Глава 1. Tumultus (часть первая)
4 июля 2026 г., 18:01
Империя Тевинтер, Каринус, 9:45
Закат над Каринусом — безобразная лужа крови, которую кто-то выплескивает на облака — и теперь она всё стекает, стекает… красит в пронзительно-алый высокие башни и переулки, брусчатку мостовых, дома и склады. Из белого… Каринус быстро становится красным. — Не смей падать, мальчик! Держать! Рубеж! — гаркает Квинтилий в его острое ухо. Фульгуру кажется, что он вот сейчас — вот сейчас уже!.. — свалится от усталости. Свернется недостойно скулящим и плачущим клубком, выпустит посох из рук, закроет ладонями голову, крепко зажмурив глаза… и придет отупляюще-холодное безразличие; и станет уже все равно, убьют его или нет, а если убьют, то как: мечом или копьем?.. Или, быть может, до него дотянется молния саирабаза?.. Лучше бы молния. Так… быстрее всего. Падать нельзя. Если он упадет — больше не встанет. Не сможет сражаться — подведет отца и Квинтилия. Подведет целый город. — Идут! — По местам!.. — хрипло рвет глотку молодой капитан Сервий — один из отцовских приятелей по вечерним попойкам да играм в кости. — По местам, ленивые твари! Зададим рогатым ублюдкам! Магов вперед!.. На дальнем конце улицы из клубящегося черного дыма выступает серый рогатый строй. Ровный-ровный, как будто кто-то кладет перед их огромными ногами линейку и заставляет вышагивать точно по ней. На длинных клинках — в рост самого Фульгура — поблескивает темно-красное; лица закрыты, от строгого витаара ужасно рябит в глазах. До слез рябит: глупых, позорных и детских. Он чувствует, как жалобно гудит под ногами камень, отзываясь на эту мрачную тяжелую поступь; как стонет он под пятою захватчиков… Весь город стонет — с самого у́тра; колени у Фульгура подгибаются и дрожат. На ладонях — мозоли, кончики пальцев обожжены, руки скоро повиснут, как плети, но упрямым движеньем он упирается посохом в камни и дергает непослушное тело вверх. Недовольное лицо Квинтилия на миг разглаживается. — Вот так, мальчик. Надо стоять. Лириум еще есть? Пей. Пей сейчас же!.. Пальцы тянутся к поясной сумке. Они дрожат и долго — слишком долго!.. — не могут расстегнуть пуговицу. Спустя несколько мучительно-длинных мгновений наконец нашаривают пузырек. Последний. — Быстрее! Быстрее, демон тебя раздери, мальчишка!.. С учительского посоха уже срывается ревущее пламя, яркое, словно солнце. Фульгур жмурит глаза. Теряет драгоценное время. Он должен ударить следом. Немедленно!.. Так его учат; этого от него требуют!.. Лириум горький, пустой желудок сводит до рези, но он глотает зелье до последней капли — торопливо, как только может, — и бьет. Цепная молния: иссиня-белая, с лиловым окоемом, — пляшет по серым телам, жадно перескакивает с одного на другое. Кунари валятся наземь так же, как шли: отвратительно-ровными рядами, беззвучно; живые перешагивают мертвых с таким равнодушием, словно это не павшие их товарищи… а бревна, преградившие путь. Пахнет паленым. Пахнет премерзко. Кунари подходят ближе. Пускают в ход копья — солдаты падают с верхней кромки баррикад, как игрушечные. Игрушечными солдатиками хвастается Фульгуру младший легатский внук всего день или два назад: выставив их на плацу, он командует ими, как настоящими, визгливо подражает деду и грозит особо ленивым палками да плетьми. — Еще! Еще! — орет Квинтилий; меж его ладоней зреет-вспухает огненный шар. — Что я тебе постоянно твержу?! Перестань считать в небе драконов, мальчик! Бей!.. Он слушается и пускает вперед еще одну молнию, почти оглохнув от учительского крика, а может — от громкого взрыва где-то в порту. Значит, пушки на дредноутах все еще бьют. Пытаются сравнять с землею стены, превратить их в серую жалкую пыль… Тяжелое копье всего на ладонь промахивается мимо его горла. Не найдя себе жертвы, глухо ударяется о мостовую… и катится, катится, откинутое в сторону чьей-то сердитой ногой… — Донесение! — Раздается надрывное и отчаянное откуда-то сзади, с тех улиц, что пока еще не пожраны вездесущим пламенем. — Донесение! Где капитан? Капитан Сервий жив?! — Пока еще жив — не благодаря Создателю! Что такое?! — Легату Марону вспороли брюхо! Штаб разбежался, командовать некому! Кунари — везде!.. Капитан Кар просит магов, его когорта — в окружении на Площади Зазикеля! Я встретил по пути капитана Меркара, он обещал прорваться к нему! «Отец!» Он вцепляется обеими руками в локоть Квинтилия, забывая и про кунари, и про битву, и про то, что с учителем нужно вести себя почтительно — особенно на людях. «Пожалуйста!» — просит он беззвучно, одним только взглядом. — «Я должен быть с ним!» Квинтилий хмурит брови. Смотрит на рогатые трупы, догорающие на мостовой, переводит взгляд на раненых и убитых солдат, на самого Фульгура, на баррикады… и булькает сварливо, в привычной своей манере: — Я верно расслышал: капитан Кар просит магов? Будут ему маги. Тут их достаточно более чем. Шевелись, мальчик, до Площади Зазикеля отсюда весьма далеко!..***
— Держать! Рубеж! — Кричит Квинтилий прямо в ухо, а в следующий миг голова его, шлепнувшись о плечо Фульгура, уже катится по мостовой. Подпрыгивает на камнях, разбрызгивает во все стороны красное… и продолжает истошно кричать. — Держать! Рубеж! Может, это вовсе и не голова? Просто… большой похожий камень, зачарованный кем-то?.. Все быстрей и быстрее он катится вниз по главной улице к докам, к сверкающей морской глади… Только волны сейчас не сверкают, и солнца совсем никакого нет; Море Нокен — болотная вязкая зелень. Мутное варево, вскипающее темными пузырями. Высокие башни Каринуса, упирающиеся в бесконечное небо над его головой, стыдливо прячутся за бледно-серой дрожащею дымкой. Это Тень. Вокруг него — Тень; и здесь полным-полно голодных демонов. — Никогда не верь демонам, мальчик! — снова кричат оглушительно в ухо. Уже не учитель — огромный воин кунари с таким же огромным мечом. Издав недостойный, совершенно позорный визг, он нелепо шарахается в сторону. Цепляется ступней за чью-то руку, ногу или, может быть, еще одну голову, падает… целую вечность, кажется, падает!.. — Это… все не взаправду! Это всего лишь Тень!.. Игры демонов!.. Отстаньте! Отстаньте все от меня!.. Он не должен бояться Тени. Он боевой маг Империи, самый настоящий, его отправляют защищать город вместе со взрослыми! Его молнии поражают так много врагов!.. — Много, но недостаточно! — рычит еще один кунари — голосом отца. — Почему, почему ты не справился, бездарный мальчишка?! Нас теперь ждет трибунал! Из этой омерзительной дымки с неотвратимостью поднявшейся волны вновь выходит серый рогатый строй. Длинными копьями прижимает его к стене — кажется, это стена пекарни на злосчастной Площади Зазикеля, куда он каждое утро бегает за свежим хлебом для отца… но теперь — бежать некуда. Вот сейчас… вот сейчас он умрет. — Отец, пожалуйста, отец, я не хочу умирать!.. Фульгур просыпается с криком. С бешено колотящимся сердцем, гадким привкусом во рту, холодными руками и влажной от пота спиной. Убирает с лица спутанные черные волосы, пробует сесть на своей лежанке, выпрямиться, но что-то громоздкое и тяжелое на руках… не дает. Тянет вниз, к истоптанному грязному полу. Это что-то… звенит. Кандалы. Те, что запирают внутри его магию. Те, что делают его бесполезным и слабым: обыкновенным остроухим мальчишкою, коих в Каринусе — тысячи. Сон уходит совсем. Стертые до крови запястья ужасно зудят; сквозняк, пробравшийся за ворот рубашки, пересчитывает ему позвонки. Он вспоминает: важные люди, прибывшие сегодня днем из Минратоса, велят арестовать всех уцелевших в бойне офицеров. Отца, принимающего на себя командование после смерти легата Марона, объявляют мятежником. Первым преступником среди прочих; а после… обращают внимание на него. Берутся решать еще и его судьбу. Засовывают в клетку — как дикого зверя… или пойманного раба. Будь жив Квинтилий… Будь жив Квинтилий, все было бы иначе, но Квинтилий мертв: огромный кунарийский топор разрубает пополам его спину; все вокруг заливает алым. С того бесконечного дня… проходит месяц. Или, может быть, два, или все полновесные три… Неважно. Тот день, когда пал Каринус… он никогда не забудет.***
Важные господа из Минратоса отчего-то избирают местом судилища… внутренний двор. Не ставку командования, не казематы, мрачное подбрюшье крепости, — широкий, залитый солнцем двор. Все должны видеть. Все должны знать, что бывает, когда Империя недовольна своими детьми. Яркий солнечный свет заставляет Фульгура щуриться, как слепого, едва народившегося котенка, которого тащат топить. Он не сопротивляется, но шаги незнакомых солдат слишком широки, он не поспевает за ними. Вскоре за свою медлительность он получает подзатыльник, а затем — сердитый, болезненный тычок в спину. Полновесной латной перчаткой. Он самый настоящий боевой маг, он сражается против кунари наравне со взрослыми, но сейчас… сейчас он хочет только одного: сделаться маленьким и незаметным, как эльфийские рабы, которых полным-полно в городе и гарнизоне. Они скользят по улицам, словно безжизненные серые тени с потухшими глазами, и он повторяет их позу во всем: горбится, вжимает голову в плечи… Становится почти не отличим от них, а потом… вдруг резко одергивает себя. Он не раб. Он боевой маг Империи; его молнии несут смерть врагам Тевинтера!.. «Хороший солдат должен забыть, как бояться», — учит его отец; и, пусть Фульгур уже справляется со своим страхом… он все еще плохой солдат. Он не может остановить кунари. Не может убить их всех. Он подводит отца и Квинтилия: наставник расплачивается жизнью за его слабость. Целый город расплачивается. Он поднимает глаза лишь единожды: когда оказывается на дворе. Быстро-быстро вертит головой во все стороны: ищет отца. Других офицеров замечает сразу же: они… свободны, они яростно растирают запястья, меченые красноватыми полосами от кандалов; вид у них такой, будто сегодня по воле Создателя случается их второе рождение… Сердце сжимает робкая и глупая надежда: может, все закончится хорошо?.. Отец — в цепях. Почетным караулом при нем — незнакомые люди с мечами наголо. Словно бы он преступник. Дезертир. Предатель. Хочется вырваться. Подбежать, схватиться за тяжелый отцовский кулак, закрыть собою, выступая вперед. Крикнуть всем этим важным господам из Минратоса, что Тевинтеру никто не служит так же преданно, как капитан Харон Меркар… но кто послушает его?.. Его, которому всего двенадцать, который острыми ушами ничем не отличается от тех, в ошейниках, с городских улиц?.. Его решимость… исчезает со стремительностью морского змея-цетуса, скрывающегося в глубине. За длинным столом, который притаскивают из комнат покойного легата, устраиваются четверо. Начищенные до блеска доспехи, выбритые начисто лица, на которых орлесианскою маской застывает легкая брезгливость… и очень, очень холеные руки, словно никогда и не знавшие солдатской работы. Таких не бывает у воинов, даже у Фульгура не такие!.. Важные господа из Минратоса напоминают ему сразу четырех собравшихся в одном месте архонтов Гессарианов. Статуи, изображающие его, разбитые-изуродованные антаамом, все еще торчат над Площадью Зазикеля, как огромные кривые зубы, выдранные из чьей-то чудовищной пасти. Он разглядывает этих могущественных людей всего мгновение, а затем поспешно опускает взор. К отцу его не подводят, ставят на колени чуть в стороне, поодаль, но получается так, что отцовская тень накрывает Фульгура целиком: как магический барьер… или теплый шерстяной плащ. Его кутают в похожий несколько лет назад: после неудачной попытки закалить тщедушное эльфийское тельце в Море Нокен зимою. Квинтилий тогда ужасно бранится. Впервые — не на него. Лениво шелестят бумаги. Поскрипывают перья. Ветер треплет знамена, развешенные на стенах и башнях, гулко хлопает ими по белому камню. Господа переговариваются, ничуть не понижая голос, смеются над чем-то, что забавляет только их… словом, всячески делают вид, будто находятся на званом обеде, а не ведут трибунал. Фульгур с настороженной опаскою наблюдает за ними — в точности, как учит его отец. Тишина опускается на двор внезапно и резко. Падает, как топор палача — на шею приговоренного. Сидящий с правого края человек — самый молодой из них, получающий от Фульгура мысленное прозвание «Щеголь» — встает, небрежным пинком отодвигает от себя громоздкий стул. Обе ладони его упираются в столешницу, пережившую не только легата Марона, но, верно, еще его прадеда. Под белыми Щегольскими пальцами красноватый мебельный лак облезает и трескается сильнее, ветер стряхивает его мелкие чешуйки на землю. — Ну что ж. Остались только вы, капитан! — Голос Щеголя звучит с нарочитой веселостью, но темные глаза его холодны, они блестят в предвкушении жестокой забавы: точно у кошки, загнавшей в угол амбарную мышь. — Меркар, Меркар… — С каждым разом фамилия отца звучит все глуше и глуше, пока не превращается наконец в невнятный шепот: — Меркар… Небрежным движением Щеголь отбрасывает с точеного лба блестящий темный локон и выпрямляется во весь рост, расправив плечи. Он будто любуется сам собою, своим отражением в чужих глазах. Губы еще кривятся в широкой ухмылке, но цепкий взгляд уже обшаривает весь двор: все его многочисленные углы, всех собравшихся на нем людей… особенно долго останавливаясь на Фульгуре. Ему становится не по себе под этим взглядом. Наверное… именно так и смотрят те самые магистры, про которых твердит отец, когда недоволен им и грозится продать. — Что же нам с вами делать, капитан Меркар? Вы нарушили столько законов Империи, что я даже не знаю, с какого обвинения начать! — Начните… с главного, — бормочет Толстяк, нещадно потеющий по левую руку от Щеголя. Мелким и суетливым движением, совсем не ожидаемым от этого огромного оплывшего тела, он промакивает лоб измятым влажным платком, что размерами больше походит на полотенце. — Прошу, давайте закончим скорее и отбудем в столицу. Здесь отвратительно душно… и пахнет. Проходит месяц уже — да, точно, месяц!.. — но Каринус все еще пахнет гаатлоком. Трупами. Кровью, въевшейся между камней. Солнце спекает все это воедино, превращая в зловонную толстую корку; в иных местах она высотою по щиколотку… На сырном пироге, только-только вынутом из печи, тоже есть корка. При мысли о пище рот у него наполняется слюной, а живот издает бурчание, жалобное и тихое. В заточении ему ни разу не приносят еды: не положено, приказ этих важных столичных господ. Знакомые солдаты, несущие стражу в коридорах темницы, даже извиняются перед ним, неловко потирая шеи. Все знают, чей он сын. Все знают, что Каринус стоит до последнего человека, и Фульгур стоит вместе со взрослыми. Держит… рубеж. — Главное — это обвинение в измене! — лающим голосом рявкает Лысый с другого конца стола. — Сядьте, юноша, — бросает презрительно Щеголю, — мы полюбовались достаточно вашей… компетентностью в решении подобных вопросов. Магистр Павус, так кстати удалившийся по делам своего здешнего поместья, лишь парой слов развеял ваши аргументы в прах, и вместо предателей, отступивших со своих позиций, мы получили героев! Мучеников! — Он сердито машет рукой, показывая на освобожденных офицеров, сбившихся кучкой. Щеголь бледнеет и возвращается на место: лишь тень прежнего блистательного себя, пристыженный мальчишка, уличенный в чем-то недостойном. — К счастью, в наших руках все же остался один. Худший из них, на мой взгляд. Подстрекатель сего безобразного мятежа. Капитан Харон Меркар, вы обвиняетесь в государственной измене, — мрачно и торжественно возвещает Лысый, поднявшись на ноги. — Вы самовольно назначили себя командующим обороной. Вы приказали другим офицерам отвести их отряды из города. Вы сдали Каринус заклятым врагам Империи. Что вы можете сказать в свое оправдание? Отец молчит непривычно долго. Фульгур не видит его лица, но легко может вообразить себе, как оно становится все более и более жестким. Он чувствует страх за него… и вместе с тем — восхищение. Он знает: никаким господам из Минратоса не запугать опытного боевого офицера!.. — Мое оправдание? — хрипло переспрашивает отец и поднимает голову еще выше, с упрямством тряхнув своими цепями. — Что можете сказать в свое оправдание вы — те, кто оставляет Каринус со столь малочисленным гарнизоном, зная, что Сегерон — на противоположном конце пролива? — Какая наглость! — взвизгивает Толстяк и в сердцах швыряет свой несчастный платок на столешницу, прямо в груду разлетающихся бумаг. — Это прямое оскорбление военной коллегии! Я считаю, что за подобную дерзость этого человека следует казнить немедленно, без всяческих дальнейших разбирательств! — О, прошу. Прошу всех успокоиться. — Четвертый, до этого мгновения молчавший, скрещивает руки на груди. — Мы здесь для того, чтобы установить истину, и единственный, кто может помочь нам в этом непростом деле, — сейчас перед нами. Лично я считаю казнь капитана Меркара… недопустимым расточительством. Тевинтеру нужны верные люди. Люди, умеющие сражаться с кунари, а я вижу перед собой как раз подходящего человека. — Он сдал им город! — Очевидно, у капитана были на это причины, но вы не даете ему ни о чем рассказать. Думаете, Архонт удовлетворится нынешним отчетом?.. Конечно, легко повесить все на одного человека… а потом повесить и его самого… Говорите, капитан. Говорите — и помните: нам нужна истина. Немного помолчав, отец начинает. Описывает армаду дредноутов, прибывающих под стены Каринуса днем ранее, улицы, забитые насмерть перепуганными жителями. Все — от последнего раба до магистра — пытаются спастись, и осуждать тут не за что… Лишь единожды отцовский голос переполняется гневом: когда он говорит о Круге, о заносчивых магах, отказывающихся защищать город и предпочитающих убраться из него, покуда не полыхнуло. Самый подробный его рассказ — о пробитых гаатлоком стенах, о сложенных наспех баррикадах, о сомнительных линиях обороны, которые вычерчивает на картах сам легат Марон, собственноручно. «Он был дрянь человек… и бездарность, — выплевывает отец. — Получил копьем в брюхо — как новобранец, никогда не видавший копий. Ну, туда ему и дорога…» — Он был вашим командиром. — Щеголь со скучающим видом подпирает голову кулаком. — И он умер, защищая Каринус. — Значит, вся моя вина в том, что я еще жив? — невесело усмехается отец. Цепи на запястьях звенят, когда плечи его дергаются. — Ваша вина в том, что вы самовольно взяли на себя командование и отдали приказ отступать! — Сделать меня командиром — это общее решение: тех из нас, кто сумел прорваться к Площади Зазикеля на помощь капитану Кару. Он попал в окружение. Его когорту — почти всех — перебили. Вы ведь допрашивали остальных. Разве… не были они единодушны в своем рассказе? — Вы их подговорили! — сердито восклицает Лысый и кривит гладковыбритое лицо. Ему не по душе, что трибунал так затягивается. Он жаждет крови. Хоть чьей-нибудь. — Или подкупили! — вторит ему Толстяк, размахивая своим дурацким платком, как белым флагом капитуляции. — Чем?! — Отец смеется уже в голос. Конвойные дергаются, отходят на шаг и сразу же наставляют на него мечи, целясь в шею. — Вы хоть раз видели офицерское жалование? Держали в руках эту горстку монет?.. Я бы сказал, что слово «жалование» в гарнизоне Каринуса созвучно слову «жалкий», потому что так оно и есть. — Любопытно, — бормочет Четвертый. — В бумагах легата Марона суммы капитанских выплат… весьма существенны. — Я говорил: он был дрянь человек. Наверняка прикарманивал деньги, отправляемые из Минратоса. Но это не мое дело. Мое дело — война. — И с этим делом вы совершенно не справились! — настаивает Лысый. Каждое слово — как злобный лай. — Каринус! Один из древнейших, один из важнейших городов Империи! Оставлен рогатым варварам! — Я спасал тех, кого еще можно было спасти! Последних защитников города, стоявших насмерть за каждую улицу и каждый дом!.. Вам было бы спокойнее, если б в Каринусе вовсе не осталось солдат?.. Пожалуй, так оно и есть, ведь в этом случае… вам не пришлось бы проделывать столь утомительный путь из столицы, чтобы судить нас!.. Тишина, повисающая над внутренним двором, кажется Фульгуру живой. Осязаемой, почти зримой. Он осторожно поднимает глаза — и замечает сочувственные взгляды других офицеров, направленные на отца… а еще — взгляды простых солдат: тех, что были на рубеже капитана Сервия вместе с ним и Квинтилием, тех немногих, что уцелели на Площади Зазикеля… Они… предназначаются ему, но они — бессильны. Если трибунал не прислушается к Четвертому, если трое других настоят на казни… Он последует за отцом. Наверняка. И… все закончится. — Я услышал достаточно, — Четвертый откидывается на спинку стула. — Полагаю, все обвинения в адрес капитана Меркара… должны были сняты. Немедленно. — Но… — Немедленно, — повторяет он таким тоном, что даже Лысый, самый яростный из этих судей, захлопывает рот. Конвойный достает ключ, чтобы расковать отцовские руки, но Четвертый, сощурившись, качает головой, без слов приказывая остановиться. — Нет-нет, рано. С капитана снимаются лишь озвученные обвинения. Есть еще кое-что. И в этом деле мне хотелось бы разобраться с особенной тщательностью. Ваш эльф, капитан. Он ждет, что сейчас его подведут к столу, и важные господа из Минратоса начнут его разглядывать, но… ничего не происходит. На него обращают внимания не больше, чем на пустое место; словно он — как те эльфийские рабы, жалкие тени, скользящие по городу и гарнизону. Он, боевой маг Империи!.. — Расскажите трибуналу, откуда он у вас. — Голос Четвертого становится холодным и жестким. Настоящим его голосом. — Я подобрал его… лет пять назад. На руинах безымянной рыбацкой деревушки неподалеку отсюда. Кунарийский налет. — Разумеется, по доброте душевной и велению вашего огромного нежного сердца? — ехидничает Щеголь. Отец пропускает его слова мимо ушей. — Вы были свидетелем проявления его дара? — холодно продолжает Четвертый. — Я был свидетелем последствий. Два десятка рогатых трупов, столько же — мирных, и он — лежащий у самой воды. Оплавленные камни, вонь паленой кожи, запах отшумевшей грозы… Тела рассыпа́лись в прах, стоило их коснуться. — Да. Впечатляющее зрелище, — соглашается Четвертый. Он нисколько не впечатлен. — И вы решили, что сможете единолично справиться с такою силой? Сможете поставить ее… на службу вам? — На службу Империи, — почти рычит отец. — Я увидел в мальчике оружие против кунари. Создатель, да он уже и был им, только не осознавал этого. Валялся полумертвый… с этой… мерзкой молнией во все тело. — Как интересно! — оживляется Толстяк. — Я хотел бы взглянуть. Никто не возражает, господа?.. Господа не возражают. Четвертый подает знак, и солдаты, рывком подняв его на ноги, разрезают на нем рубашку. После — дергают ее вниз. На кандалах повисает бесполезная грязная тряпка. Ему… очень хочется оказаться не здесь. Где угодно: в своей каморке, в казематах; даже… на проклятой Площади Зазикеля во время осады!.. — только б не здесь. «Отец, пожалуйста, отец, скажи им!..» Отец не говорит ничего. Он… даже не оборачивается к нему. — Любопытно, любопытно, — бормочет Толстяк. — На удивление, шрам ничего не портит… Поверните-ка его спиной!.. Он знает, что на спине все куда хуже — со слов Квинтилия. Молния там — огромная и ветвистая, иногда… она взрывается болью, когда силы его — на пределе. — А вот здесь… и впрямь следовало бы свести… Какая мерзость!.. Разверните, разверните обратно, не могу на это смотреть!.. — Кто его учил? — продолжает допрос Четвертый. Рубашка так и болтается на кандалах, словно два крыла, вырванных из его спины. Порывистый ветер безжалостно треплет ее, и Фульгуру становится зябко, но хороший солдат обучен терпеть. Если он будет хорошим… отец ведь его не отдаст?.. — Наш отрядный маг из лаэтан. Его звали Квинтилий. Он погиб во время осады. Огромный топор вонзается наставнику между лопаток, огненный шар рассыпается бесполезными искрами. Красное на красном. Красное везде. Он истошно кричит, а может… это кричит Квинтилий, захлебываясь кровью… Может, оба они кричат, срывая понапрасну голос… — Значит, вы были в сговоре с этим человеком? — Если вам так угодно — да. Я убедил его взяться за обучение мальчика — конечно, втайне от легата. Поверьте, я прекрасно осознаю, что необученный маг — это угроза, а не действенное оружие. Днем мальчик исполнял положенные ему обязанности, поздним вечером и ранним утром — обучался. — Где именно? — Неподалеку от города есть эльфийские руины. — Так вы возвратили его к корням!.. — смеется Щеголь. — Во всех смыслах!.. Забавно, забавно… Фульгуру совсем не забавно. Ему холодно… и очень, очень страшно. — Как же вы убедили этого… Квинта? — мрачно интересуется Лысый. «Его звали Квинтилий! Он умер за то, чтобы вы в своем Минратосе продолжили жить как ни в чем не бывало!..» — Я надавил на него. — В отцовском голосе отчетливо слышно довольство. — Хороший командир всегда знает, кто находится у него в подчинении и что за прошлое у этих людей. — О, так все же бравый капитан Меркар не гнушается шантажом! — Щеголь едва не хлопает в ладоши от восторга. Губы его расползаются в широкой открытой улыбке: так своей добыче улыбается голодный цетус, распахивая пасть. — Как неожиданно! И, разумеется, вы пошли на этот отчаянный шаг исключительно ради благоденствия Империи? Никаких корыстных помыслов? Никаких личных интересов? Все во благо Тевинтера?.. — Именно так, — мрачно подтверждает отец. — Он поразительный, да? — Щеголь пытается переглянуться с Четвертым через Толстяка, но выходит нелепо и скверно. — Не превращайте заседание трибунала в балаган, юноша, — цедит Лысый с другого конца стола. — Вы здесь только потому, что за вас попросили. — Вы смеете обвинять меня?! Меня, который… — Господа, господа, — Четвертый призывает обоих к порядку миролюбивым и вкрадчивым тоном, от которого у Фульгура бегут мурашки по голым плечам: — Капитану Меркару заданы еще не все вопросы. — И какие же остались? — ворчит недовольно Толстяк. — На мой вкус… уф… прошу прощения, на мой взгляд — в этом деле все предельно ясно. С вашего позволения, я бы настаивал… на изъятии у капитана Меркара этого… эльфа. Согласно закону, сопорати не могут владеть рабами с магическими способностями. — Он раб? В самом деле? Как любопытно!.. Я вот слышал другое. Совершенно… невообразимое, надо сказать, — щурится Щеголь и весело постукивает ногтями правой руки по столу. Всем своим видом он изображает человека, которому ведома какая-то страшная-страшная тайна… и который больше никак, ни за что на свете не может держать ее в себе — настолько велико желание поделиться. — Допрошенные офицеры — все как один!.. — твердят, что мальчишка — ваш приемный сын, капитан. Это правда? Вы усыновили эльфа? Вы усыновили эльфа и дали ему свою фамилию? Или же… причина в другом? Расскажите трибуналу, почему он носит вашу фамилию. На мгновение отцовская спина каменеет. Ни важные господа из Минратоса, ни солдаты, ни офицеры — никто этого не замечает, потому что никто не знает капитана Харона Меркара так, как знает его Фульгур. А Фульгуру — страшно. Соленый ветер, вновь пришедший с Моря Нокен, треплет обрывки его безвинно растерзанной рубашки, путает волосы, мешает смотреть, гремит цепями на его руках… Фульгуру страшно. Не так, как на Площади Зазикеля, полной трупов и наступающих бездушными волнами кунари; не так, как в кошмарах, порожденных Тенью и собственной памятью… Это — иной страх. Такой же сильный, забирающийся под кожу, заставляющий сжиматься все его существо… но все же иной: словно какая-то часть него… уже знает: случится непоправимое. Прямо сейчас. Это странное чувство не успевает оформиться в нем до конца, превратиться в законченную мысль: отец отвечает на вопрос трибунала. Отвечает невнятно и тихо; ветер подхватывает его слова и швыряет о крепостные стены, разбивая вдребезги каждый звук. — Мы не расслышали, капитан, — холодно произносит Четвертый и требует: — Громче! — Неужели вы боитесь? — Глаза у Щеголя вновь сверкают жестокой радостью: будто он ловит отца на чем-то неблаговидном, позорном для боевого офицера. — Вы ведь славитесь бесстрашием, Меркар. Все, кто находится здесь, подтвердят. Ну же. Объявите громко и четко: так, как привыкли командовать своими людьми. — Перед вами лежит достаточно документов, — с глухою яростью рычит отец. — Вам все известно и без моих слов!.. — Скажите! — приказывает Лысый. — Трибунал… вынужден настаивать!.. — сопит Толстяк, а потом чуть ли не взвизгивает: — Отвечайте!.. Мальчик носит вашу фамилию, потому что!.. — Потому что он моя собственность. Мгновение ничего не происходит. Фульгуру кажется: он оглох. Отец продолжает говорить, но теперь слова его кажутся далекими и невнятными; он разбирает едва ли половину: — Когда я нашел его… выправил документы. Единственный способ… узаконить… Этот эльф принадлежит семье Меркар. Вот почему… фамилия. «Моя собственность». Не сын. Собственность. «Это… неправда!..» Грудь стискивает так, что он едва способен дышать. Жар приливает к лицу, мелкая дрожь поселяется в пальцах. «Он… говорит так нарочно! — убеждает самого себя Фульгур. — Нарочно, чтобы… защитить!..» Вот сейчас отец повернет к нему голову. Посмотрит обыкновенным своим взглядом: сурово, но с теплотой — колючей, почти незаметной. Может быть, он даже скажет, что гордится им, ведь Фульгур так старается, держит вверенные рубежи до последнего: кончаются силы, кончается лириум, но он стоит; молнии бьют меж уродливых витых рогов, выжигают глаза и сердца, несут смерть врагам Империи… Отец молчит… и глядеть на него не хочет. Надежда, вспыхнувшая было в душе его… гаснет: так перед самым рассветом с неба исчезает последняя звезда. Значит… он такой же, как и те, другие эльфы. Те, кто ходит в ошейниках, те, кого продают и покупают на широких помостах Портового Рынка; те, кто заживо гниет в клетках, подвешенных на солнцепеке, кто болтается в петлях уже мертвый, с выжженными клеймами на землистых щеках… Собственность. «Не будешь стараться — я тебя продам». Теперь он знает: это — не пустые слова. Не злая шутка: отец не умеет шутить, он серьезен всегда. Небо, высокое и выцветшее до бледно-голубого, стол, толпа во дворе, отцовская тень, по-прежнему накрывающая его целиком, — все это сливается воедино, превращается в пестрое, расплывающееся в глазах пятно. На грязно-белой каменной плитке появляется маленькая темная клякса. Потом — еще одна и еще; глаза его становятся горячими и сухими — будто он долго смотрит на свечку, вплотную приблизив к огню лицо. Он не сразу понимает, что это слезы. Позорные, детские; слезы, рожденные из его слабости… и страха. Хороший солдат не боится. Не плачет; не скулит, как побитый звереныш!.. Только он не солдат. Он раб. «Моя собственность». Всей его гордости достает лишь на то, чтобы зубы и кулаки держать стиснутыми. Слезы все текут и текут, разбиваются возле самых ног его, расчерчивают щеки влажными дорожками, а тишина во дворе стоит мертвая. Даже ветер стихает: он больше не забавляется с флагами, не свистит в трещинах, не путает ему волосы… Смех вспарывает эту тишину, как нож торговца рыбой — блестящую чешуйчатую тушку. — Ваше оружие плачет, капитан. Вы что, в самом деле никогда не говорили ему?.. Отец молчит. Щеголь распаляется все больше, в словах его — столько ехидства, что кажется: оно вот-вот закапает ядом с его тонких губ, изогнутых в полуулыбке: — Значит, все это время — сколько там он у вас?.. — эльфеныш считал себя вашим сыном? Верил в сказочку про благородного воина, пожалевшего сироту? Созда-атель, Меркар, да вы чудовище. — Не вижу смысла затягивать дальнейшее разбирательство, — хмуро перебивает его Лысый, скривившись. — По закону капитан Меркар не имеет права распоряжаться этим рабом. Имущество подлежит немедленному изъятию в пользу государства. — Верно, верно. — У Толстяка премерзко трясутся подбородки, когда он согласно кивает. — Прошу передать мальчика мне, господа. Как одному из достойнейших представителей государства. — Мы все здесь представители, — шипит разбуженной змеею Щеголь. Ядовитая полуулыбка обращается в злобный оскал. — Спешу напомнить: все было решено еще до отплытия из Минратоса, и все согласились с тем, что эльф отойдет мне. Вы — тоже. — Тогда я не видел его вживую!.. — Мне казалось, вы не испытываете недостатка… в красивых маленьких игрушках… — Господа, господа! — Четвертый пытается урезонить их, но Щеголь и Толстяк настолько увлечены спором, что не слышат его. Рабов в Каринусе продают на широких помостах Портового Рынка. Не посреди гарнизона. Не так. Он хочет, чтобы отец сказал этим людям хоть что-нибудь. Заставил заткнуться или сбросил бы свои цепи, отобрал у конвойного меч… Сказал хоть что-то ему. Грубые пальцы вплетаются в волосы, дергают пряди, принуждая его запрокинуть голову. — Вот! Вот, поглядите! Какая правильность черт! Какая воля, какое упрямство — даже в столь юном возрасте! Сколько ему?.. Всего двенадцать, кажется?.. Перед нами — превосходнейший образец, господа. Ожившая фреска времен Арлатана!.. — Как вы смеете говорить о его красоте?! Вы ведь сами назвали мальчишку мерзостью! Или вас подводит память?.. — Я назвал мерзостью шрам на его спине, а не его самого, напыщенный вы болван! Думаете, ваша родословная позволяет вам все?.. — А вам — ваши деньги? — Господа!.. — Это ценнейшее приобретение для… моей домашней труппы!.. — С неимоверным усилием Толстяк поднимается со стула. Подобно горе нависает над Щеголем. — Мальчик послушен. Обучен быть верным хозяину. И внешность, внешность!.. Клянусь, он сможет изобразить любого из древних эльфийских богов, когда вырастет. Правильный свет и одежда… сотворят из него самого Эльгарнана! — Ваш театр — просто пустышка. Все в Минратосе знают, для каких целей вы его держите. Не притворяйтесь ценителем, вам совсем не идет. — Сядьте немедленно и не позорьтесь, вы оба! — рявкает Лысый. — Мы были отправлены в Каринус с единственной целью: установить истину! — Истина уже установлена. Разве нет? — весело интересуется Щеголь. — Капитан Харон Меркар собственнолично признался в том, что нарушил закон. Его имущество подлежит изъятию. Это ни у кого не вызывает вопросов, надеюсь?.. Однако кое-кто… не чтит предварительные договоренности и устраивает спектакль на публику — в точности, как актеры его домашнего театра. В обоих случаях… выходит страшная безвкусица. — Следите за языком, юноша!.. С вашим отцом и тестем меня связывают долгие годы искренней дружбы; будьте покойны: я слово в слово передам им все, что вы наговорили!.. Капитан, — Толстяк вдруг поворачивается к отцу, — сколько вы хотите за мальчика? Назовите цену! Я в состоянии заплатить любую сумму! Отец молчит. — Прошу, не стесняйтесь. — Губы Толстяка расходятся в слащавой, почти заискивающей улыбке. — Ваш эльф поистине… редкая находка… Драгоценность, чье великолепие… взаправду может ослепить. Ну? Сколько вы хотите? Тысячу золотых? Пять тысяч? Я готов отдать даже десять ради такого экземпляра!.. «Пожалуйста, не отдавай меня им!..» — Я дам двадцать! — яростно восклицает Щеголь и ударяет кулаком по столу. — Двадцать тысяч золотых, если он будет моим. И еще — я добьюсь для вас легатского чина. — Двадцать пять тысяч! — Готовьтесь продать свой вшивый театр, поместье и виноградники, потому что я не отступлюсь. Пятьдесят тысяч золотых за мальчишку. Пятьдесят тысяч. Чин легата. Место при штабе императора. Толстяк не находится, что ответить. Такую ставку… ничем не перебить. Он открывает и закрывает рот, как вытащенная из воды огромная рыбина; мясистые губы беззвучно шлепают друг о друга. Вид у него больше не внушительный и не грозный: Толстяк становится похож на большого ребенка, у которого крадут любимую игрушку прямо из-под носа. — Вы закончили? — мрачно спрашивает отец и поднимает голову. Цепи на запястьях его звенят, когда он расправляет плечи. — Вы чем-то недовольны, капитан? — интересуется Четвертый, умолкнувший на время этих безобразных торгов. — В вашем нынешнем положении… опасно быть недовольным. — Недоволен? Я? Отнюдь. Мне даже весело. — Он скрещивает руки на груди — насколько это возможно, расставляет пошире ноги. — Очень весело. — Объяснитесь. — Четвертый слегка склоняет голову набок и щурит глаза. Как будто… знает уже, что ответит ему отец. — Минратос отправляет сюда благороднейших. Лучших людей Империи, чтобы судить нас, а я вот что-то благородных за этим столом не наблюдаю. — Осторожнее со словами, капитан, — предупреждает Четвертый: — Ваши прямота и преданное служение Тевинтеру мне нравятся, но будьте осторожны… Отец не слушает. Он направляется прямо к столу коллегии; успевает даже сделать несколько широких шагов, пока в грудь ему не упирается острие меча. — Кунари строят дредноуты. Кунари готовят солдат. Я говорил с разведчиками, вернувшимися с Сегерона: нынешний Аришок — ветеран Пятого Мора, воевать он умеет… — И какое же отношение к предмету нашего обсуждения… — Самое прямое! — рявкает отец. Толстяк от неожиданности вжимает голову в плечи, а у Фульгура… вновь загорается в сердце тоненький огонек надежды. — Каринус — это только начало! — Каринус — досадное происшествие… — Тысячи погибших — досадное происшествие?! Город, который пришлось оставить, чтобы сохранить армию — досадное происшествие?! Вот как вы все это назовете, когда вернетесь в столицу?! Фульгур осторожно поднимает голову и видит, как расправляются плечи у солдат и офицеров. Отец идет в самое настоящее наступление на важных господ из Минратоса, и в гневе своем… он и вправду больше похож на архонта Гессариана, чем эти четверо вместе взятые. — Осторожнее, Меркар. Мы можем повторно обвинить вас в государственной измене… — Обвиняйте. А я снова скажу вам то, что уже говорил, и вам придется засунуть свои высокородные языки в свои высокородные задницы. По нестройным рядам уцелевшего гарнизона прокатываются смешки. — Кунари куют мечи. Строят планы. Жгут наши прибрежные города и деревни. Думаете, все это просто так? Вялая перебранка двух старых врагов?.. Нет. О, нет. Они проверяют, как далеко сумеют продвинуться в глубь нашей земли, не встретив сопротивления, а вы, вместо того чтобы готовить армию к большой войне… торгуетесь за остроухого мальчишку. Всерьез решаете, на каком члене он будет смотреться лучше. Назначаете цену его внешности, не оценивая суть. — Вы забываетесь! — Забываетесь как раз вы. Перед вами — не актеришка из домашнего театра. Не постельная игрушка и даже не покорный мальчик-слуга. Это, демон вас р-раздери, обученный боевой маг, и в свои двенадцать он убил больше кунари, чем вы когда-либо видели за всю свою жизнь. Фульгуру вновь хочется заплакать. Отец… впервые хвалит его. Отец наконец-то хвалит его! Перед всеми!.. Но… можно ли теперь называть этого человека отцом, как и прежде? Или… отныне существует только хозяин?.. — Вы замолчите. Или… — Или что? Прикажете меня казнить? Не вы ли, господин, — бесстрашно обращается отец к Четвертому, — еще в начале этого… судилища обозначили, что моя смерть — ужасное расточительство? Что Империя нуждается в таких людях, как я — тех, кто умеет сражаться с кунари? — Это верно. Однако ваша риторика… — К демонам риторику! — Цепи на отцовских руках натягиваются. — К демонам изящные словеса и прочую столичную ерунду! Мое дело — война. Тактика. Жизни вверенных мне людей. А людей в Каринусе — нет! На какое-то время он замолкает, переводя дух. Грудь тяжело вздымается: как после долгого кровавого боя или быстрого марша. Во дворе становится тихо: лишь ветер приходит, соленый и робкий; прячется в шуршащих бумагах. Скрипят ремни и хлопают флаги, слышится чей-то надсадный лающий кашель из задних рядов… да негромко стучат костыли по камням. Калекам непросто стоять. — В армии служат только свободные, — продолжает отец. Уже не так громко, с заметной хрипотцой и усталостью: — Только сопорати. Рекрутов набирают по всей округе. Скажите: вы хоть раз пытались превратить бывшего виноградаря в пристойного солдата, который не сдохнет в первой же стычке?.. Или, может, вам удалось проделать это с рыбаком? Писцом из мелкой конторы, напуганным до трясучки? Думаете, довольно вручить таким людям меч, сказать что-нибудь дурацко-возвышенное про жертву во имя Империи — и они ни в коем разе не побегут, заслышав кунарийский клич?.. Вы говорите: вас отправили сюда за правдой. Ну, так слушайте правду: людей не хватает. Обученных людей — единицы. Сражаться — некому. — Отчеты легата… — Отчетами дохлого легата Марона вы можете только подтереться! Неужели вы еще не поняли?.. Отец качает головой… и опускает в бессилии гордые плечи. Он кажется разочарованным. Усталым, постаревшим сразу на десяток лет. Фульгуру… становится невыносимо жаль его. — Мне бы вот таких, как он… пятьдесят. — Скованные руки впервые указывают на него. Отец поворачивается; взгляд его, выраженье лица — нечитаемы. — Пятьдесят. Полсотни всего — и кунари не взяли бы стены. Важные господа из Минратоса делаются похожими на истуканов древнего бога Думата. Над Морем Нокен, над Каринусом, над белыми стенами, по-прежнему изуродованными гаатлоком, воцаряется полный штиль. — Полсотни всего, — шепотом повторяет отец, но в тишине, опустившейся на двор, этот шепот отчетливо слышен. Потом… в голос его возвращается сила. Он становится громче, он крепнет, он звенит подобно колоколу, призывающему гарнизон на построение: — Только эльфы для вас — рабы. Даже маги. Живые игрушки, которые годятся лишь для мягких постелей, театров и алтарей. Щеголь издает невнятный, булькающий смешок: — Магистр Павус отбыл из крепости довольно давно, однако его безумие, кажется, отравило здесь воздух… За неимением веера, он машет растопыренной ладонью себе в лицо. Четвертый и Лысый бросают на него такие взгляды, что улыбка медленно сползает с Щегольских губ… и более не возвращается. — Довольно. — Поднявшись на ноги, Четвертый упирает ладони в столешницу и подается вперед. — Мы услышали достаточно. Коллегия готова огласить свое решение. — Ваше решение, — сопит с недовольством Толстяк и вновь принимается мусолить в пальцах несчастный измятый платок. — Не следует ли нам сперва… все обсудить в ином месте, за закрытыми дверями?.. Ставка командования вполне подойдет. — С капитана Харона Меркара полностью снимаются все обвинения в измене, — чеканит Четвертый. Недовольный рот Лысого кривится, как в судороге. — Его действия… в сложившейся ситуации признаются отвечающими интересам Империи. Что же до его… собственности… — Владение капитаном этой собственностью нарушает закон, — подсказывает Лысый. — Да. Конкретно в этом случае… установлено нарушение закона, — Четвертый внезапно соглашается с ним, а Щеголь и Толстяк взволнованно переглядываются. Они по-прежнему готовы вцепиться друг другу в глотки — из-за него. Холодная капля пота скатывается по спине, исчезает за кромкой штанов. Вот сейчас… сейчас его передадут кому-то из них!.. — Однако… нарушение закона хорошо проявило себя при защите Каринуса. Совершенно очевидно, что этот раб вышколен, должным образом обучен магическому искусству… и не одержим. Так же очевидно, что он предан своему господину, и смена владельца… может дурно отразиться на его способностях. Вы хотели вырастить оружие, капитан, — прибавляет Четвертый чуть мягче: — Что же, у вас получилось. Мальчик остается неотчуждаемой собственностью семьи Меркар. Благодарю вас за службу. Я… позабочусь о том, чтобы до Архонта все же донесли истинное положение дел на границах. Заседание трибунала объявляется закрытым. Капитана и его эльфа — расковать. Безмолвные тени рабов подступают к столу. Они собирают бумаги, чернильницы, перья; двое крепких мужчин в золоченых ошейниках вызволяют Толстяка из его кресла. Четвертому с низким поклоном подносят трость: этот величественный человек… оказывается калекой. Первым освобождают отца. Едва браслеты кандалов размыкаются на его запястьях, он начинает растирать их — с яростью. Пальцы сухо похрустывают: с таким же или похожим звуком боевые псы обыкновенно разгрызают кости. Потом… наступает очередь Фульгура. Конвойный, молодой безусый парень, долго не может попасть ключом в замочную скважину. Он бранится, грубо дергает на себя его руки… Больно!.. — Ну-ну, не хмурь бровки, — насмешливо приказывает ему остановившийся рядом Щеголь. Он взаправду высокий и стройный, точеный весь, как изящная статуя; от него приятно пахнет дорогим вином и сладкими благовониями… только в глазах — презренье и холод. — Таким хорошеньким маленьким вещичкам нельзя хмуриться: легко испортить лицо и растерять красоту. Красота и юность — единственное, что определяет твою ценность, мальчик, но и юность, и красота — скоротечны. Помни об этом. Холеные пальцы приподнимают его подбородок и с притворною лаской оглаживают щеку. Он не может уйти от этого липкого прикосновения, не может дернуться в сторону — и потому лишь в смущении опускает глаза. Рыбешка, замершая перед голодным цетусом. — Может быть, капитан еще передумает… все же, пятьдесят тысяч!.. — Щеголь больше не касается его, но и не уходит. — Хотя… наверное, ты рано или поздно перейдешь к кому-то… более сговорчивому: на границе ведь так опасно и неспокойно!.. Фульгур ни разу не задумывается о том, что случится с ним, если отец умрет. Нет. Не «если». «Когда». Мысль пугает до дрожи. — Дай-ка сюда, солдат, — раздается хриплый голос над головой. Отец. Или господин? Как теперь… правильно?.. — Вы там в своих столицах — все такие, с кривыми пальцами? Отец разворачивает его лицом к себе, крепко ухватив за плечо. Попадает в замочную скважину с первого раза. С жалобным звоном спавшие цепи ударяются о пыльные камни двора. Поверх летит изрезанная рубашка: больше ее ничего не держит. Он чувствует, как возвращается магия: мир вокруг становится чуть ярче, чуть громче; тени — чуть глубже. Как будто… он просыпается после долгого-долгого сна, и в тело наконец приходит прежняя легкость. Кончики пальцев привычно покалывает: молнии снова подвластны ему. Если он захочет… Если он захочет — Щеголь рухнет к его ногам. Слепой и беспомощный, он будет корчиться в судорогах, а потом, потом… затихнет совсем. Отчего-то Фульгур уверен: этот человек не умрет с тем же молчаливым достоинством, с каким погибали кунари. Этим странным и страшным мыслям не дает прорасти в нем отец: — Идем. Хороший солдат всегда подчиняется своему командиру. Покорный раб — своему хозяину. Послушный сын… Фульгур — все они вместе взятые… и при этом — никто из них. Он торопливо подбирает рубашку, бережно прижимает ее к груди, как единственную свою драгоценность, — и бежит за отцом.
