Предсказуемость

Макс выходит из здания со свидетельством о прекращении брака. Впереди суды за время с девочками. Виски пульсируют и что то тянет у переносицы, заставляя глаза болеть. Звенящая пустота внутри только усиливает это чувство. Кто он теперь? Понятно, что гонщик, миллионер, отец и отчим, а дальше за этими ролями – чего ему на самом деле хочется, кто или что ему нравится? Макса всю жизнь никто не спрашивал. В его отношениях его тоже никто ни о чем не спрашивал. Ты вчерашним подростком видишь как нравишься взрослой женщине, как спустя несколько лет она бросает партнера, и ты каким-то образом оказываешься в отношениях. Вроде бы уже можешь делать выбор, но ты просто беспомощно барахтаешься в течении огромной реки. Спустя годы тирании в семье – каким образом ты научился бы этот выбор делать? Особо возраст и самостоятельность эту проблему не решали. Рядом с ней тебя не бьют и не обвиняют в любой ошибке. Значит рядом вполне безопасно. Просто не спрашивают ни о чем, ставят перед фактом, что вы вместе, что нужно сделать фото, что вы женитесь, что будет ребенок, куда вы едете и что делаете. У тебя не болят ребра от ударов. Этого достаточно, чтобы согласиться и чувствовать себя просто нормально. Чувствуешь ли ты себя полноценным все то время – хороший вопрос. На гонках полного контроля тоже нету. Но там есть разрядка. И ты хищно вцепляешься в единственную возможность где-то выпускать своих демонов. Ты сделан из боли. Здесь есть возможность превратить ее в топливо. Пустота хоть и временная после гонок нравилась Максу. А сейчас пустота причиняет еще больше неприятных ощущений. Кажется, внутри нет скелета, органов, мышц и сознания. Только маленькая башенка из неосторожно по-детски собранных кубиков – решение, принятое на внутренний вопрос "а что я чувствую сейчас?" Он ушел не из-за скандала или выходки. Просто в тихом нервном срыве на балконе Ферстаппен понял, что в этой красивой картинке он годами все равно не чувствовал себя человеком. И где то болезненно в подсознании понимал – если он скажет, его не услышат. Долгая сцена разговора с глупыми отмашками и придуманными причинами почему люди уходят. Потом крики. Наверняка ей тоже больно. Но, скорее всего, иначе. Слезы детей. После каждой гонки и брифинга он старался бежать к своим девочкам. Макс дал себе обещание, что не перестанет быть отцом, ни для Лили, ни для Пи, которую он любит как родную. Ферстаппен видел, как дети закрываются. Уже бывшую жену он в этом не винил. Он сам не знает как бы он себя чувствовал на месте малышек. На нем бы скорей всего просто сорвались, и он предпочел бы запихнуть поглубже все, о чем мог в тот момент подумать. Со своими детьми он так не поступит. Впереди куча разбирательств, разделов и дальше по списку. На один номер тебе звонят менеджера и начальство, на второй личный юрист. Голова разрывается. И вот сейчас он один стоит у здания суда и щурится от резких лучей солнца. Неуместно яркий день. За время до момента официального развода ни одна симпатия не склеилась. Макс особо не скрывал от самого себя, что ему нравятся и женщины, и мужчины. Только было вечное "не то". Наконец ты ощущаешь вкус свободно озвучивать свои намерения и желания. Но внутри себя они ощущались какими-то куцыми и пластиковыми. Как будто ты все это выжимаешь из себя, чтобы добрать недостающего, почувствовать себя уверенным и уместным. Иногда макс перестает чувствовать себя искусственным. Это "иногда" передвигается по паддоку в брендированной одежде серебряных стрел. *** Высокий мужчина в форменной рубашке Мерседес с закатанными рукавами сосредоточенно раздавал указания. Эти правки к сжатию в двигателе вообще не добавляют повода для расслабления, инженеры загружены вдвое. В дверном проеме мелькает фигура в кепке Редбулл и синих джинсах. Не скини уже который раз. Только зачем Торгер это подмечает непоятно. Парень из команды конкруентов из раза в раз все более нервный и дерганый. Макс сжимает в пальцах папку с какими-то документами. – Тото, я извиняюсь, что отвлекаю. Есть ряд вопросов по сотрудничеству в GT3, дотыкал инженеров, чтобы расписали все. Хотел, чтобы бы вы ознакомились. И, если получится, – Макс заминается, – обсудить это где то между завалами и гонками. Держите, – гонщик протягивает папку. Его слова звучат очень скучено и смято, движения резкие, будто он либо не спал несколько дней, либо его сбивает что то с концентрации. Тото подмечает и это. Вообще в последнее время он за Максом слишком много замечает. Запоминает повадки и дольше проводит взглядом. Их общение вне конкуреции в Формуле всегда было более приятным и легким, местами менее формальным. Возможно это просто результат времени. Да и от новостей о разводе Макса не скроешься, волей неволей будешь думать и сопоставлять что то. Да, наверное это все просто стечение обстоятельств. – Не совсем вовремя, Макс, но я постараюсь. Признаться честно, я не обещаю тебе что будет быстро, но не буду откладывать в долгий ящик. – Мне главное донести, что есть что обсудить. Там вроде все идет своим чередом, хоть где то все стабильно, – гонщик давит нервный смешок, но сохраняет общий собранный вид. – Хотя стой, вылови меня где-то после Гран-При. Я буду с пилотами после до победного, мне будет нормально задержаться. Заодно обрисуешь все по ходу, лучше в голове отложится. Я надеюсь успеем до комендантского часа, – у Тото все смешалось в голове, будто после этого не будет спонсорских вечеринок и прочих мероприятий с празднованием, – Если нет, то придумаем что-то. Голос исполнительного директора Мерседес тоже звучал немного рвано. Вольффу вообще было не нормально задерживаться. Офис и мастерская гудят, носятся и мельтешат в разные стороны, сроки подгорают, а за эту неделю нужно подписать какое то совершенно ненормальное количество бумаг. И все же по необъяснимой причине на Макса у него всегда есть время. – Без вопросов. Откатаю, разберу полеты и уточню по времени. Поесть с меня если будет совсем задница. Макс разворачивается и куда то уносится. В последнее время он очень рад встречам с Тото. Его походка немного подлетает. В Вольффе есть какая то непоколебимая стабильность и уверенность, которыми он заполняет все помещения где находится. Это положительно сказывается на психике, что сейчас постоянно в напряжении. Плюс как собеседник он приятен, легко утягивает в разговоры ни о чем. Им раньше часто доводилось сидеть после деловых разборок и разгонять случайные темы просто так. При всей своей серьезности было чувство, что в этом человеке можно спрятаться. Макс про себя даже рад, что не все эту черту в Тото видят. На папку пересел запах парфюма. Лед, зеленый чай, хлопок и дождевая нота. Директор Мерседес зачем-то прижимает папку к груди. В воздухе висит подозрительная недосказанность. *** День пошел с самого начала не так, а заглохшая машина совсем его добила. Макс сидел в неработающем болиде и чувствовал, как земля пропадает где то под его сиденьем и рушатся все остатки терпения. Машины ломаются, сходы случаются. Это гонки. В них периодически происходит разное дерьмо. Правда это дерьмо всегда бьет Макса сильнее и полощет скальпелем по его мозгам. Он привык выжимать из себя все, звериной хваткой цепляться в руль и выбивать свои очки и победы. Быть лучшим из лучших. Иначе – никак, иначе он никто и ребра снова сводит от невидимых ударов отца где то в голове. А здесь для хватки даже не развернулось место. Он вылезает из болида, кидает что-то очень ядовитое в инженеров, говорит, что обсудит проблему позже и просто обессилено скрючено ползет в сторону зоны с комнатами отдыха. На него направлены сотни камер, он ощущает их спиной так, будто несет на своих двоих. Вырубив в комнате отдыха свет и задернув жалюзи, гонщик опускается на пол рядом с подлокотником дивана и утыкает свое лицо в ладони. Стена из решительности, которую он копил, чтобы наконец выложиться на гонке, нырнуть в волну адреналина, дала трещину. И сейчас он чувствует как из нее сыпятся куски. Только этого нехватало между разводом, судами и попыткой выстроить хлипкую связь с самим собой в совершенно новой непонятной жизни. Сход его добил, но не до истерики, а до окончательного разочарования и бессилия. В другой ситуации он бы что то разбил, наорал на присутствующих в команде и быстро бы пошел смотреть в боксы машину сам. А сейчас ничего не хочется. Не хочется даже хотеть. Макс понятия не имел сколько времени прошло. Команда обычно не трогает его, если тот зол, так что скорей всего большинство вопросов решится завтра, а не сразу после гран-при. Или не решится. Ему все равно. Скорей всего они думают, что тот либо гневно орет на стену, либо уехал. В комнате раздается звук поворачивающейся дверной ручки. Затем щелчок. Чьи то размеренные шаги приближаются к дивану. Макс не смотрит, его руки все еще закрывают лицо. Рядом с ним сели. Край закатанного рукава потерся об тонкий слой термобелья на гонщике. Костюм был наполовину спущен, иначе Ферстаппен вдобавок ко всему бы еще и зажарился. – Кто бы это ни был я не хочу чтобы хоть единая душа таким меня видела. Расскажешь кому – сожру здесь же, – голос Макса звучал скорей потерянно и раздраженно, чем готовым кого-то сожрать. – Унесу с собой в могилу. Помещение снова заполнила абсолютная стабильность. Макс узнал в собеседнике Тото Вольффа. Кран с капающими на голову минутами остановится. – Торгер? Боже, теперь мне хочется извиниться. Я идиот. Если что, я в любом случае готов к разговору после гонки. Я не подведу никого по времени, тем более когда его так немного. – Я не думаю, что тебе сегодня удастся что-то нормально обсудить. – Ни в коем случае, работа есть работа, это принципиально, – Макс трет виски и вздыхает. Тото поворачивается к нему, даже в темноте все равно видно, что он очень близко и очень серьезен. – Моей скорости решения проблем и принятия мер очень часто мешает то, что я в глубине души очень эмпатичен. Сложно не показывать это за стальными нервами. Но в данном случае кажется, что твое GT3 подождет. Ты еле слова в предложения вяжешь. – Мне принципиально. И... как ты вообще тут оказался, и что ты им там за дверью сказал? – Ты плелся в боксы с суицидальным видом. На минуту я задумался может слава богу, что в боксы, а не стоять посреди трассы, ожидая что тебя кто нибудь снесет, не успев скинуть скорость. Меня отговаривали, мол диалога не выйдет и в меня что-то полетит. Я сказал это срочно. Наверное таблоиды уже пишут, что я подсовываю тебе контракт. Макс наконец оторвал руки от лица и откинулся на стенку подлокотника. Он повернул голову и словил отблеск взгляда Тото в темноте. Подозрительно близко. Но совершенно естественно и комфортно. – Мне хреново. Макс хотел сказать что то еще, что не выдерживает, что он не чувствует никакой связи со своим телом, что проваливается из реальности посреди дня, объяснить что вообще происходило до его расхода с Келли, но по итогу он просто склонил свою голову еще сильней в сторону Вольффа и положил ему на плечо. Возможно Максу хотелось, чтобы это было по другому, в другом настроении и месте. Но вышло как вышло, Ферстаппену было наполовину все равно из-за перегрузки и трещащих висков. А наполовину нет. Он это знал, но всегда старался выдерживать дистанцию. До этого момента. На его макушку опустилась чужая щека, и пространство вокруг окончательно замерло. Неужели? Все происходило будто так и должно быть и всегда так было. Воздух снова дрогнул от голоса: – Тебе сейчас комфортно в таком положении? Его спросили. Спросили о его ощущениях. – А это важно? – Макс совершенно без задней мысли спросил, потому что до этого реально никому и никогда не было важно. – Конечно важно. Мы сидим вообще не в деловом виде и не за деловым разговором, почти в полной темноте ближе друг к другу чем когда либо. – Если честно, это самое лучшее положение, в котором я пребывал за последние несколько месяцев, – гонщик неосознанно ближе поджимается к Тото, – правда я вообще не понимаю, что происходит. Но мне и не хочется сейчас ни о чем думать. Я жутко устал. – А если я положу на тебя руку? – Почему ты спрашиваешь такие мелочи? – Потому что ты не просто подавлен, а раздавлен. Сделай я шаг в неправильную сторону тебя размажет еще сильней. И я не каждый день вот так провожу свое время. – Ты первый кто спрашивает, а мне не хочется убежать и спрятаться где-то в углу, – Макс сглатывает подходящий к верху горла колючий ком и на секунду задерживается, – я сидел бы так до самой ночи, но никогда не думал, что это получится. – Я тоже, – Тото нервно посмеивается, в этом смешке пролетает совсем несвойственная ему тонкая нотка смущения, – я вообще действительно думал, что ты разобьешь мне рожу если я приду и так близко сяду. Но не прийти не мог. Олицетворяющий нерушимую гору перед всеми Тото Вольфф пропускал внутри себя удары сердца. Все встало на свои места и вопросы почему он подмечает изменения в повадках Макса, его одежду и парфюм закрылись. – Я дурак. Я наверное сейчас напугаю тебя или давлю. – Ты первый в моей жизни, кто спросил меня о чем-то, и у меня есть безопасное пространство, чтобы взвесить и ответить. Хотя внутри себя я хочу визжать от того, что спрашиваешь именно ты... Я говорю ерунду. Ферстаппен пытается куда то спрятать свое лицо, потому что предпоследняя фраза далась ему непросто. И ненаходит ничего лучше, чем развернуться и уткнуться Тото в грудь. В ответ его просто прижимают к себе. Гонщик выпутывает одну из своих рук и кладет ее на плечо мужчине в рубашке с лого серебряных стрел и подтягивается выше, упираясь губами ему в шею. – Скажи, тебе просто хочется сложить на полку своих достижений четырехкратного чемпиона мира Макса Ферстаппена или ты правда думаешь, что со мной может быть хорошо... не для разовой нервной интриги? – на последней фразе его начало потряхивать. – Я мог бы словить тебя в другой обстановке с явно большим задором для этого. – А я не понаслышке знаю как может вести себя полностью подавленный человек, соглашающийся на все, – Максу очень нелего далось это сказать. Но кажется его поняли. Внутри Тото все сжалось. В принципе он предполагал такой ответ и он логичен. И сейчас он придумывает, как сделать так, чтобы гонщик ему поверил, ведь он несся к тому, думая что не успеет. – Я отпущу тебя в любую минуту. Очень не хочу, но если ты мне не веришь это единственное правильное решение. В ответ его вжали в стенку подлокотника дивана. Макса все еще трясло, но он совершенно не хотел, чтобы Тото отпускал его. Он что то продолжал нечленораздельно бормотать второму в шею, совершенно не заботясь как это выглядит. Торгер выхватил одно сбитое "не уходи" и запустил свою ладонь Максу в русую растрепанную макушку. Он не уйдет. Прикосновение словно ответило, что он рядом, и почва снова возвращалась к ногам. У Тото была почти святая непоколебимость и удивительный моральный вес. У Макса нерушимая живая искренность. Иногда она звериная, дикая и злая, как в гонке, еще реже – она такая как сейчас, мягкая и уязвимая. Этих вещей им взаимно в себе нехватало. Ритм сердца Макса постепенно успокаивался, за ним пропала дрожь. Тото гладил его по плечам и голове, внутри сверяясь со всеми реакциями. Ему не составляло сложить два плюс два и прикинуть что происходило с Ферстаппеном почти всю его жизнь и что его сейчас мучает. Его хотелось перекинуть на диван, отключить все телефоны, забыть про паддок и сплестись кожа к коже без этих брендированных спонсорами шмоток. Но и реакцию он тоже мог предположить. Поэтому Тото просто бережно, почти невесомо касается губами виска Макса. Тот подается вперед, а потом и вовсе целует Вольффа в край улыбки. Замирает на секунду, считывая человека напротив, а потом снова целует, очень осторожно. Ему отвечают. Все еще бережно, но гораздо более настойчиво. Тото немного расслабляет сцепку своих рук, чтобы Макс мог более спокойно и расслабленно ерзать и предпринимать какие то телодвижения. Но гонщик уже схватил волну, обвил шею Торгера и перелез, устроившись между его ног, наровя запустить ладонь под рубашку к ключице. Более расслабленой хваткой он был скорей недоволен. В голове Макса приятный туман и пропал режущий звон. Тело не болит от напряжения. Он чувствует себя дома в этой темной комнате, дома – с этим мужчиной рядом. Тото был на мгновение удивлен быстрой реакцией, хотя чего он ожидал от гонщика, что выглядит как хищник на трассе – он тоже быстро все складывает в голове. Тото выпутывает из под формы край термобелья Макса и запускает туда руки, ладонями на талию. Ее хочется гладить и сжимать одновременно. Макс удивительно мягкий, его кожа и все его расслабленное тело. В какой то момент они отрываются от дивана и неудачно теряют равновесие, Тото оказывается над Максом, одной рукой уперевшись в пол, а второй продолжая держать того за талию. Он водит по явно чувствительному животу и ребрам, иногда сжимая пальцы. На него сквозь темноту смотрит пара голубых глаз с непередаваемой смесью влюбленности, благодарности и возбуждения. Он впивается Тото в предплечья и выгибается, тянется вверх снова поцеловать его. От такого рвения Торгер рухнул Максу на грудь, подтянулся к лицу и уткнулся тому носом в висок. Тото теплый, даже горячий, большой и полностью закрывает Макса будто плед. Макс слышит его тяжелое дыхание и сам думает, что более удачного момента для продолжения не найти. Но он настолько уставший, что его просто не хватит. Эта мысль вертится у Макса в голове, и он снова дергается. – Мне остановиться? – пальцы Тото замирают у чувствительной области тазовой косточки. – Тото, прости, прости пожалуйста, – Макс мнется и нервничает, – я жутко уставший, а с тобой меня совсем клонит в сон. Нет, я не это имею ввиду. Я просто наконец не думаю. Мне настолько хорошо, и я хочу, очень хочу, но я ватный, извини. Хочешь, приходи ко мне вечером? У меня квартира тут, в Монако. Я обещал еду при запаре. Запара вышла странная, но в общем.. – не успел тот договорить, как его поцеловали и убрали руку к щеке. – Не извиняйся за свое состояние и что ты чего-то не можешь. Если это приглашение на ужин, я приму его. Мне что-то взять ? – Что посчитаешь нужным. У меня пустой холодильник, я питаюсь доставкой и энергетиками, ибо сил ни на что нет. Я пойду его пополнять после того, как вырублюсь тут хотя бы на полчаса. Единственное, если алкоголь, то некрепкий. Я не хочу напиваться. Главное возьми себя. Тото помог гонщику устроиться на диване и заправить всю одежду как было. Макс уже полусонный опирался на него, не желая перекладывать голову на подушку. – Я приду как только закончу разбирать результаты Джорджа и Кими. Теперь не задержусь. – А что ты скажешь всем, кто думает за дверью, что я тебя убил, м? - Макс наконец устроился на диване, но руку Тото в полудреме не отпускает. – Помашу им в нос твоей папкой. Я ее с того дня никуда не убирал. Спи пожалуйста, Макси. Ты уже наполовину видишь сны, но не отпускаешь меня. *** Взъерошенный Макс носится с пылесосом по квартире. Так бесстрашно кидаясь приглашениям он совершенно забыл, что помимо пустого холодильника у него дома еще и холостяцкий бардак и куча банок редбулла(удивительно) у рабочего места с мониторами. У него дома не так много мебели, но ее нужно просто откопать от вещей и разложить их по местам. Он, кажется, плохо рассчитал время, и теперь к обещанному приходу сможет только начать готовить. Предательское сообщение в телефоне "несусь". Ладно, дома хотя бы божеский вид. Можно раскладываться на кухне. Сердце снова бешено колотится и уходит в пятки. А что если он все понял неправильно? Или вообще не понял ничего. Или Торгер передумает, развернется, когда Макс потянется к нему. Может тогда лучше думать, что в случае хренового исхода это ты сложишь Торгера Кристиана Волльфа, исполнительного директора Mercedes-AMG Petronas, на свою полку достижений? Но Максу не хотелось никаких полок достижений. Тото хотелось закутать в домашний халат и уложить на свой диван, а утром разбудить кофе, будто он всегда тут жил. В случае чего придется действительно отговаривать себя от пешего выхода на трассу на следующей квалификации. Но слова Тото действительно не звучали так, будто Макса хотят снять. В словах о спешке было честное волнение, когда он не смог продолжить после поцелуев – сочувствие и тепло. Ни грамма обиды. В нем увидели живого уставшего человека, а не популярную стауэтку которой можно завладеть. Тото старался по дороге вообще не думать. Иначе получится только крутить варианты фраз в голове. Да, в нем скорей всего больше опыта и уверенности, но количество пройденных отношений и разводов не отучит тебя при влюбленности носиться внутри своей головы как ужаленному и бояться напортачить. Особенно когда ты имеешь развитый талант точно видеть чужие чувства. Сейчас он вырвался наружу и его не нужно контролировать перед коллегами и подчиненными. Звонок в дверь. В проеме стоит Тото с огромным рюкзаком за спиной и растерянно чешет затылок. – Ты решил сразу с завоевания территории начать и взял часть своего гардероба? - Макс улыбается. – Проницательно, но не совсем. Я уверен, что ты взял продукты только на то блюдо, что будешь готовить, а потом снова будешь есть свою доставку. Поэтому я осмелился минимально забить тебе холодильник. Не сочти за попытку контроля, но по тебе видно, что ты плохо ешь. Я взял вино по своему вкусу, но пить его не обязательно если честно, ты просто упомянул алкоголь, – Тото продолжает бормотать бессвязно в свое оправдание, но на дне у него действительно лежали чистые вещи и комплект средств гигиены. Вытащил наспех из шкафчика в офисе. На ночь он оккупирует эту квартиру и ее хозяина. А там может что-то ненароком и забудет. В кухне-гостиной вдруг резко стало тепло, кажется даже свет от торшера поменял температуру. Максу не очень нравилось верхнее освещение, поэтому дом был заставлен разными ночниками, а на потолок и под ряд полок была приклеена led-лента. Когда холодильник был укомплектован Макс уткнулся в плечо Тото: – Ты был прав. Я бы потом не дотащил себя до магазина снова. Но я тоже видел содержимое твоего рюкзака. – И ты меня не выгонишь? - рука Торгера прижимает Макса ближе. – Забудешь у меня что-то – потом заблудишься в моем бардаке чтобы забрать, придется остаться. А я знаю, что забудешь. В прочем, на ужин паста с морепродуктами. Я не шеф ресторана, но надеюсь, что сделаю сносно. Дома впервые затихли звуки ютуба, с Тото было комфортно молчать на одной территории без фона, который глушит мысли. Пока Макс увлеченно орудовал лопаткой по сковороде к нему прильнули со спины и положили голову на плечо, едва касаясь шеи. – Ты сказал, что с готовкой помогать не нужно, поэтому я помогаю с мотивацией. Не могу просто так сидеть, – смеется Тото. Макс вжимается в него спиной и сам подводит его руку к талии. – Потом не жалуйся, если в тебя попадет расскаленное масло или я потеряю равновесие, и в нас полетит кипяток, – Макс целует его и замечает как в темно-карих глазах Тото мелькает теплая искра, на мгновение делая их золотисто медовыми. Он подставляет шею и невзначай решает упомянуть этот факт: – Твои глаза обычно такие глубокие и темные, а сейчас светятся. Красиво. Ты обычно более отрешенный со своим взглядом, а сейчас будто вообще другой. Мне нравится на тебя смотреть. Макс чувствует как его шеи снова касаются. В этот раз сильней и убедительней. Руки залезли под футболку и сжимают талию. – Ты меня мотивируешь вообще ретироваться из-за плиты и взять тебя с собой. Мы так никогда не поедим, – он выгибается и опирается рукой на столешницу. Второй подводит руку Тото вниз, к краю резинки домашних штанов, – посмотри, что ты со мной творишь, и дай я хотя бы все выключу и солью воду. Абсолютно все разговоры и прикосновения ощущались правильными. Слова и руки на своих местах. Будто так было всегда и не могло быть иначе. Макса отпустили. Он смог закончить ужин, хоть теперь и справлялся с возбуждением. – Если я не совсем криворукий, то ужин готов. Ты сильно голоден, Тото? – перед Торгегом стоял Макс, расслабленный и домашний, в хлопковой оверсайз футболке, которая немного стянута на одно плечо и спортивных штанах. Смотрящий с такой заботой, что за нее можно отдать свою душу. – Очень, – Тото подходит к нему, берет лицо в ладони и шепчет в поцелуй. – Какой ты очевидный, Тото. В прочем я очень рад этой очевидности и предсказуемости. А еще ты очень теплый, – руки Макса зазлезли под поло и теперь водят по широкой спине мужчины, очерчивая поясницу, позвоночник и основание черепа. От последнего Тото прошибают электрические разряды, и его поцелуи становятся болне настойчивыми, собственническими. Макс улавливает это и жмется ближе, задерживает пальцы на ложбинке у первых позвонков и оставляет след на шее Тото. Макс сам уже размякает в его руках, от того, что его губы по-свойски сминают, кусают и куда то активно утаскивают с кухни. В Тото все еще хочется спрятаться, залезть под кожу. Максу почти это удается, стянув с того наконец проклятый поло и впившись пальцами в косые мышцы на торсе. Через минуту они оказываются в том же положении на котором остановились в паддоке, только Сам Макс почти раздет, а рука Тото спускается ниже к бугру напряжение под его бельем. – Ты уже не засыпаешь, Макси? – голос звучит где то в области груди гонщика и сопровождаются спускающимися по торсу поцелуями, – и где у тебя смазка, если она есть? Макс сжимает одну руку на плече Тото, а второй снова запускает тому пальцы в переход шеи в затылок и выгибается навстречу. – Валялась в тумбе у дивана, ты дотянешься отсюда, – голос Макса совсем несдержаный и похож на мягкий стон, – спать совсем не хочу. А тебя хочу. Рука Тото на момент пропадает с его белья, стягивая белье за собой. Возвращается со смазанными пальцами, и обхватывает бедра Макса, спускаясь с поцелуями ниже по чувствительному торсу и к основанию члена. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра подбираясь ко входу. Макс нетерпеливо подается вперед на первый, а затем второй палец. Рука Тото медленно двигается, давая привыкнуть, пока тот зарывается Максу в бедра, оставляя отметины на ляжках и у тазовых косточек. После чего он тянется вверх, прижимая гонщика ближе к себе. Собственный стояк уже упирается ему в брюки. Макс это чувствовал. Он вцепился Тото в спину и начал тереться об него, упрашивая о продолжении. Звук расстегнутой молнии. Тото входит в Макса, но не двигается. – Тебе не больно? Ответом ему служат стоны в ближашую подушку, сжатые на ней же пальцы и довольное ерзание. Его гонщик очень нетерпеливый. Тото склоняется над ним и достает лицо из подушки, поворачивая к себе за подбородок, и выдыхает в губы : – Если ты продолжишь прятать от меня свое удовольствие, то я буду вынужден тебя держать. Макс с ухмылкой обвил руки вокруг шеи Тото: – А ты держи. В голове Тото тысячи картинок сменяли друг друга. Чем больше Макс расслаблялся, чем больше просил и жался к Тото, тем больше Тото самого вело. Торгеру нравится, когда его просят и не отпускают. Нравится быть близко. Дыхание, пальцы, губы кожа, микроскопические движения. Макса. И где-то позади сами фрикции. Его гонщик такой красивый, такой живой со своими горящими щеками, тонкой молочной кожей и совершенно туманным восхищенным взглядом. Тото перекидывает руки Макса ему за голову и сводит вместе запястья так, что тот теперь не спрячет никуда свое лицо, и крепко их держит. Он начинает двигаться, будто подбирая темп, второй рукой держа Макса за бедро и совершенно по-собственнически направляя его в нужную сторону. От смены темпа с совсем нежного до резких размашистых толчков и обратно у Макса отключается голова. Он пытается словить губами Тото хоть как-то, впиться в его губы, шею или ключицы, хоть куда-нибудь, лишь бы быть ближе. Торгер меняет углы, двигая Макса как ему нравится и изучая его реакции. Наконец, нащупав идеальный, он слышит протяжный громкий стон Ферстаппена и ускоряется, наваливаясь на него. Рука сместилась с бедер Максу на шею, не давя, но частично перекрывая кислород. Остатки кислорода он забирал у него теперь уже глубокими обозначающими свое поцелуями. Гонщик вился и стонал пока быстрые толчки попадали по простате, отдаваясь волнами и дрожью по всему телу. В очередном движении он кончил со сдавленным от ограниченного кислорода довольным звуком и уткнулся Тото в плечо тяжело дыша. Торгер отпустил его руки и шею, и Макс моментально вжался в него, обняв за спину. Мужчина замедлился, но не остановился, давая отойти от ощущений постепенно. – Мне продолжить? – Да, пожалуйста, – Макс запинался и тяжело дышал, – я хочу чтобы ты кончил. – Мне придется снова ускориться. Тото снова набирает темп, но движения уже не такие резкие. Его партнер уже получил оргазм, поэтому себя не нужно сдерживать. Последняя фраза Макса только приблизила оглушающе-яркий конец. Он осторожно выходит и растягивается на Максе как огромный довольный черный кот. Он гладит его по лицу и слушает, как восстанавливается дыхание, а потом меняет положение, устраиваясь рядом и сгребая Макса в охапку. Тот закидывает на него ногу и рисует замысловатые узоры пальцами на его груди. – Ты не передумаешь и не уйдешь ? – в голову Ферстаппена скребутся тревожные мысли после дофаминовой вспышки. – Не представляю как тебе после этого хочется думать, но нет, не уйду. – Мне не хочется. Я стараюсь не думать, но моя фоновая тревога не дает мне покоя. Я не хочу, чтобы ты уходил. Ни отсюда, ни от меня в принципе. – Ни за что. Я бы пустил здесь корни, если бы не нужно было уезжать из Монако на следующую гонку. И если бы у меня не было своего дома, в котором я тоже хочу тебя видеть. И твои вещи. Этот факт снимет твою тревогу? Макс только утвердительно его целует. – Спасибо, что отвечаешь мне на мои тараканы в голове. И что спрашиваешь. Другим это кажется мелочью или самим собой разумеющимся. Есть реакция, значит хочешь. Если бы эмоционально все было так ровно и просто... Мое сердце чуть в пятки не ушло, когда я тебя остановил там. – Я хочу понимать тебя, а потом уже просто тебя. Мне нравятся твои реакции, твои желания, твои мысли и повадки. Ты похож на живой огонь. Узнать тебя с настоящей человеческой стороны это ценное и очень нежное открытие. Не обещаю тебе, что буду идеальным без загонов, усталости и вороха проблем. Но я буду безопасным и останусь таким же предсказуемым. – В тебе хочется укрыться. Этого достаточно. До ужина они добрались уже глухой ночью. Никто не хотел вставать. Бессмысленные разговоры, бесчисленные прикосновения, и никто не давил из себя ничего. Макс чувствовал себя наконец на своем месте, в своем непластиковом теле. *** Утро было медленным и тягучим. Макс разлепил глаза раньше, что ему не свойственно. На его диване действительно спал исполнительный директор Mercedes-AMG и мертвой хваткой прижимал к себе Ферстаппена во сне. Из под тяжелой руки было не выпутаться. Макс начинает елозить и тихо бормотать, упрашивая Тото его выпустить. Он кажется слышит и ехидно улыбается сквозь сон, сжимая руки сильнее. На диване спит его Тото. Как хорошо, что в ближайшие дни можно вообще никуда не выползать. Отчеты придут по почте ​