С днём рождения, дурак.

Стекло валялось на бетонном полу однушки. Квартира пахла алкоголем и дымом сигарет, да и сам дым держался у потолка небольшим облачком. Хотя ничего удивительного в комнате не было. По крайней мере, для парня, сидячего на полу. Он, прижимаясь спиной к стене, курил сигарету, а в бледных, длинных и тонких пальцах, держался стакан виски. Не сказать, что он был пьян... Но разум и вправду был затуманен, что уж говорить про безжизненные глаза, рассматривающие пустоту, будто предмет одновременно обаяния и ненависти. Парень сидел, раставив и выпрямив ноги, его голова, запрокинутая чуть назад, опиралась о холодную стену, а цвета шатена, не расчесанные и лохматые волосы, падали на глаза. Одежда, представлявшая собой помятуя, чуть широкую рубашку, которая растегнута на пару первых пуговиц, и брюки бежевого, чуть грязноватово оттенка. Бинты на шее и практически на всём теле чуть съехали, от чего обматывали его неровно. А ещё, возле парня лежал нож. Глаза рассматривали его, будто ища что-то в холодном металле, ведь казалось, что в этом предмете он найдет, что искал... Один порез, одни мгновения боли и всё. Конец...? С этой мысли, шатен рассмеялся, даже чуть истерическим смехом, потому что знал, что этого не будет. Ему не дадут умереть... И даже прямо сейчас. Три, два, один... Входная дверь с грохотом открылась и с таким же грохотом закрылась. Из коридора послышались привычные недовольства, перемешанные с русским матом и тяжёлым кашлем, из-за запахов в квартире... — Дазай, блять, ты что с квартирой сделал!? В комнату вошёл парень с чёрными до ключниц волосами, с лиловыми глазами, в которых на данный момент читалась тревога и непонимание, а сам по себе, парень был худ, бледен и одного роста, с сидящим на полу шатеном. На голове у него была это дурацкая белая шапка-ушанка (хотя Дазаю она нравилась), а одет он был в синюю, даже голубую рубашку, чёрный жилет и такие-же чёрные брюки. Да, он работал полицейским, хоть парень сидящий на полу всегда удивлялся, как такую крысу вообще в полицию пустили... — Ты чё припёрся, Федь? — спросил Дазай, держа в руках полупустой стакан. Он не хотел никого видеть сегодня. Так зачем этот дьявол припёрся к нему в будний день? По-любому ведь знал о выше сказанном... Или... Боялся, что Осаму сделает что-то с собой? Шатен ухмыльнулся. Потом повернул голову в сторону вошедшего, слегка приподнимая выше, и начал рассматривать его, своим, полу-пьяным взглядом. Сам Фёдор, смотрел бы в эти глаза вечно, однако сейчас он пришёл не для этого. Он хотел было сказать, но его перебили хриплым голосом: — Я ничего с собой не буду делать. Вали куда хотел, не стой над душой. Достоевский лишь тяжело вздохнув, сел рядом, подогнув колени к груди и положив сверху руки, отчего рубашка чуть натянулась и открыла худые и бледные руки. Дазай, затянувшись, выдохнул дым и, смотря куда то в стену, спросил: — Зачем ты пришёл? Ты же ненавидишь ни запах виски, ни сигарет, а я тебе ни на кой чёрт не сдался. Проваливай, — Дазай сделал глоток виски и отвёл взгляд к окну. Брюнет рядом слабо ухмыльнулся. — Отводишь взгляд, Осаму? — Не хочу тебя видеть. Я тебя ненавижу. — Так сильно ненавидишь? — Ты не знал, что это взаимно? Повисла пауза. Никто не спешил её нарушить, и никто и не хотел. Всё и без слов было понятно. Фёдор, взяв руку Дазая, сжал её. Тот не стал сопротивляться. Брюнет заметил, что рука в бинтах дрожит. Не от холода. Ведь был июнь. Достоевский, коснувшись пальцами подбородка Осаму, повернул его голову к себе. Его глаза были расширены, зрачки тоже, почти заполняя всю радужку карих глаз. Дыхание давно сбилось. Фёдор видел, Дазай сдерживал слёзы, крик и боль. — Отпусти, — и на эти слова Фёдор лишь сильнее сжал руку и чуть подвинулся ближе. Осаму задрожал сильнее. Он всегда боялся близости людей, боялся доверять, открываться, боялся... И одновременно очень хотел найти человека, который мог бы «читать» его, понимать... При котором весёлого идиота строить не нужно... — Ты... Давишь... — Давлю? Ты просто боишься. Боишься, что это лишь игра, где ты марионетка, — Дазай замер. Казалось, что он даже дышать перестал. Он смотрел на Достоевского и пытался понять, что он хочет. В глазах шатен прочёл лишь понимание и тревогу. Ни злости, ни сочувствия, а только понимание и тревогу. Одинокая слеза скатилась по щеке Осаму. Потом ещё одна и другая... Дазай не верил ни во что теперь. Он впервые плакал. Впервые... Достоевский притянул его к себе и обнял. Тут больше не надо было слов. Всё решали лишь действия. Дазай же дрожал уже всем телом. Но внутри у него было тепло. С ним ведь хоть кто-то рядом... Тот же день, только вечером. Осаму стоял у окна и снова курил. Окно было на распашку, поэтому дым не задерживался долго в комнате. Кстати, о комнате. Сейчас она была убрана, без стёкол на полу. Хоть запах виски чуть и был, но вместе с ним, по комнате гулял и прохладный, лёгкий вечерний воздух. Шатен слабо улыбался, смотря уже куда-то в даль Йокогамы. Сзади, к нему подошли и обняли за талию, положив голову на плечи, из-за чего чужие (но настолько родные) чёрные волосы тоже опустились на плечи. Послышался тихий смешок, а дальше Дазай услышал и шёпот: — С днём рождения, дурак. — Ты знаешь, что я его не праздную и ненавижу. Теперь я ненавижу тебя вдвойне, ты доволен? — так же тихо и без капли злости послышался ответ. — Не ври ни мне, ни себе. — Ты прав, — помолчав немного, он добавил. — Из-за тебя, дьявола, я впервые не захотел умирать в этот день. Теперь ты доволен? — и Дазай повернул слегка голову, опуская взгляд на Фёдора. — Да, Осаму. Теперь да. — А зачем ты вообще пришёл? — этот вопрос, мучил шатена ещё утром, но вспомнил про него он только сейчас. — Предчувствие было плохое... — Достоевский остановился и, подняв голову, привычно ухмыльнулся, а потом и совсем тихо добавил. — И ещё, потому что я люблю тебя. В эти пять секунд перед ответом Фёдор прекрасно чувствовал, как Дазай покраснел, и как его сердце пропустило удар. Но следующие слова заставили обоих покраснеть. Потому что в ответ перед тем, как сократить расстояние между губами, шатен прошептал: — И я тебя люблю.