры и просто наблюдал. Он не участвовал в этой импровизации - у него был свой выход позже, в формате «Детектива». Но его мозг уже работал в этом режиме. Он собирал улики. Дрожащие руки Антона, в которых не было и следа актёрской игры, только реальный нервный тремор. Металлические нотки в голосе Сергея, когда тот выходил за рамки сценария. И панический, загнанный взгляд Арсения, сбегающего в ночь. Дима вздохнул, почесал переносицу и полез в карман за телефоном. Он не был спасателем. Он был тем, кто идёт по следу, даже если след ведёт в пропасть. *** Через три дня всё развалилось окончательно. Антон сидел в своей квартире, той самой, где они с Арсением когда-то клеили дурацкие обои в мелкий цветочек, а теперь эти обои отставали по углам, обнажая серую штукатурку. В квартире царил хаос. На журнальном столике выстроилась батарея пустых пивных банок, вперемешку с пузырьками корвалола и упаковками успокоительных, которые Антон поглощал горстями, уже не считая. Его накрывала «паническая атака» - парень умело узнавал её приближение по глухому звону в ушах и по тому, как сердце начинало биться не в груди, а где-то в горле, перекрывая дыхание. Он забился в угол между диваном и стеной, прижав колени к груди. Телефон разрывался от сообщений. Групповой чат «Импровизация», ещё вчера живой и полный шуток, сегодня превратился в минное поле. Арсений вышел из чата молча, просто покинул его в два часа ночи. Дима написал короткое: «Я его найду». Сергей ничего не писал. Он приехал лично. Звонок в дверь раздался как раз в тот момент, когда Антон пытался сделать вдох, но воздух оказался вдруг густым, как кисель. Он на ватных ногах доковылял до двери и открыл, даже не спросив «кто». На пороге стоял Сергей. В руках у него был пакет из супермаркета, в котором позвякивали бутылки возможно со спиртным, или возможно с водой, кто теперь разберёт. И что-то аптечное. – Ты не отвечал на звонки, – сказал Сергей, проходя внутрь и деловито осматривая фронт работ. – Я взял на себя смелость приехать. У тебя тахикардия, паническое расстройство и, судя по запаху, лёгкая степень алкогольного отравления. Будем стабилизировать. – Он не спрашивал разрешения. Он просто начал действовать. Он усадил Антона на диван, заставил выпить воды, нащупал пульс на запястье своими прохладными пальцами. Антон, обессиленный и дезориентированный, подчинился. В этом подчинении было странное облегчение. Как будто кто-то другой взял штурвал в тонущем корабле. – Арс ушёл, – прошептал Антон, глядя в потолок. – Он бросил меня. – Арсений ушёл не от тебя, – спокойно ответил Сергей, присаживаясь рядом. – Он ушёл от ситуации. У него своя травма, Антон. Он боится близости, которая становится слишком сильной. Это его паттерн. Как только всё становится хорошо, он саботирует. Ты не виноват. – Сергей говорил так мягко, так рассудительно, что Антон невольно повернул голову и посмотрел на него. В полумраке квартиры лицо Матвиенко казалось высеченным из мрамора. Никакой издёвки. Только сосредоточенность врача у постели больного. – Я хочу его вернуть, – сказал Антон. – Я без него… я никто. – Ты не никто, – Сергей чуть сильнее сжал его запястье, нащупывая пульс. – Но я помогу тебе. Я знаю, где он. И я знаю, как с ним говорить. Доверься мне. Мы - одна команда. Мы с тобой вытащим Арсения из его собственной головы. – Антон закрыл глаза. Ему хотелось верить. Так отчаянно хотелось верить, что он даже не заметил, как пальцы Сергея переместились с запястья на его ладонь и сплелись в замок. Жест был интимным, но совершенно лишённым сексуальности. Это был жест контроля. Мягкого, убаюкивающего контроля, от которого мысли становились вязкими, а воля - податливой глиной в чужих руках. Сергей действительно хотел помочь. Он всегда хотел помочь. Он видел мир в виде сложной, но разрешимой математической задачи, где у каждой человеческой боли есть свой алгоритм купирования. Его собственная травма заключалась в иллюзии, что этот алгоритм знает только он. *** Арсений прятался в репетиционном зале, который они снимали для подкастов. Он сидел на деревянном полу в центре комнаты, окружённый зеркалами во всю стену. Зеркала множили его отражение, создавая иллюзию, что он не один. Десятки Арсениев сидели, скрестив ноги, и смотрели на него с усталым сочувствием. На коленях у него лежала та самая балетная сумка с котом. Из неё торчало горлышко бутылки красного вина. Он пил прямо из горла, и капли, словно рубины, падали на светлое дерево пола. Он репетировал. Даже сейчас, на грани нервного срыва, его тело требовало движения. Он встал, шатаясь, и вышел на середину зала. Сделал глубокое плие, чувствуя, как ноют не разогретые мышцы. Вытянул руки в «арабеск», пытаясь удержать равновесие. Мир плыл перед глазами. Отражения качались вместе с ним. Со стороны это была та самая, по-настоящему живая «Балетка с котом»,на деле же это был пьяный танцовщик в пустом зале, танцующий для самого себя и для кота, которого нет. Он думал об Антоне. О том, как тот смеялся, закидывая голову назад и хлопая себя по бёдрам. О том, как пахли его волосы после душа. Они всегда пахли каким-то детским шампунем с ромашкой. О том, как они лежали в обнимку на продавленной кровати и шептали друг другу милости, пока не засыпали. Но рядом с этими воспоминаниями всегда вставала тень Сергея. Сергея, который смотрел на них, как на лабораторных мышей. Сергея, который однажды сказал Арсению: «Ты слишком хаотичен для него. Ты его разрушишь». И Арсений поверил. Он всегда верил Сергею, потому что Сергей говорил спокойно и аргументированно. Дверь в зал тихо скрипнула. Арсений резко обернулся, теряя равновесие, и упал на одно колено, больно ударившись чашечкой о пол. В дверях стоял Дмитрий Позов. Он был в своём обычном, слегка помятом пальто, с красными от недосыпа глазами. Он не выглядел как маньяк из дешёвого триллера. Он выглядел как человек, который прошёл пешком полгорода и замёрз как собака. – Нашёл, – выдохнул Дима, и по его лицу расползлась тёплая, почти детская улыбка облегчения. – Ты чёртов параноик, Попов. Нахуя, ты выключил геолокацию?! Пришлось вспоминать навыки «Бездомного» и реально опрашивать бомжей у вокзала, где тут танцевальные студии. – Арсений не ответил. Он сидел на полу и смотрел на Диму с опаской. Их последний разговор, ещё до того, как Арсений сошёлся с Антоном, закончился криком и разбитой кружкой. Дима тогда ревновал. Дима всегда ревновал. Но сейчас в его глазах не было агрессии. Только бесконечная усталость и что-то похожее на нежность. – Я не за тем пришёл, чтобы тебя возвращать или что-то предъявлять, – сказал Дима, медленно заходя в зал и садясь на пол прямо напротив Арсения, на расстоянии вытянутой руки. – Я пришёл сказать, что Матвиенко везёт Антона к тебе. Прямо сейчас. У них состоялся какой-то «разговор по душам», после которого Антон, по-моему, вообще перестал соображать. Он как зомби. Я пытался ему звонить, но трубку берёт Сергей и говорит: «Всё под контролем». Ты знаешь, что это значит? – Арсений неожиданно вздрогнул. Это значило, что Сергей активировал режим полного управления. Он видел это раньше на примере других людей, попадавших в орбиту Матвиенко. Сергей не был злодеем. Он искренне считал, что его рациональность - единственный способ спасти тех, кто тонет в эмоциях. Но его «спасение» работало как удавка, которая затягивается от любого неверного движения. – Я не справлюсь, – прошептал Арсений. – Я сам еле держусь. – Поэтому я здесь, – Дима протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся его плеча. – Мы справимся вместе. Ты, я и Антон. Мы вытащим его из-под Сергея. А потом будем разбираться с тем, что между нами троими. Но сначала - Антон. *** Они вошли почти одновременно, как в плохо срежиссированной пьесе, где все актёры перепутали выходы. Сергей и Антон появились с одного конца коридора, Арсений и Дима - с другого. Все четверо замерли на пороге репетиционного зала, окружённые собственными отражениями в зеркалах. Пространство мгновенно стало тесным, наэлектризованным. Лампы дневного света противно загудели, добавляя нервозности. Антон выглядел ужасно. Под глазами залегли тёмные провалы, губы потрескались. Он кутался в какую-то нелепую, слишком большую для него куртку Сергея, которую тот, видимо, накинул ему на плечи по дороге. Он смотрел на Арсения, и в его взгляде читалась смесь щенячьей надежды и абсолютной потерянности. – Арс, – выдавил он, делая шаг вперёд, но Сергей мягко придержал его за локоть. – Не спеши, Антон, – произнёс Сергей, и его голос прозвучал как команда «фу» для хорошо выдрессированной собаки. – Нам нужно прояснить ситуацию, прежде чем вы сделаете новых ошибок. – Каких ещё ошибок, Серёж? – в голосе Димы зазвенел металл. Он шагнул вперёд, заслоняя собой Арсения. – Ошибка - это то, что ты делаешь прямо сейчас. Ты привёл человека в неадекватном состоянии. Ты накачал его своими рационализациями. – Я ему помог! – впервые за вечер голос Сергея дал трещину, и это была самая страшная перемена. – Я приехал, когда он задыхался в пустой квартире! Я дал ему цель! В отличие от вас всех, которые просто сбегают, когда становится трудно! – Я не сбегал от Антона! – крикнул Арсений, выходя из-за спины Димы. – Я сбежал от тебя, Сергей! От твоего вездесущего контроля! Ты смотришь на нас как на свои недоделанные проекты. Ты так боишься хаоса, что пытаешься отформатировать нас до состояния нулей и единиц! Но мы живые! Мы имеем право на боль! – Антон, слушая этот крик, начал мелко дрожать. В висках у него стучало: «Они ссорятся из-за тебя. Ты - причина. Ты - ошибка». Он закрыл уши ладонями и начал медленно оседать на пол. Это был нервный срыв, который назревал месяцами. Он не плакал, не кричал. Вместо этого, он просто выключался, уходя в глухую, шипящую тишину внутренней пустоты. Арсений, увидев это, мгновенно забыл про конфронтацию. Он бросился к Антону, упал рядом с ним на колени и крепко обнял, прижимая его голову к своей груди. Антон вцепился в его рубашку мёртвой хваткой. – Тише, тише, – зашептал Арсений, укачивая его, как ребёнка. – Я здесь. Я никуда не уйду. Прости меня, дурака, я думал, что так будет лучше. Я дурак. Но теперь я здесь. – Сергей стоял в стороне и смотрел на эту сцену. Его лицо, только что искажённое гневом, снова приобрело застывшее выражение. Дима ожидал злой усмешки или холодного комментария. Но вместо этого Сергей медленно снял очки и устало потёр переносицу. Когда он заговорил, его голос был обнажённым, лишённым привычной брони. – Я действительно считал, что так будет правильно, – сказал он, глядя куда-то в пол. – Я не умею по-другому. Когда я вижу, что кому-то больно, я начинаю искать решение. Алгоритм. Способ починить. Я не понимаю язык эмоций, я их анализирую. И когда Арсений ушёл от меня, я решил, что ошибка была в моём подходе к нему. Я подумал: «Антон другой. Ему нужна структура». Я хотел структурировать его жизнь, чтобы он перестал страдать. Я не видел, что делаю то же самое. – Он поднял глаза на Диму. В них стояла растерянность. – Я превратил его в тень. Я думал, что помогаю. А в итоге, я просто боялся снова остаться один. – Дима молча подошёл к Сергею и, не говоря ни слова, просто положил руку ему на плечо. Этот жест был неожиданным для всех, включая самого Диму. Он, который привык играть роль Бездомного циника, сам устал от бесконечной войны. Он увидел в Сергее не врага, а сломанный механизм, который отчаянно пытается работать на износ, потому что не знает другого способа существования. Арсений тем временем поднял Антона с пола. Он гладил его по голове, шептал ему на ухо какие-то глупые, нежные вещи, вспоминая их первые дни, их первый поцелуй за кулисами, их первую совместную импровизацию. Антон дышал всё тише и ровнее, хватка его ослабла. Острый приступ паники отступал, оставляя после себя опустошение, но уже не такое беспросветное. – Что теперь? – тихо спросил Антон хриплым, сорванным голосом, глядя на всех троих. – Теперь мы не делаем вид, что всё в порядке, – сказал Арсений. – И не пытаемся спасать друг друга насильно. Мы просто будем честными. Ты, я, Дима, Сергей. Мы - семья. Больная, соцзависимая, травмированная семья. Но другой у нас нет. – Сергей вздрогнул на слове «семья». Он хотел что-то возразить, открыл рот, но потом закрыл его и просто кивнул. Дима убрал руку с его плеча и повернулся к зеркалу. Он долго смотрел на своё отражение. А на него в ответ с зеркала смотрел взлохмаченный, уставший мужик с двухнедельной щетиной. – Надо убраться здесь, – неожиданно сказал он, кивая на осколки чего-то блестящего в углу. – Тут, кажется, упала лампочка ещё в прошлом году. – Это было так буднично, так нелепо в контексте только что отгремевшей драмы, что Антон вдруг издал звук, похожий на смешок. Арсений улыбнулся сквозь слёзы. Сергей поправил очки. Атмосфера в зале неуловимо изменилась. Страх не ушёл совсем. Он затаился в углах, как пыль. Им ещё предстояли долгие разговоры, возможно, ещё слёзы и ещё срывы. Где-то в подсобке валялась пустая бутылка из-под вина как напоминание о том, что алкоголь - плохой лекарь. Где-то в кармане у Антона лежала пачка успокоительных, срок годности которых истёк неделю назад. Но сегодня, в этом зале с бесконечными отражениями, они остались вместе. Никто не ушёл. Никто не стал чудовищем. Они просто были людьми, которые запутались, но не разучились слышать друг друга. Зеркала множили их фигуры, создавая иллюзию огромной толпы. Четверо мужчин, чьи персонажи - Бессмертный, Агент КЧС, Балетка и Бездомный, навсегда останутся внутри них. Но теперь они напоминали не паноптикум, а скорее странный, нелогичный, но живой оркестр, который только начал настраивать инструменты. Пускай музыка ещё и не зазвучала в полной мере, но фальши в данной композиции, уже было чуть меньше.