...
20 июня 2026 г., 18:20
Большая рыжеперая ворона сидела на низкой узловатой ветке молодой сосны и с любопытством разглядывала Ингрид, наклоняя голову то на один, то на другой бок. Никогда прежде воительница не видала таких птиц – нежно-рыжих, как солнце в тонком молочном тумане, с удивительно умным и вместе с тем озорным взглядом.
Некоторое время Ингрид смотрела на птицу, а птица смотрела на нее в ответ. Затем рыжая ворона издала звук, больше похожий на смешок, чем на карканье, и подмигнула.
Ингрид подумала, что перебрала хмельного. Затем вспомнила, что хмельного сегодня не пила. Стало не по себе. Она могла сколько угодно разить врагов мечом и стрелами, но с чародейством была не в ладах – не понимала его с детства, да и не рвалась понять.
Ворона изящно вспорхнула с ветки, закружился вихрь рыжих перьев, и спустя мгновение перед Ингрид стояла девица с буйными рыжими кудрями. Девица приветливо улыбнулась, но Ингрид отпрянула, хватаясь за меч.
– Ты кто? – опасливо спросила воительница.
– Еся, – девица улыбнулась еще шире, на веснушчатых щеках появились очаровательные ямочки. – А ты?
– Ингрид, – механически представилась Ингрид, слегка опешив от дружелюбия чужеземки.
– Ингр-рид, – рыжеволосая незнакомка по-кошачьи покатала имя на языке, точно пробуя на вкус. Ингрид даже показалось, что Еся мурлыкнула на раскатистом звуке «р». (Показалось ведь?..) От этого почему-то стало одновременно неловко и приятно. – Откуда же ты такая взялась? – заинтересованно спросила Еся, с любопытством оглядывая броню воительницы. Должно быть, ей, одетой в льняное платье цвета молодой листвы, в диковинку были кожаная куртка и украшенная рунической вязью серебряная фибула Ингрид.
– С севера, – коротко ответила воительница.
Нечасто бесстрашной, свирепой Ингрид случалось теряться, но стоя перед смешливой, беспечной Есей, она отчего-то смущалась, точно девчонка после первого поцелуя. Первого поцелуя у Ингрид, правда, так и не случилось – все парни казались отвратительными в своем желании известно что от нее получить. Потому Ингрид присягнула на верность Хель и служила ей пылко и самозабвенно. Потому верила, что никого никогда не полюбит, кроме своей богини. Но подруги рассказывали, что чувствовали себя как-то… вот так – как она сейчас. И рассудительной Ингрид это очень не нравилось. Зато пылкой Ингрид, готовой броситься в любое пламя, это очень, очень нравилось.
– Как ты сделала… это? – Ингрид, в последний момент вспомнив отпустить наконец рукоять меча, взмахнула руками, словно бы показывая вихрь рыжих перьев, которым недавно обернулась Еся.
– О, всё просто, – Еся снова улыбнулась, снова показались ямочки на щеках. – Я ведьма. Но ты ведь и так догадалась, – проницательно заметила она. – И не о моих превращениях пришла спрашивать.
– Я… – Ну вот, снова растерялась – второй уж раз за время короткого разговора! И что эта девица с нею творит? И впрямь ведьма… Ингрид откашлялась: – Я видела во сне рыжую ворону. Ее послала моя богиня. Хель сказала мне… – воительница засомневалась: говорить или нет? Но рыжая ворона в человечьем обличье стояла перед ней, а значит, могла помочь свершиться воле Хель, потому Ингрид продолжила: – Сказала, что в краях, где я разыщу рыжую ворону, я найду и свое предназначение.
– Хорошее дело, – одобрила Еся. – Правда, никакая богиня меня не посылала… но других рыжих ворон ты вряд ли найдешь – хоть в этих краях, хоть в иных.
– Значит, мое предназначение здесь, – рублено ответила Ингрид, не имея ни малейшего представления, в чём это самое предназначение должно состоять, раз рыжая ворона оказалась ведьмой-перевертышем и, кажется, не собирается ее никуда вести.
– Ты всегда так многословна? – хихикнула Еся. – Ладно, не обижайся, – улыбнулась она, увидев, как нахмурилась Ингрид. – Я не против. Я могу говорить за двоих.
– Я заметила… – пробормотала воительница.
– Раз уж твоя богиня пожелала, чтобы ты пришла сюда – будь моей гостьей, – предложила Еся. – А там, глядишь, и предназначение отыщется, – подмигнула она.
Лишь сейчас Ингрид заметила, что глаза у ведьмы яркие почти до неестественности, нечеловечески-зеленые, да ко всему с вертикальным кошачьим зрачком. Странно, но это не показалось воительнице поводом ни бежать от Еси со всех ног, ни замахиваться на нее мечом. Напротив, ее глаза… завораживали.
Еся заметила, что Ингрид разглядывает ее слишком долго, и довольно улыбнулась, в который раз показав очаровательные ямочки на щеках. Ингрид почувствовала, что краснеет – вот уж чего прежде не случалось! – но глаз не отвела. Лучше быть очарованной, чем трусливой. Еся улыбнулась шире, точно прочитав ее мысли.
– А я еще вот что умею, – совсем по-девчоночьи похвасталась она – и вновь обратилась, на сей раз пушистой рыжей кошкой.
Ингрид ничего не оставалось, кроме как последовать за нырнувшей в лес зеленоглазой бестией. Воительница убеждала себя, что дело всё в сне с рыжей вороной – уж конечно единственной на весь свет, тут сомневаться не приходилось, – а вовсе не в том, что Еся ей понравилась. Лесная ведьма разительно отличалась от суровых северян своей солнечной живостью. Казалось, она живет, играя, точно ребенок. И в то же время в ней чувствовалась древняя сила, что могла бы показаться опасной, принадлежи кому-нибудь более жестокому и властолюбивому.
Ингрид шла вслед за рыжей кошкой по запутанным лесным тропкам и вскоре поймала себя на том, что без своей проводницы давно бы сбилась с пути. Эта мысль не принесла ни страха, ни настороженности – им не оставило места теплое, спокойное доверие. Причины ему, казалось, не было, но чутье говорило: Еся не сделает зла, если только зла не замыслят против нее. И Ингрид доверилась себе – и ей.
***
Обычные кошки не умеют улыбаться. Но Есения улыбалась, пробираясь через лес, что давно стал ей домом. Ингрид была удивительной. Вся в коже и металле, иссеченном незнакомыми знаками, с диковинно заплетенными пепельными косами – должно быть, если расплести их, они укутают Ингрид светлым плащом… За суровым одеянием угадывался стройный стан, а за суровым ликом и скупыми словами – светлая душа. Темные души предназначения не ищут. Славы ищут, власти, богатства, вечной жизни на худой конец – но не предназначения. Предназначение – это что-то на языке бескорыстной веры в мир. И Есения чувствовала, что Ингрид умеет на нём говорить. Конечно, Есения не могла послать сон именно ей – ведьма и о существовании воительницы тогда не знала. Просто нашептала сну, чтоб явился он родной душе, да отпустила его на волю. А теперь вела эту родную душу в свой дом – ведьмин сон никогда не ошибается. Не сбрасывая кошачьего обличья, Есения игриво вспрыгнула на порог, обернулась на Ингрид и шмыгнула в дом, приглашающе махнув пушистым хвостом, ни мига не сомневаясь: воительница за нею последует. Есения дождалась, пока Ингрид войдет в дом, запрыгнула на лавку, уселась, обняв лапы хвостом, и выжидательно уставилась на гостью немигающим ведьмовским взором. Ингрид поколебалась лишь мгновение, прежде чем снять перевязь с мечом – знак уважения к дому новой знакомой и веры в чистоту ее намерений. Есения одобрительно мяукнула и вновь приглашающе махнула хвостом: садись, мол, рядом. Ингрид нерешительно опустилась на лавку рядом с кошкой. Вид у воительницы был озадаченный. – И как же с тобой говорить? – с любопытством спросила она. Есения снова довольно мяукнула и потерлась пушистым боком о ладонь гостьи. Ингрид выглядела ошарашенной, но руки не отдернула – даже осторожно почесала кошку за ухом. Есения счастливо заурчала – когда она перекидывалась в кошку, ей всегда особенно остро хотелось тепла и ласки. – Богиня, поверить не могу, что я творю… – размышляла вслух Ингрид, продолжая рассеянно гладить кошку. То ли считала, что в зверином обличье Есения ее не поймет, то ли, напротив, горячо мечтала быть понятой. – Чешу за ухом чужеземную ведьму… Может, тебе еще и пузико почесать? – саркастически спросила она. Есения согласно мурлыкнула и подставила пузико. Пришлось чесать. Так они сидели до самого заката. Ингрид иногда что-то говорила, Есения мяукала в ответ – согласно, заинтересованно или смешливо, смотря по ситуации. А потом Есения превратилась снова – обернулась человеком в тот самый момент, когда Ингрид, войдя во вкус, почесывала ее за ухом. Спустя мгновение ведьма сидела на лавке вплотную к воительнице и лукаво улыбалась. Пальцы Ингрид вместо кошачьего уха нашли буйные рыжие кудри, и она поспешила убрать руку. – Ну ты чего… – неловко пробормотала она. – Солнце уж село, – как ни в чём не бывало ответила Есения. – Давай-ка ужинать, а после спать. – А как же предназначение? – нахмурилась было Ингрид. – Утро вечера мудренее, – беспечно улыбнулась ведьма. – У тебя вид такой… – пробормотала, чуть смутившись, воительница. – Какой? – Есения невинно похлопала зелеными глазами. – Точь-в-точь как у кошки, налакавшейся сливок, – сказала Ингрид, слегка краснея и, кажется, уже жалея, что открыла рот. – Может, потому что я и есть кошка? – подмигнула ведьма. – Ты за этим превращалась? Кошкой вкуснее? – спросила воительница, и впервые Есения увидела ее улыбку – робкую, но такую же светлую, как ее душа. – Не только за этим, – не стала лгать ведьма. – Тебя испытывала. Поглядишь, как человек к кошке отнесется, и сразу видно, каков он собой. – И какова же я? – приподняла бровь Ингрид. – Светлая, – просто ответила Есения. – Скажешь тоже, – покачала головой воительница. – Скажу, – всё так же просто парировала ведьма. – Я тебе еще много чего скажу. Я же обещала говорить за двоих. – Ладно, – вздохнула Ингрид, видимо, решив, что Есению не переболтать. – Что у тебя, говоришь, на ужин? Есения лукаво улыбнулась: шалость удалась. Быть может, Ингрид суждено любить не одну только богиню.
