срез по живому

Двадцать пятый получил распоряжение утром, вместе с папкой первичных наблюдений, списком инструментов и короткой припиской оригинала, в которой не было и тени интереса. Очередная задача, аккуратно добавленная в общий перечень: проконтролировать адаптацию восемнадцатого среза, оценить поведенческую устойчивость, определить пригодность к самостоятельной работе. Формулировка была сухой, почти безупречной. Двадцать пятый сам писал подобные десятки раз и знал, как удобно за ними прятать все, что не должно попадать в отчеты. Срывы. Отвращение. Страх. Растерянность после пробуждения в теле, которое вроде бы принадлежит тебе, с памятью, которая вроде бы твоя, и с будущим, уже заранее разобранным на функции, обязанности и чужие ожидания. Восемнадцатый встретил его в изолированной комнате, сидя на полу спиной к стене. На кровать он так и не лег, еду не тронул, воду разлил, а выданный блокнот лежал возле двери с вырванными страницами. Дежурный ассистент сообщил, что срез отказался отвечать на вопросы, дважды попытался выйти без разрешения и один раз сказал, что скорее вскроет себе горло, чем позволит “этим лабораторным идиотам” обращаться с ним как с образцом. Двадцать пятый дослушал молча, отпустил ассистента и только потом вошел внутрь. Восемнадцатый даже не поднял головы. – Если ты пришел объяснять мне правила, можешь сразу уходить. Охрипший голос был слишком юным для этой комнаты и слишком злым для человека, который еще не успел понять, насколько мало в его положении значит злость. Двадцать пятый закрыл за собой дверь, положил папку на стол и некоторое время просто смотрел на него, пытаясь определить, что именно чувствует. Раздражение было. Усталость тоже. И еще что-то знакомое. Он помнил этот возраст. Помнил голод к признанию, который маскировался презрением к чужому мнению, как легко тогда было ненавидеть всех, кто не способен понять очевидное. Помнил Академию, прохладу высоких коридоров, чужие взгляды, украденные записи, первые запреты, первые предупреждения и тот ослепительный момент, когда становится ясно: мир не просто глуп, он еще и смеет называть твою правоту опасной. – Правила ты и без меня узнаешь, – сказал он. – Я пришел посмотреть, насколько ты усложнишь мне работу. Восемнадцатый наконец поднял взгляд. В нем было столько ярости, что на мгновение Двадцать пятому стало почти легче. Ярость проще растерянности – она не похожа на просьбу, которую никто из них не имеет права произносить. – Тебя прислали нянчиться? – Наблюдать. – Какая разница? Двадцать пятый снял перчатки, аккуратно положил их поверх папки и сел напротив, выбрав стул у стола вместо кресла у стены. Дистанция получилась почти официальной, но Восемнадцатый все равно напрягся, словно любое движение рядом воспринимал как угрозу. – Нянька бы начала тебя утешать, – произнес Двадцать пятый. – Я собираюсь записывать, сколько времени тебе потребуется, чтобы перестать вести себя как изгнанный студент, которому все еще кажется, что истерика – это аргумент. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Восемнадцатый медленно улыбнулся. Улыбка вышла некрасивой, почти злой, но в ней было слишком много жизни, чтобы Двадцать пятый успел отвернуться. – Значит, ты все-таки помнишь. – Что именно? – Каково это. Вопроса там не было. Именно поэтому Двадцать пятый не ответил.