***
21 июня 2026 г., 10:43
Лучи раннего рассветного солнца проходили сквозь панорамные окна аэропорта, рисуя узоры на отполированной поверхности пола. Они бросали блики, что превращались в разномастных солнечных зайчиков, разбежавшихся по просторной зоне вылета. Сакуса любил – или, правильнее сказать, терпел, – эту часть перелётов больше, чем всё остальное: перед выходом на посадку обычно было уже не так многолюдно; расслабившись после регистрации, пассажиры лениво рассредотачивались по сидениям зала ожидания, оставляя достаточно пространства, чтобы дышать. Никаких лишних чемоданов, так и норовящих сбить тебя с дороги, никаких очередей, перекрывающих путь. Это, конечно, не было поводом снять маску или расслабиться по-настоящему, но теперь Сакуса мог хотя бы достать телефон и позволить себе отвлечься.
Легкое движение по экрану сняло блокировку, сменив стандартные однотонные обои другими. Эти, обычно скрытые от посторонних глаз, были настоящей живой фотографией: две пары кроссовок, стоящих друг напротив друга под теплым желтым светом уличного фонаря. Нос к носу, совсем не оставляя пустого пространства между. Сакуса не сам выбрал эти обои – Атсуму поставил их тем же вечером, когда была сделана фотография, пока Сакуса был в душе. Очередная маленькая выходка, на которую тогда можно было лишь раздраженно вздохнуть и закатить глаза. Но прошли месяцы, а фотография так и осталась на экране. Его рука ни разу не потянулась ее сменить. Даже мыслей таких не было – по правде говоря.
Открыв диалог с Атсуму – в том, что ему написал именно он, сомнений не было, – Сакуса ожидал увидеть пожелание хорошего перелета или напоминание о том, что его встретят; на худой конец он был готов смириться с очередной партией мемов, которые Атсуму терпеливо собирал всю ночь. Но вместо этого в сообщении было всего лишь три слова – «ты кое-что забыл» – и фотография. Сакуса нервно сглотнул.
Атсуму стоял в их спальне, совершенно обнаженный и бесстыдный в своей наготе; его литой силуэт отражался в зеркале. Том самом, в котором Сакуса обычно проверял, не помялась ли его одежда и не растрепались ли непослушные кудри. Том самом, что ещё хранило в себе куда более бесстыдные образы, чем обнаглевший самодовольный Атсуму с телефоном в руке. Глядя на экран, Сакуса никак не мог отстраниться от оживающих в голове воспоминаний.
В ту ночь, как раз перед его отъездом, блестящая поверхность зеркала отражала тепло ночных светильников и смятые простыни. Отражала то, как бледность кожи постепенно сменялась пунцовым румянцем и редкими проблесками пота. Зеркало впитало в себя заворожённый, жаждущий взгляд чёрных глаз, прикованных к отражению человека под ним, к их общему ритму, к следам, проступающим на коже от особенно безрассудных прикосновений. Зеркало сохранило расплавленные взгляды. Зеркало было свидетелем. И Атсуму это знал. Прекрасно знал, когда отправлял фотографию. Сакуса медленно вдохнул, отводя взгляд.
Тело Атсуму нравилось ему всегда. Сперва он видел в нем что-то до смешного близкое к тому совершенству, которое так привык искать во всем. Сила, выносливость, очевидный результат долгой и усердной работы – вот что привлекло его внимание в их первую встречу. Тогда это было скорее сдержанное, немое восхищение – что-то сродни профессиональному интересу к человеку, чьи движения хотелось разобрать до мелочей. С годами границы размылись, а то, что когда-то было вдохновением и мотивацией стремиться выше, стало чем-то гораздо – гораздо – более личным.
Время близилось к выходу на посадку, а Сакуса впервые по-настоящему растерялся. В каком кармане он оставил билет? Какой номер выхода был ему нужен? В какой город он, черт возьми, летел? Всё спуталось: числа, факты, да даже собственное имя, из-за этого маленького невинного шоу, которое устроил Атсуму. Не для публики, не для любопытных глаз случайно заглянувших в чужой телефон прохожих. Исключительно для Оми.
Отправляя фотографию, Атсуму точно знал, какая морщинка проляжет между бровями его жертвы, сколько выдохов он сделает, прежде чем в маске станет невыносимо дышать. Какой оттенок примут его щёки – от смущения? Едва ли.
Всё просто – время шло, теснота совместной жизни отпечатывалась узорами на их коже и поведении, а Сакуса… Сакуса, к своему стыду, так и не научился реагировать на Атсуму по-другому. Так и не смог воспринимать его как нечто обыденное, как просто человека рядом. Атсуму заставлял чувствовать – порой, беситься до желания укусить, порой утопать в нежности до спрятанного под ресницами взгляда. Неизменным был трепет. Явственный, ощутимый физически, где-то на грани тепла в грудной клетке и пресловутых бабочек внизу живота. В солнечном сплетении. А может, всё-таки и чуть левее.
Сакуса не запомнил, как именно оказался в самолёте. Интуитивно – протянуть билет, забрать, спрятать руки в карманы. Короткий взгляд за окно: на то, как железная громадина сливалась с монструозным тоннелем. Тоннель поглощал, но едва ли так буквально, как его собственные мысли, занятые дурацким Атсуму Мия. Глупо, но теперь Сакусе казалось, что он улавливает знакомый запах среди стерильного воздуха кабины самолёта. Ну, ничего. Он обязательно отомстит ему за эту наглость – нужно всего лишь переждать перелёт.
А Атсуму словно чувствовал. Телефон завибрировал снова, и сжимающие его тонкие пальцы заметно побледнели от рефлекторного напряжения. Сакуса огляделся по сторонам, прежде чем открыть диалог. Впрочем, остерегался он зря – в этот раз на экране было лишь несколько слов: Атсуму предупредил, что уже собирается ехать за ним в аэропорт. Сообщение невинное, практичное, и что-то внутри Сакусы вопило о том, что это лишь затишье перед бурей.
И нутро его не подвело – следом за угрожающим троеточием набираемого сообщения на экране появились две фотографии. И просьба, сквозящая провокацией – помочь определиться с нарядом на встречу. Сакуса почти что чертыхнулся вслух, почти что объявил всему самолёту то, каким невыносимым умеет быть Атсуму иногда. Даже чаще, чем иногда.
На первой фотографии придурок Мия был в мятой свободной футболке и совершенно обнажен ниже пояса. На второй – ровно наоборот. Получался выбор без выбора, самонадеянная наглость, но в этот раз Сакуса был готов подыграть.
«Мия, ты забыл одеться».
Ответ пришел моментально:
«В этом и был весь смысл, Оми. Что скажешь?»
Сакуса закрыл глаза на пару секунд. Палец скользнул по экрану.
«Не перекладывай решение на меня. И надень штаны, придурок».
Когда пилот объявил о подготовке ко взлёту, Сакуса цокнул языком и вынуждено перевёл телефон в авиарежим, так и не успев получить ответ. Его взгляд еще несколько мгновений был прикован к потухшему экрану, шестерёнки в голове работали с особенной силой. Моторы замурлыкали громче, самолёт начал ускоряться и неумолимо двигаться на взлёт. Шасси размывалось, сливаясь с зеленью деревьев, а затем и вовсе исчезло из поля зрения, сменившись синевой ясного утреннего неба.
***
В зоне прилёта многолюдно и некомфортно. Сакуса привык – он понимал, что это необходимая и неотъемлемая часть его передвижений по стране и миру, но привычка никогда не была равна смирению. Его руки спрятаны в карманы толстовки и вдобавок сжаты в кулаки, словно этот жест способен сделать его меньше и незаметней, как бы глупо это ни звучало с его-то ростом. Но даже в этой жужжащей толпе его взгляд без каких-либо усилий находит знакомую светлую макушку, а следом и самого Атсуму, который уже вовсю приветственно машет ему обеими руками, и делает это так активно, словно уверен, что у Сакусы вообще есть шанс его не заметить. Ага, как же. Чуть ускорив шаг и стараясь избежать столкновений с суетящимися людьми, он за несколько мгновений оказывается прямо перед Атсуму. Его глаза сияют неподдельным восторгом нашкодившего щенка, когда тот подается вперёд. — Оми! — несмотря на всю широту и намеренность жеста, Атсуму замирает, так и не схватив Сакусу, даже не притронувшись по-настоящему. — Я просил не называть меня так на людях, — сухо отвечает Сакуса, скептическим взглядом изучая Атсуму с головы до ног. — Ты в трусах? — Что? — Атсуму теряется искренне, словно это не он сам устроил шоу с переодеванием несколько часов назад. — А… ну. Хочешь проверить? — берет себя в руки быстро, перехватив почти упущенный мяч. — Мия. Взгляд Сакусы темнеет, стирая границу между радужкой и зрачком. Его высокая фигура делает шаг вперёд, нависая над Атсуму угрожающе, непредсказуемо. — Не говори, что я так сильно испортил тебе полёт, — Атсуму смеется, почти что не скрывая радости от того, что его выходка удалась. Сакуса молчит. Молчит намеренно, позволяя Атсуму вкусить свою победу. А затем, не отводя смоляных глаз, тянется ладонью и замирает на расстоянии призрачного прикосновения к чужой щеке. Жар от кожи ощущается дурманяще. — В эту игру могут играть двое, Мия. Глаза напротив загораются, в них едва ли можно заметить разочарование или замешательство – напротив, в появившихся искрах сокрыто что-то гораздо более сложное. Сакуса ощущает тень прикосновения к его замершей ладони, прежде чем Атсуму намеренным движением уклоняется от его руки и усмехается, гордо выпрямившись и сохранив то незначительное расстояние между их телами. — Мы на людях, забыл, Оми? — Ирония в голосе не прикрыта, улыбка на губах – опасна. Атсуму выпрямляется, оглядывается по сторонам, бегло осматривая безразличную толпу. Людям вокруг нет дела ни до них, ни до игр. Людям вокруг лишь бы забрать багаж и убраться поскорее домой. И в этом желании они солидарны. — Потерпи хотя бы до дома, — добавляет чуть тише и незаметно подбирается пальцами под рукав чужой толстовки, прикасаясь смазано, едва ощутимо. — Атсуму. — Протест неубедительный; пальцы предательски касаются чужой руки в ответ – намеренно. Прикосновение сокрыто за рукавами, за отсутствием настоящего расстояния между ними, за все ещё сдержанным – почти что хмурым – выражением лица Сакусы. Но скрытые за медицинской маской губы уже медленно растягиваются в почти что хищную улыбку. — Домой. — Домой.
