Ядовитая верность

***

Их было пятеро. Тесная гостиная общежития, залитая тусклым жёлтым светом торшера, запах пиццы, пива и чьих-то цитрусовых духов. На диване, поджав под себя ноги в смешных носках, сидел Пак Чимин — омега, тонкий, как фарфор, с острыми ключицами, выглядывающими из широкого ворота растянутого свитера. Рядом, будто случайно, но на самом деле всегда, опустился Чон Чонгук — альфа, капитан баскетбольной команды, широкие плечи, тяжёлый взгляд, который то и дело соскальзывал на бывшего. Чуть поодаль, в кресле, развалился Мин Юнги — тоже альфа, циничный, с вечной усмешкой в уголке губ. Ким Тэхен, омега с яркими, как у лиса, глазами, устроился на подлокотнике. А посреди комнаты, скрестив ноги на ковре, восседал Ким Намджун — бета, их общий друг и ходячий учебник истории, который в этот вечер выглядел особенно воодушевлённым. Часы показывали 22:00, когда он откашлялся и торжественно произнёс: — Итак, начнём с самого начала. Чимин придвинулся ближе, Чонгук невольно повторил его движение. Юнги прикрыл глаза, делая вид, что ему всё равно, но уши навострил. — 1538 год, эпоха Чосон, — голос Намджуна зазвучал ниже, вкрадчивее, словно он рассказывал страшную сказку у костра. — На трон восходит Император Ким Чонгук. Повисла секундная пауза. А потом Тэхен прыснул, зажимая рот ладонью. Чонгук поперхнулся пивом и закашлялся. Даже Юнги открыл глаза, скептически изогнув бровь. — Ким? — переспросил Чонгук, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Серьёзно? Ким Чонгук? — Возможно, с него имя и поставили, — хмыкнул Тэхен, многозначительно глядя на друга. — Вот это карма, Чонгук-а. Ты — реинкарнация императора-неудачника. — Заткнись, — беззлобно бросил Чонгук, но взгляд стал напряжённым. Намджун дождался тишины и продолжил: — Ким Чонгук взошёл на престол в девять лет. В девять, вы только вдумайтесь. Ребёнок, которому в руки отдали судьбу страны. Он правил железной рукой, но умер в двадцать лет, совершив суицид — выпил яд. Официальная версия: политическое давление, заговор, неизбежность. Но есть и другая теория. Он сделал театральную паузу. В комнате стало тихо, только где-то за окном шумел ветер. — Его любимый омега покончил с собой тем же способом — выпил яд — прямо перед свадьбой Императора с другой. Тогда правила были сильнее любви. Император не мог взять в супруги того, кого выбрало сердце. И его возлюбленный не вынес этого. Его имя историки не смогли прочесть — кусочек пергамента с именем был оборван. Но начиналось оно на «М. Ч.». — Мин? Мун? — задумчиво протянул Тэхен, постукивая пальцем по подбородку. — Мин Чимин? Пак Чимин?.. Чимин вздрогнул. Словно невидимая игла кольнула куда-то под рёбра. Он не смотрел на Чонгука, но чувствовал, как тот замер, превратившись в каменное изваяние. — Говорят, — Намджун понизил голос почти до шёпота, — что Император убил себя уже после. Он не смог жить, зная, что его любимый человек мёртв из-за его выбора, из-за его свадьбы с другой. Тэхен, который до этого слушал с лёгкой усмешкой, вдруг нахмурился. Его лисьи глаза потемнели. — Ну и император — кусок дерьма, — резюмировал он, откидываясь на спинку дивана. — В его руках была большая часть мира, власть, сила — и вот такой конец. Мне стыдно за такой поступок. Он опозорил их династию. Отказаться от всего из-за... из-за омеги? Трус. Чонгук, который всё это время молчал, вдруг заговорил. Его голос был ниже обычного, с хрипотцой: — Я согласен. Все повернулись к нему. Юнги прищурился, Тэхен удивлённо моргнул. А Чимин, наоборот, опустил голову, рассматривая ворсинки на свитере. — Я бы тоже отказался от всего, — медленно, тяжело произнёс Чонгук, и каждое слово падало, как камень в воду. — Власть, трон, династия... Если бы на одной чаше весов было всё это, а на другой — он, я бы выбрал его. Он не назвал имени. Но взгляд его, тяжёлый, обжигающий, был направлен на Чимина. И все это поняли. Чимин поднял голову. В его глазах, влажных и блестящих в тусклом свете, читалась сложная смесь боли и чего-то похожего на благодарность. — Можно же понять его, — тихо сказал он, и голос дрогнул. — Императора этого. Он любил. Очень сильно любил. Когда теряешь того, без кого дышать не можешь... зачем тогда жить? — Романтизация суицида, — фыркнул Юнги, но без обычного яда. — Красиво, конечно, но глупо. А потом он повернулся к Чонгуку. Медленно. С вызовом. Альфа смотрел на альфу, и воздух в комнате натянулся, как струна. — Вот скажи, Чонгук-а, — голос Юнги был обманчиво ленивым, но прицельным, как бросок ножа, — если бы Чимин умер, ты бы жил дальше? Чимин замер. Перестал дышать. Чонгук вскинулся. Глаза потемнели в одно мгновение, ноздри раздулись, желваки заходили под кожей. Он приподнялся с дивана, нависая над всё ещё сидящим Юнги, и это была даже не угроза — это была дикая, первобытная ярость, которую альфа сдерживал на тончайшем поводке. — Следи за языком, — прорычал он, и по комнате разлилась волна альфа-феромонов, настолько концентрированная, что Тэхен невольно втянул голову в плечи, а Намджун поморщился. — Чимина никто не тронет, пока я жив. И даже когда меня не станет — никто. Юнги не отвёл взгляда. Он смотрел спокойно, оценивающе, будто подтверждая какую-то свою догадку. Усмехнулся краем губ, поднял руки в примирительном жесте: — Ладно, ладно. Понял. Убедил. Чимин резко поднялся. Колени были ватными, в висках стучало, а запах Чонгука — такой знакомый, горьковато-древесный, — обволакивал, душил, заставлял сердце колотиться где-то в горле. — Мне пора, — сказал он, избегая встречаться ни с кем взглядом. — Дома работы много. Чонгук тут же встал следом. Движение было отточенным, инстинктивным, как будто его тело не могло оставаться на месте, когда Чимин уходил. — Я провожу. Чимин не обернулся, но плечи его едва заметно опустились — не сдаваясь, скорее смиряясь. — Не нужно. — Нужно, — отрезал Чонгук, накидывая куртку. Чимин не спорил. Бесполезно. Они оба знали, что бесполезно. Чонгук всегда был рядом — за его окном, возле его дома, в тени фонаря напротив его подъезда. Чимин замечал его силуэт каждый вечер, делая вид, что не замечает. А Чонгук делал вид, что не знает, что Чимин замечает. Два года. Они встречались два года, с тех пор как Чимин перевёлся из Сеула — новенький омега в чужом городе, сбитый с толку, потерянный, пока его не взял под крыло тот, кого боялись и уважали все. Чонгук стал его альфой, его опорой, его миром. А потом — расставание. Молчаливое, болезненное, непонятное никому, включая их самих. — Ладно, — шепнул Чимин в коридоре, натягивая кеды. Чонгук стоял у двери, засунув руки в карманы. В тусклом свете прихожей его лицо казалось высеченным из камня. — Я не император, — вдруг сказал он негромко, и Чимин замер, не разгибаясь. — Я не совершу его ошибок. Я не женюсь на другой. Чимин медленно выпрямился. Их взгляды встретились. В глазах омеги блеснуло что-то, чему он сам не мог подобрать названия — надежда? страх? память о чём-то, чего никогда не случалось в этой жизни, но что жгло сердце так, будто случилось вчера. — Ты и на мне не женишься, — прошептал он одними губами, но Чонгук услышал. — Это мы ещё посмотрим, — ответил альфа и открыл дверь, пропуская Чимина в холодную ночь. Из комнаты донеслось приглушённое хихиканье Тэхена и обречённый вздох Намджуна: — Я же ещё не закончил рассказывать... Входная дверь хлопнула, отсекая звук шагов в коридоре. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только постукиванием пальцев Юнги по подлокотнику. Намджун вздохнул, потёр переносицу и с досадой посмотрел на закрытую дверь: — Они пропустили самое главное. Тэхен, который уже успел дотянуться до банки с газировкой, замер на полпути: — А что, там было что-то ещё? Ну, умер и умер, трагично, слезливо... — Чонгук не просто умер, — перебил его Намджун, и в его голосе прорезалась та особая интонация, с которой рассказывают о вещах одновременно ужасных и завораживающих. — Он убил буквально всех своих врагов. Всех до единого. Тех, кто настаивал на его браке с нелюбимой, тех, кто плёл интриги, тех, кто довёл его омегу до края. Он уничтожил свою империю тогда. Юнги перестал барабанить пальцами. — В смысле — уничтожил? — В прямом, — Намджун обвёл взглядом друзей. — Он поджёг дворец. Главный дворец династии, символ власти, место, где его короновали в девять лет. А потом... — он помедлил, подбирая слова, — он закрылся в тронном зале с мёртвым телом своего омеги. Тэхен медленно опустил банку на стол. Глаза его, всегда смешливые, стали серьёзными. — С мёртвым телом? — переспросил он шёпотом. — Да. С собой. И с телом своего омеги на руках. Свидетели, которые выжили — а их было немного, — писали, что он вошёл в горящий тронный зал, прижимая к груди мёртвое тело, завёрнутое в шёлк. Сел на трон. Выпил яд. Обнял его так крепко, что потом, когда огонь утих, их останки не могли разделить. Они так и сгорели вместе. Повисла пауза. — Ничего себе романтика, — выдохнул Тэхен. Ни тени насмешки в голосе. Только искреннее, ошеломлённое восхищение. — Серьёзно. Это... это красиво, если честно. Жутко, но красиво. Юнги ничего не сказал, только отвёл взгляд к окну, где за стеклом качались голые ветки. — И это ещё не всё, — продолжил Намджун, подавшись вперёд. — Есть запись, датированная его шестнадцатилетием. Ким Чонгук освободил весь свой гарем. Весь. У него там было множество наложниц и наложников — так полагалось по статусу, сами понимаете. А он в шестнадцать лет взял и распустил всех. Оставил только одного. — Того самого омегу? — уточнил Тэхен, и Намджун кивнул. — Того самого, чьё имя начиналось на «М. Ч.». Наложника. Или наложницу. Точный пол не установлен, но большинство источников склоняются к тому, что это был омега-мужчина. И он остался с Императором до самого конца. Юнги хмыкнул, качая головой: — Шестнадцать лет. А ума хватило понять, что весь этот гарем ему не нужен. Не каждому взрослому такое дано. — А теперь держитесь, — Намджун сделал драматическую паузу, — перед смертью Ким Чонгук убил своего отца. Тэхен ахнул. Юнги резко обернулся от окна. — Родного отца? — переспросил он. — Родного. Того самого, который устроил этот политический брак. Который давил на него с детства. Который, по слухам, лично приказал ускорить приготовления к свадьбе, когда узнал о чувствах сына к кому-то «неподобающему». Император убил его за час до того, как поджёг дворец. Все гадают, как он это сделал — яд, меч, удушение? — но факт остаётся фактом. Отец умер от рук собственного сына. — Ничего себе, — выдохнул Тэхен во второй раз. Глаза его стали круглыми. — Вот это поворот. — А мать? — спросил Юнги, и его голос прозвучал напряжённо, как будто он уже догадывался об ответе. — Мать умерла в старости, — сказал Намджун, — без гроша. Они никогда не показывали свою родительскую любовь. Ни отец, ни мать. Холодная династия, холодные сердца. Ирония в том, что матери в ту ночь во дворце не было. Она уехала на воды, лечиться. Ей повезло — она избежала смерти от рук собственного сына. Но и жила потом в нищете, забытая всеми. — Получается, он сознательно пощадил мать? Или просто совпало? — задумчиво протянул Тэхен. — Этого мы уже не узнаем, — пожал плечами Намджун. А в это время в ночном воздухе, пропитанном сыростью и запахом хвои, Чонгук шёл рядом с Чимином. Они миновали шумный перекрёсток, свернули в узкую аллею, ведущую к старому жилому кварталу. Шли молча. Чимин грел руки в карманах, Чонгук смотрел прямо перед собой, но каким-то шестым чувством отслеживал каждый шаг омеги. — Как думаешь, — вдруг заговорил Чимин, не глядя на него, — зачем омега это сделал? Чонгук помедлил, обдумывая ответ. — Яд? — Да. Мог бы дальше жить. Молодой же. Двадцать лет, вся жизнь впереди. Ну, женился бы император. Ну, не на нём. Пережил бы. Встретил бы кого-то. Чонгук сунул руки в карманы куртки, плечи напряглись. — Значит, не смог. Не смог вынести. Чимин кивнул каким-то своим мыслям, пиная мелкий камешек. — Странные они были. Император этот... и его безымянный омега. Как в дораме. Красиво, но глупо. — Согласен, — сказал Чонгук, но прозвучало это фальшиво. Как будто сам не верил в то, что говорит. Они свернули во двор Чимина. Знакомая лавочка, знакомый фонарь, который вечно мигал, знакомый силуэт окна на четвёртом этаже. — Они особо не обращают внимания на историю, — сказал вдруг Чимин, останавливаясь у подъезда и глядя куда-то в темноту. — Та история пока их не касается. Чонгук подошёл ближе. Воздух между ними стал плотным, тяжёлым. — Да, — сказал он тихо. — Пока. Чимин не ответил. Он открыл дверь подъезда и, не оборачиваясь, исчез в темноте коридора. Чонгук остался стоять, глядя на удаляющийся силуэт, и в голове у него звучала странная фраза, непонятно откуда взявшаяся: «В тот раз я не успел. В этот — успею». Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и пошёл прочь, не заметив, что в окне на четвёртом этаже дрогнула занавеска и за ним следили до тех пор, пока он не скрылся за поворотом.

***

Часы на тумбочке горели зелёными цифрами: 04:20. За окном ещё даже не начинало сереть — глухая, вязкая ночь, когда воздух в комнате становится густым и душным, а сны перестают быть просто снами. Чонгук спал беспокойно, простыни сбились в ногах, одеяло сползло на пол. Лоб блестел от испарины, пальцы судорожно сжимали подушку. А потом темнота перед глазами расступилась, и он оказался там. Дворец. Он узнал его, хотя никогда не видел. Высокие деревянные колонны, расшитые золотом шёлковые занавеси, запах ладана и гари. И посреди всего этого — человек. Император. Чонгук смотрел на него как в зеркало, только искажённое временем. Те же черты лица, тот же разрез глаз, тот же изгиб губ. Только старше, жёстче, сломленнее. Император Ким Чонгук стоял на коленях, прижимая к груди тело, завёрнутое в белый шёлк. Его плечи тряслись, а из груди вырывался звук, от которого у Чонгука похолодело внутри. Так не плачут короли. Так плачут люди, у которых вырвали сердце. — За что?.. — голос Императора был хриплым, сорванным. — Зачем, любимый?.. Он гладил невидимое лицо сквозь ткань, баюкал тело, как ребёнка. — Ну же, проснись... Пожалуйста, проснись... Давай уедем. Давай уедем туда, где нас никто не знает. Я всё брошу. Клянусь, всё брошу... Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Он был здесь и не здесь. Дух, случайный свидетель, призрак из будущего. Император вдруг замер. Медленно, очень медленно, он поднял голову. Его глаза, красные от слёз, наполненные такой болью, что Чонгуку стало трудно дышать, уставились прямо на него. Нет — в него. Император смотрел сквозь время, сквозь сон, сквозь саму реальность. Он видел душу Чонгука. — Он бросил меня, — прошептал Император, и голос его был мёртвым, как пепел. — Мой омега бросил меня. Как мне жить без него? Скажи мне. Ты — это я. Как мне жить? Чонгук открыл рот, но не смог произнести ни звука. — Он был единственным, — продолжал Император, и по его щекам текли слёзы, капая на шёлк, под которым покоилось мёртвое тело. — Единственным, кто любил меня. Не императора. Не власть. Не титул. Меня. Несмотря на всё это. Несмотря на кровь на моих руках, на жестокость, на холод. Он смотрел на меня и видел просто Чонгука. А теперь... теперь его нет. Чонгук почувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Император держал его, как держат добычу. — Я умираю, — сказал он просто. — Сейчас, в эту минуту, яд уже в моих венах. Но перед тем, как уйти, я хочу, чтобы ты запомнил. Запомни его. Запомни, что ты потерял. Император чуть сдвинул шёлк, открывая голову мёртвого омеги. Чонгук подался вперёд, сердце колотилось где-то в горле. Он увидел светлые, длинные волосы — пепельный шёлк, рассыпавшийся по плечам Императора. Он увидел изгиб шеи, бледную кожу, маленькую родинку за ухом... Но лица не увидел. Лицо осталось в тени, скрытое, размытое, будто сама судьба не давала Чонгуку узнать его. — Смотри! — вскрикнул Император, и в его голосе была уже не мольба, а приказ. — Смотри на него! Запомни! И не повтори моих ошибок! Не дай ему уйти! Не дай ему... Голос сорвался. Император закричал — страшно, нечеловечески, и эхо его крика разнеслось по горящему дворцу, пронзая стены, пронзая время. Чонгук закричал вместе с ним. Он проснулся с криком. Рывком сел на кровати, хватая ртом воздух, будто вынырнул из-под воды. Футболка прилипла к телу, насквозь мокрая. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, рёбра треснут. В ушах ещё звучал тот самый крик — не его, но и не чужой. Четыре двадцать утра. Комнату заливал тусклый свет уличного фонаря. Чонгук запустил пальцы в волосы, сжал, пытаясь унять дрожь. Перед глазами всё ещё стояла картина: светлые длинные волосы, бледная шея, родинка за ухом... Родинка за ухом. У Чимина была родинка за ухом. Маленькая, почти незаметная, на левой стороне. Чонгук помнил её. Помнил, как целовал это место, и Чимин вздрагивал, тихо смеялся, называл его ненормальным. Он уставился в темноту перед собой. — Чимин... — прошептал он, и это было не вопросом. Это было узнаванием. Он больше не смог уснуть. До самого рассвета сидел на кровати, глядя в стену и прокручивая в голове слова Императора. «Не дай ему уйти». Чонгук сжал кулаки. — Не дам, — сказал он в пустоту. — В этот раз — не дам. Но где-то глубоко внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать, билась другая мысль: а если Чимин уже ушёл? Если он, как тот омега, уже выпил свой яд — не телом, так сердцем? И как вернуть того, кто решил, что любви недостаточно? Ответа не было. Только холод рассвета за окном и цифры на часах: 04:20. Чонгук почти не спал. Рассвет встретил его всё в том же положении — сидя на кровати, упершись локтями в колени, глядя в стену, на которой плясали тени от веток за окном. Слова Императора звенели в ушах, как старая монета, упавшая в колодец. «Не дай ему уйти». И ещё — светлые длинные волосы, бледная шея, родинка за ухом. Родинка Чимина. Он принял ледяной душ, выпил чёрный кофе, даже не поморщившись, и поехал в универ. Не потому что хотел учиться. Потому что знал: Чимин будет там. У него первая пара в главном корпусе, аудитория 305, философия. Чонгук помнил его расписание наизусть, хоть они и расстались месяц назад. Привычка, от которой он не собирался избавляться. Он ждал у лестницы. Прислонился плечом к стене, засунул руки в карманы толстовки, надвинул капюшон пониже, чтобы не привлекать внимания. Мимо текли студенты, гудела толпа, кто-то здоровался — он кивал, не разбирая лиц. Взгляд шарил по лестничному пролёту, выхватывая из мельтешения фигур одну-единственную. И вот она. Чимин спускался по ступенькам. Светлые волосы — не длинные, как во сне, а короткие, мягко обрамлявшие лицо, но того самого пепельного оттенка. Бледная кожа, острые ключицы, выглядывающие из-под расстёгнутого ворота рубашки. Сумка на плече, в наушниках, взгляд под ноги. Он не заметил Чонгука. Как всегда не замечал. Или делал вид. Чонгук оттолкнулся от стены. Три шага. Четыре. Он пересёк поток студентов, рассекая толпу, как ледокол, и встал прямо перед Чимином. Тот поднял голову, вытащил один наушник, нахмурился, собираясь что-то сказать — но не успел. Чонгук обнял его. Крепко. До хруста. Зарылся лицом в изгиб шеи, туда, где за ухом пряталась маленькая родинка, и вдохнул. Запах Чимина — сладковатый, тёплый, с нотами ванили и чего-то родного, от чего защемило в груди. Омега замер на секунду, напрягся всем телом, а потом — неожиданно — расслабился и обнял в ответ. — Всё хорошо? — спросил Чимин тихо, и ладони его легли на спину Чонгука. Осторожно, как будто спрашивали разрешения. — Всё хорошо с тобой, — выдохнул Чонгук ему в шею. — Ты здесь. Ты в порядке. Чимин чуть отстранился, заглядывая в лицо бывшего альфы. Глаза у Чонгука были красные, невыспавшиеся, дикие. Так смотрят люди, которые видели что-то страшное и ещё не вернулись обратно. — Что случилось? — Чимин нахмурился сильнее, и между бровей залегла та самая складочка, которую Чонгук тысячу раз целовал, когда они ещё были вместе. Вместо ответа Чонгук подался вперёд. Без предупреждения. Без слов. Просто взял и поцеловал его. В губы. Мягко, но настойчиво. Так, как целуют не бывших, а тех, кого боятся потерять прямо сейчас, сию секунду. Чимин тихо охнул, но не оттолкнул. Его пальцы вцепились в ткань толстовки Чонгука, то ли чтобы отодвинуть, то ли чтобы притянуть ближе — он сам, кажется, не понимал. Чонгук оторвался от его губ первым. Прижался лбом ко лбу, закрыл глаза, тяжело дыша. — Я скучал, — сказал он. Просто. Честно. Без игры. Чимин моргнул. Потом ещё раз. Потом отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза альфы, и в его собственном взгляде смешались растерянность, недоверие и что-то ещё — что-то тёплое, спрятанное глубоко под слоем «мы расстались, так надо». — Ты что, выпил? — спросил он, нервно усмехнувшись, пытаясь обратить всё в шутку. — Или как? Чонгук, восемь утра, ты целуешь меня посреди коридора... — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я не пил. Я просто... понял кое-что. — Что именно? Чонгук помолчал, подбирая слова. Сказать «мне приснилось, что мы жили четыреста лет назад и ты умер у меня на руках» — значило выставить себя безумцем. — Что я дурак, — сказал он наконец. — Что я отпустил тебя. Что я не должен был. Чимин опустил взгляд. Его ресницы, светлые на кончиках, дрогнули. — Мы расстались по обоюдному согласию, — напомнил он тихо, но голос звучал неубедительно. Словно сам не верил в эти слова. — Значит, оба дураки, — отрезал Чонгук. Мимо кто-то прошёл, бросил любопытный взгляд — сам Чон Чонгук, капитан баскетбольной команды, стоит посреди коридора, обнимая своего бывшего омегу, и смотрит на него так, будто мир вокруг перестал существовать. К вечеру эта новость разлетится по всему универу. Но Чонгуку было плевать. — У тебя пара, — сказал он наконец, нехотя разжимая руки. — Да, — кивнул Чимин, всё ещё глядя куда-то в район его ключиц. — Философия. — Я провожу. — Ты не на философию. — Я провожу, — повторил Чонгук, и это прозвучало как приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. Чимин вздохнул. Спорить было бесполезно. Он поправил сумку на плече, засунул наушник обратно, но музыку не включил. И они пошли по коридору вместе — плечом к плечу, на расстоянии, которое было слишком маленьким для «бывших» и слишком большим для «вместе». Они не говорили. Но пальцы Чимина, свисавшие вдоль тела, иногда почти касались пальцев Чонгука. Почти. Ещё чуть-чуть. Ещё мгновение. Но пока — нет. Пока рано. Где-то в другом крыле университета Ким Намджун раскладывал на столе пожелтевшие копии хроник, готовясь к докладу, и не знал, что прямо сейчас его история начала дышать заново. Пара шла своим чередом, но Чимин не слышал ни слова. Преподаватель философии что-то вещал о детерминизме и свободе воли, а перед глазами омеги всё ещё стоял Чонгук. Его красные, невыспавшиеся глаза. Его руки, сжавшие так крепко, будто Чимин мог исчезнуть. Его губы — тёплые, требовательные, родные. «Я скучал». Чимин прикоснулся к своим губам кончиками пальцев. Они ещё горели. Месяц. Целый месяц они держали дистанцию, делали вид, что могут дышать друг без друга. И вот — одно объятие, один поцелуй, и вся стена, которую он так старательно выстраивал, треснула. Как будто и не было её вовсе. Он понимал, что Чонгук что-то скрывает. «Я понял кое-что». Что? Что именно? И почему смотрел так, словно видел призрак? Чимин потряс головой, заставляя себя сосредоточиться на лекции. Бесполезно. После пары он вышел в коридор. Чонгук ждал. Прислонился к стене напротив двери — точь-в-точь как утром. Заметил Чимина, выпрямился. Они встретились взглядами, и по телу омеги пробежала дрожь. — Ты что, все полтора часа здесь стоял? — спросил Чимин недоверчиво. — У меня окно было, — соврал Чонгук. У него не было окна. У него была тренировка, которую он пропустил. Но Чимину знать об этом не обязательно. — Сейчас история, — сказал Чонгук, кивая в сторону лестницы. — У Намджуна доклад. Он просил прийти. — Меня тоже? — Особенно тебя. Они зашли в аудиторию вместе, и все головы повернулись. Ещё бы: Чон Чонгук и Пак Чимин, бывшие, которые месяц обходили друг друга по дуге, сидят рядом. Тэхен, уже занявший место у окна, выразительно поднял брови. Юнги, развалившийся на соседнем стуле, хмыкнул в кулак, но промолчал. Намджун стоял у доски с кипой распечаток. Выглядел он торжественно, как профессор перед защитой диссертации. — Итак, — начал он, когда преподаватель кивнул ему. — Мой доклад посвящён малоизученной фигуре эпохи Чосон — Императору Ким Чонгуку. И прежде чем вы скажете, что это очередная романтизация тирании, прошу дослушать до конца. Преподаватель, сухонький бета в очках-половинках, заинтересованно подался вперёд. Намджун разложил на кафедре листы. Его голос зазвучал размеренно, глубоко — так он говорил только тогда, когда речь шла о чём-то по-настоящему важном. — Император Ким Чонгук был очень умным альфой с самого детства. Архивные записи свидетельствуют: он был гениален в алгебре, знал тридцать различных языков, изучал материки и картографию. С двенадцати лет он начал воевать — и побеждать. К пятнадцати годам под его началом оказалась одна из крупнейших армий региона. В аудитории стояла тишина. Даже те, кто обычно спал на задних рядах, подняли головы. — Но в пятнадцать лет с ним что-то произошло, — продолжал Намджун, перелистывая страницу. — Источники сообщают: он резко изменился. Стал жестоким, отстранённым. Гарем его в тот период насчитывал десятки наложниц. Говорят, он мог проводить в гареме целые дни, меняя по семь-восемь наложниц за ночь. Словно искал что-то. Или кого-то. И не находил. Чимин поёжился. Чонгук, сидевший рядом, смотрел прямо перед собой, и лицо его было непроницаемым. — А потом, — Намджун повысил голос, подчёркивая значимость момента, — в шестнадцать лет он распустил гарем. Полностью. Всех до единого. Причина? Он нашёл его. Того самого омегу. Тэхен присвистнул. Преподаватель строго глянул на него, но ничего не сказал — доклад явно увлёк и его. — Никто не знал об этом омеге, — продолжал Намджун. — Император был скрытным, как никто другой. Он никому не позволял лезть в свою постель, в свою жизнь, в своё сердце. Этот омега был его тайной, его сокровищем, спрятанным от всего мира. Родители Императора не обращали на сына внимания — холодные, отстранённые, погружённые в политику. Они не знали об омеге. До поры до времени. Намджун сделал паузу. В аудитории стало тихо настолько, что было слышно, как за окном каркает ворона. — Когда Императору исполнилось восемнадцать, тайна раскрылась. Родители заметили, что их сын становится мягче. Жестокий, непобедимый воин, тиран, державший в страхе полмира — стал мягче. И они начали искать причину. И нашли. Омегу. Чимин сглотнул. Его пальцы сами собой вцепились в край парты. — Его начали травить, — голос Намджуна стал ниже, тяжелее. — Омегу. Тихо, незаметно. Придворные, советники, родители Императора — все ополчились против него. А он молчал. Ни слова не сказал своему альфе. Скорее всего, не хотел добавлять ему боли. Не хотел, чтобы Император разрывался между троном и сердцем. И тогда они добили его. Помолвкой. Намджун поднял лист, где виднелась копия старинного документа. — Родители сосватали Императору невесту. Ли Сара из соседнего королевства. Ей было двадцать три — на пять лет старше Кима. Политический союз, выгодный для всех. Для всех, кроме Императора и его омеги. — Вот сволочи, — прошептал Тэхен, и на этот раз преподаватель не сделал замечания. — Они не поняли, — сказал Намджун, и в его голосе послышалась странная, глубокая горечь. — Не поняли, как омега решится на этот шаг. Он выпил яд. За час до свадьбы Императора. Он убил себя и пожалел счастье своему Императору — вот как записано в хрониках. Он умер на его руках. Выплёвывал яд вместе с кровью, а Чонгук не понимал, что происходит. Он держал его, звал по имени, тряс, умолял — пока стеклянная бутылочка не выпала из похолодевших пальцев омеги и не покатилась по полу. Чимин почувствовал, как к глазам подступает влага. Он не смотрел на Чонгука. Не мог. — Император не прекращал звать его, — продолжал Намджун, и теперь уже никто в аудитории не шевелился. — Он плакал. Кричал. Умолял не бросать. Но омега уже не слышал. Тогда Ким Чонгук завернул его тело в белый шёлк, взял его на руки и унёс в тронный зал. И отдал приказ: никого не впускать. Никого. Преподаватель снял очки и медленно протёр их платком. — А потом, — Намджун почти шептал, — он расправился со всеми. Сначала отец. Собственными руками. Потом — советники, враги, предатели. Все, кто встал между ним и его омегой. Все до единого. Их было много. И он убил каждого. А после поджёг дворец. — Он был безумно жестоким, — тихо сказал Тэхен, но в его голосе больше не было осуждения. Только странное, мрачное уважение. — Да, — согласился Намджун, закрывая папку. — Но дело в другом. История начинает интересовать меня всё больше. И не только меня. Он посмотрел прямо на Чонгука. Потом — на Чимина. И в этом взгляде был вопрос, который он не задал вслух. — Очень даже интересно, — нарушил тишину преподаватель, возвращая очки на нос. — Очень. Незаурядная фигура, этот Император. Гениальный ум, знание тридцати языков, военные победы — и такая судьба. Знаете, Ким Намджун, ваш доклад заслуживает высшей оценки. И отдельного исследования. Прозвенел звонок. Студенты начали собираться, перешёптываясь, обсуждая услышанное. А Чонгук и Чимин остались сидеть. Рядом. Плечом к плечу. — Чимин-а, — позвал Чонгук тихо. Чимин повернулся. В его глазах стояли слёзы, которые он отказывался проливать. — Я не он, — сказал Чонгук твёрдо. — Но я понимаю его. Я бы тоже сжёг весь мир. Ради тебя. Чимин молча опустил голову на плечо Чонгука. И они сидели так, пока аудитория не опустела окончательно.

***

Чимину снился дворец. Он не узнавал его, но всё внутри отзывалось глухой, тянущей болью, будто он вернулся домой спустя сотни лет. Высокие потолки, расписанные золотыми драконами, шёлковые занавеси, колышущиеся от сквозняка, запах ладана и старого дерева. И тишина. Глубокая, вязкая, какая бывает только перед непоправимым. Он шёл по коридору босиком, не чувствуя холода каменных плит. Миновал резные колонны, отодвинул полупрозрачную ткань и оказался в маленькой комнате, похожей на личные покои. Там сидел омега. Он сидел на полу, поджав под себя ноги, перед низким столиком из тёмного дерева. Его светлые длинные волосы струились по плечам и спине шёлковым водопадом. На нём были белые одежды — простые, без вышивки, без украшений, словно он уже был призраком. В руках омега держал маленькую шкатулку, инкрустированную перламутром. Внутри шкатулки лежала стеклянная бутылочка с прозрачной жидкостью. Яд. Чимин стоял в дверях, не в силах пошевелиться. Он не видел лица омеги, но знал каждую его черту. Знал изгиб губ, разрез глаз, линию подбородка. Потому что этот омега был им. Был Чимином. — Так будет лучше для всех, — произнёс омега вслух, и его голос — тихий, надтреснутый, полный боли — был голосом Чимина. Он смотрел в одну точку, поглаживая бутылочку кончиками пальцев. Взгляд его был пустым, мёртвым, словно он уже всё решил и осталось только выполнить задуманное. — У Чонгука с самого начала был суженый другой, — продолжал он говорить самому себе, и слова падали, как камни в воду. — Красивая омега. Самое главное — богатая. Имеет власть. Достойна стоять рядом с Императором. Достойна внимания и власти Чонгука. Чимин хотел закричать: «Нет! Неправда!» — но не мог. Голос не слушался. Он был лишь тенью, бессильным наблюдателем в собственном прошлом. Омега медленно поднял руку и сжал кулон, висевший на шее. Маленький, из тёмного металла, с каким-то выгравированным символом — грубоватая работа, явно не дворцового мастера. Чонгук сделал его сам. Своими руками. Для него. — Мой истинный альфа, — прошептал омега, и губы его дрогнули в слабой, полной нежности улыбке, — будет счастлив. А я... я тяну его назад. Я — обуза. Я — слабость, которую враги используют против него. Он разжал пальцы, и кулон качнулся на цепочке, тускло блеснув в свете свечей. — Сегодня праздник, — сказал омега, поднимая голову и глядя в полированное бронзовое зеркало, стоявшее на столике. Чимин увидел отражение. Лицо. Своё лицо. Глаза, полные слёз, но губы растянуты в улыбке — спокойной, умиротворённой, жуткой в своей безмятежности. — Сегодня его свадьба, — продолжал омега, поправляя ворот белых одежд. — Сегодня всё решится. Он аккуратно закрыл шкатулку. Достал бутылочку. Несколько мгновений смотрел на неё, словно прощаясь. Потом спрятал яд в складках одежды, во внутренний карман, поближе к сердцу. Поднялся плавным, текучим движением. Чимин хотел броситься к нему, остановить, выбить бутылочку из рук, но тело не слушалось. Он мог только смотреть. Смотреть, как его собственное лицо улыбается ему из зеркала. — Не надо, — прошептал Чимин во сне, и собственный голос показался ему чужим. — Пожалуйста, не надо... Но омега его не слышал. Он уже шагнул к двери — туда, где шумел праздник, гремела музыка, где его Император готовился надеть кольцо на палец другой. Шагнул, чтобы никогда не вернуться. Чимин проснулся. Резко, рывком, как будто его выдернули из-под воды. За окном чернела ночь, часы на телефоне показывали 03:34. Он лежал, глядя в потолок, и слёзы текли по вискам, заливая уши, подушку, спутываясь с волосами. Он не плакал — слёзы текли сами, как будто четыреста лет его тело ждало момента, чтобы вылить эту боль. В голове звучало: «Сегодня всё решится». Чимин прижал ладонь к груди. Там, где во сне висел кулон, кожа горела. Он нащупал гладкую кожу — никакого кулона, конечно. Но ощущение металла, нагретого теплом тела, осталось. Он сел на кровати, опустив босые ноги на холодный пол. Спать больше не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только услышать голос Чонгука. Убедиться, что он жив. Что в этот раз — всё будет иначе. Рука сама потянулась к телефону. Экран зажёгся. Чимин нашёл контакт «Чонгук» — тот всё ещё был в избранном, хотя после расставания он сто раз порывался его удалить и ни разу не смог. Он написал: «Не спишь?» Ответ пришёл через три секунды. Как будто Чонгук держал телефон в руке и ждал. Чонгук: «Нет. Ты тоже?» Чимин: «Приснился дворец». Долгая пауза. Три точки мигали, исчезали, мигали снова. Чонгук: «Я сейчас приеду». Чимин не ответил «нет». Не ответил «поздно». Он просто отложил телефон и стал ждать, глядя в тёмное окно и всё ещё чувствуя фантомный холод стеклянной бутылочки у сердца. Чонгук приехал через двадцать минут. Чимин услышал знакомый рокот мотоцикла под окнами, потом — торопливые шаги по лестнице, потому что лифт в их старом доме вечно не работал. Он открыл дверь раньше, чем Чонгук успел постучать. Они замерли в проёме. Альфа тяжело дышал — то ли от быстрого подъёма на четвёртый этаж, то ли от страха, который гнал его всю дорогу. Волосы растрёпаны, куртка нараспашку, в глазах — та самая, ночная, дикая тревога, которую Чимин видел вчера утром в университете. — Чимин-а... Чонгук не договорил. Чимин подался вперёд и обнял его первым. Сам. Вцепился пальцами в ткань его толстовки, прижался щекой к груди, туда, где гулко, часто билось сердце. Чонгук выдохнул — шумно, сорванно — и стиснул его в ответ, зарываясь носом в светлые волосы. — Ты здесь, — прошептал Чимин куда-то в район его ключиц. — Ты живой. — Я живой, — эхом отозвался Чонгук, гладя его по спине широкими, чуть дрожащими ладонями. — И ты живой. Они стояли так целую вечность. В прихожей горел только ночник, бросая жёлтые блики на стену, и было слышно, как за окном шумит ветер. Чимин отстранился первым. Поднял голову, заглянул Чонгуку в лицо. В полутьме его глаза блестели — то ли от слёз, то ли от света фонаря. А потом он, не давая себе времени передумать, привстал на носочки и поцеловал Чонгука. Сам. В губы. Мягко, но решительно. По-настоящему. Так, как не целовал с того самого дня, когда они расстались. Чонгук на мгновение замер, будто не веря, а потом ответил — глубоко, жадно, но осторожно, словно Чимин был фарфоровым и мог разбиться от слишком сильного нажатия. Ладонь альфы легла на его затылок, пальцы запутались в мягких волосах. Поцелуй длился и длился, пока обоим не стало не хватать воздуха. — Чимин-а... — снова выдохнул Чонгук, упираясь лбом в его лоб. — Мне снился дворец, — прошептал Чимин в ответ, не размыкая их тесного круга. — Я видел того омегу. Видел, как он собирался умереть. Чонгук замер. Мышцы под тканью толстовки окаменели. Чимин говорил, закрыв глаза. Голос его был тихим, далёким, будто он всё ещё стоял там, в маленькой комнате с шёлковыми занавесями. — Он сидел на полу с маленькой шкатулкой. Внутри была бутылочка с ядом. Он говорил сам с собой. Говорил, что так будет лучше для всех. Что у его Чонгука с самого начала была суженая другая — красивая, богатая, достойная трона. Что он стоит внимания и власти своего альфы. А сам он... омега... только тянет его назад. Чимин сглотнул. Чонгук не шевелился, только ладони сильнее прижались к его спине. — Он сжимал в руке кулон. Ты сделал ему его сам. Лично. Я видел этот кулон во сне так ясно, будто держал его в своих руках. Он сказал: «Мой истинный альфа будет счастлив». И улыбнулся. Улыбнулся, глядя в зеркало. А потом спрятал яд в карман и пошёл туда, где праздновали твою свадьбу. Голос Чимина сорвался. Он замолчал, уткнувшись лицом в плечо Чонгука. — Твою свадьбу с другой, — повторил он глухо. Чонгук не ответил сразу. Он гладил Чимина по волосам, медленно, успокаивающе, но пальцы его дрожали. Когда он наконец заговорил, голос его был низким, хриплым, как будто слова царапали горло. — Мне тоже снился дворец. Вчера. Я видел Императора. Он плакал над телом своего омеги и говорил, что тот был единственным, кто любил его по-настоящему. А потом он посмотрел на меня и сказал: «Не дай ему уйти». Чимин поднял голову. В тусклом свете ночника они смотрели друг на друга, и четыреста лет между ними сжимались в одну точку, в один вдох, в один стук сердца. — Я не дам, — сказал Чонгук, и это прозвучало как клятва. — В этот раз не дам. Чимин молчал. Слёзы всё-таки потекли — тихо, беззвучно, по бледным щекам. Но в этот раз это были не горькие слёзы. Он потянулся и снова поцеловал Чонгука — медленно, почти благоговейно, словно впервые в этой жизни позволял себе поверить, что у них есть второй шанс. — Останься, — прошептал он, оторвавшись от его губ. — Пожалуйста. До утра. — Я навсегда останусь, — ответил Чонгук и, подхватив его на руки, понёс в комнату, туда, где на тумбочке горели зелёные цифры: 03:58. Ночь ещё дышала, но рассвет был уже близок.

***

Церемониальный зал Хансонского дворца гудел от голосов. Сотни придворных, министров, военачальников и послов заморских государств заполнили пространство от резных колонн до самых дверей. Сегодня был день, который войдёт в анналы — день официального провозглашения наследного принца. Мальчик стоял в центре зала, на возвышении из трёх ступеней, покрытых алым шёлком. Ему было девять. Всего девять лет, но спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок гордо поднят. Церемониальные одежды — многослойный ханбок цвета индиго с золотой вышивкой драконов — были тяжелы, но он не показывал слабости. Ни мускул на лице не дрогнул, ни взгляд не опустился. Его мать, Королева-мать, стояла чуть позади, высокая и холодная, как северный ветер. Её голос, острый и властный, разнёсся под сводами зала: — Ким Чонгук — единственный наследник престола. Отныне и навеки мир в его руках. Мальчик не обернулся на голос матери. Он смотрел прямо перед собой — туда, где в дальнем конце зала, за рядами склонённых голов, виднелись распахнутые двери, а за ними — небо. Бескрайнее, голубое, принадлежащее ему. — Весь мир кланяется тебе, сын мой, — прошептала мать, но в её шёпоте не было нежности. Только приказ. Напоминание. И мир действительно кланялся. Волна за волной — министры, генералы, учёные, слуги — все опускались на колени, касаясь лбами холодного каменного пола. Шелест одежд, звон церемониальных украшений, сдержанное дыхание сотен людей сливались в единый гул покорности. Чонгук смотрел на них. Девятилетний мальчик с глазами, слишком взрослыми для его возраста. Он знал — этот мир его. Не потому что ему сказали. А потому что он чувствовал это каждой клеткой тела. Отец стоял справа от трона — Император, живой бог на земле, человек, которого боялись от края до края континента. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас несло на себе тень чего-то, похожего на удовлетворение. Нет, не нежность. Гордость. — Он умён, — тихо произнёс Император, обращаясь к стоявшему рядом старшему советнику. — Безумно умён. Советник склонился ниже: — Ваше Величество, мальчик знает три языка в свои девять. Он решает алгебраические задачи, которые не под силу взрослым мужам. Он читает военные трактаты, как сказки. — Он знает пять языков, — поправил Император, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — И он не читает трактаты. Он их исправляет. Советник осёкся, не зная, верить ли ушам. — Вчера он указал на ошибку в «Стратегии десяти клинков», — продолжил Император, не сводя глаз с сына. — Ошибку, которую никто не замечал двести лет. Ему девять. Представь, что будет, когда ему исполнится двадцать. — Мир падёт к его ногам, Ваше Величество. — Мир уже у его ног, — отрезал Император. — Вопрос в том, удержит ли он его. Церемония продолжалась. Чонгук принимал клятвы верности, выслушивал поздравления, получал символические дары. Но мысли мальчика были далеко. Он смотрел на склонённые головы и думал о том, как мало эти люди знают о нём. Они видели наследника, принца, будущего правителя. Они не видели ребёнка. Никто не видел. Когда последний из придворных опустился на колени и зал затих, Чонгук медленно обвёл взглядом пространство. Слева — мать, прямая как струна, с лицом-маской, на котором не читалось ни капли тепла. Справа — отец, гордый, но далёкий, как солнце. Впереди — море склонённых спин. И тогда он сказал. Негромко, но отчётливо — так, что услышали все: — Поднимитесь. Одно слово. Но зал поднялся, как один человек. Потому что даже в девять лет его голос звучал как голос Императора. Мать удовлетворённо кивнула. Отец едва заметно прищурился, пряча гордость под маской бесстрастности. А Чонгук смотрел поверх голов — туда, где в проёме дверей сияло небо. Его небо. Его мир. Он ещё не знал, что этот мир сломает его. Что через одиннадцать лет он будет сидеть в горящем дворце, прижимая к груди мёртвое тело. Что вся его гениальность, все пять (тридцать через несколько лет) языков, все военные победы не спасут его от одной-единственной потери. Но пока — пока ему было девять. И мир лежал у его ног. Где-то далеко, за пределами дворца, в маленькой деревушке на краю провинции, в бедной семье Паков родился омега. Ребёнок со светлыми, почти пепельными волосами и глазами цвета тёмного мёда. Он кричал, разрывая тишину крестьянской ночи, и никто — ни повитуха, ни уставшая мать, ни гордый отец — не знал, что этот младенец однажды станет причиной гибели империи. Но это будет потом. А сейчас — 1530 год. Чонгуку девять. Он стоит с гордо поднятой головой, зная, что мир — его. И он ещё не встретил того, ради кого этот мир сожжёт дотла.

***

Тренировочный двор Восточного крыла оглашался звоном деревянных мечей. Солнце стояло в зените, нещадно паля каменные плиты, но двое мальчишек не замечали жары. Они кружили друг против друга, взмокшие, злые, с горящими глазами. — Бей! — крикнул Кан Юнги, отбивая выпад и уходя в сторону. — Ты медленный сегодня, Ваше Высочество! Чонгук не ответил. Он вообще редко говорил во время боя. Его глаза — тёмные, цепкие, недетские — отслеживали каждое движение противника. Тело работало как отлаженный механизм: шаг вперёд, финт влево, резкий разворот, и деревянный меч упёрся Юнги в горло. — Я не медленный, — сказал Чонгук ровным голосом, без тени улыбки. — Ты только что умер. Юнги замер, тяжело дыша. Кончик меча неприятно давил на кадык. Он знал: не будь меч деревянным, Чонгук бы не колебался. — Ты безумен, — выдохнул он, отступая на шаг. — Мы же просто тренируемся. — Война не спрашивает, тренируешься ты или нет. Ты готов или мёртв. Чонгук опустил меч и отвернулся, направляясь к стойке с оружием. Юнги смотрел ему в спину, потирая шею. Они дружили с тех пор, как Юнги, сын военного министра, был назначен в свиту наследного принца. Поначалу он думал, что будет нянчиться с избалованным мальчишкой. Реальность оказалась иной. Чонгук не был избалован. Он был опасен. В свои двенадцать он владел мечом лучше иных генералов. Мог стрелять из лука с закрытыми глазами. Знал боевые построения, которые изучали годами. А главное — в нём не было страха. Совсем. Юнги проверял: заводил его на край тренировочной стены высотой в три человеческих роста, заставлял бежать по скользким камням в ливень, сталкивал в спарринги со старшими воинами. Чонгук никогда не отступал. Ни разу не просил пощады. Ни разу не показывал, что ему больно. — Ты когда-нибудь проигрывал? — спросил Юнги, наливая себе воды из кувшина. Чонгук замер на мгновение, не оборачиваясь. Затем медленно покачал головой. — Проигрыш — это смерть. Я не планирую умирать. — Ты говоришь как старик. Тебе двенадцать. Чонгук наконец обернулся. И Юнги в очередной раз поразился его лицу — красивому, породистому, но слишком взрослому. Слишком серьёзному. В этих глазах никогда не было детства. — Мой отец говорит, что Император должен быть сильнее всех. Если я проиграю хоть раз — враги почувствуют слабость. Война начнётся раньше, чем моё тело остынет. — И ты веришь в это? — Я знаю это. Юнги хотел возразить, но передумал. Он видел, как Чонгук тренируется. Видел, как тот остаётся на плацу до темноты, когда все остальные пажи давно ужинают. Видел, как он разбивает костяшки о деревянные столбы, отрабатывая удары. Видел, как однажды, во время показательного боя, ему намеренно выставили противником взрослого воина — и Чонгук сломал тому руку. Без гнева, без эмоций. Просто потому что так было нужно для победы. Наставник тогда сказал: «Это было жестоко, Ваше Высочество». Чонгук ответил: «Это было эффективно». — Ты когда-нибудь думаешь о чём-то, кроме войны? — спросил Юнги, отставляя кружку. Чонгук помолчал. Потом взял с подставки парные кинжалы — настоящие, стальные, не учебные — и начал их вращать в ладонях, привыкая к балансу. Лезвия мелькали серебряными всполохами. — Нет. — А о ком-то? Пауза. Лезвия на мгновение замерли. — Нет. — Совсем ни о ком? О родителях? О будущей супруге? О друзьях? — Юнги кивнул на себя с усмешкой. Чонгук бросил на него короткий взгляд, и в этом взгляде не было тепла. Но не было и холода. Просто констатация факта: — Ты мой друг, Юнги-я. Единственный. Но даже ты не можешь быть важнее империи. Он сунул кинжалы за пояс и пошёл к выходу с тренировочного двора. На ходу бросил через плечо: — Завтра в пять утра. Не опаздывай. Юнги остался стоять, глядя вслед удаляющейся фигуре. Двенадцать лет. Мальчику было всего двенадцать, а он уже был жесток. Уже был бесстрашен. Уже был одинок. «Даже ты не можешь быть важнее империи», — повторил про себя Юнги и почему-то почувствовал укол не обиды, а жалости. Он ещё не знал, что через несколько лет в жизни Чонгука появится тот, кто станет важнее империи. Тот, ради кого наследный принц забудет о долге, о страхе, о жестокости. Тот, ради кого он сожжёт всё, включая себя. Но пока — 1533 год. Чонгуку двенадцать. Он учится убивать. И он думает, что в его сердце нет места ни для чего, кроме войны.

***

Воздух пах кровью, железом и сырой землёй. Небо затянуло серым дымом от горящих повозок. Поле перед стенами крепости превратилось в месиво из грязи и тел. Лошади ржали, мечи звенели, крики умирающих сливались в один непрекращающийся вой. Чонгук шёл через это поле пешком. Шлем он потерял в самом начале, но даже не заметил. Его лицо было забрызгано чужой кровью, глаза смотрели прямо перед собой — холодные, пустые, нечеловеческие. Ему было тринадцать, но двигался он как опытный воин, прошедший десятки сражений. Впереди возник вражеский солдат — здоровенный альфа с двуручным мечом, закованный в тяжёлые доспехи. Он взревел и бросился на мальчишку, надеясь снести его одним ударом. Чонгук не замедлился. Уклонился влево, пропуская клинок в волоске от плеча, и вонзил свой меч в щель между нагрудником и наплечником. Точно. Быстро. Без жалости. Солдат захрипел, повалился на колени, зажимая рану, из которой хлестала кровь. Чонгук перешагнул через него и пошёл дальше. — Справа! — крикнул Юнги, возникая рядом. Чонгук даже не обернулся. Он просто вскинул левую руку с кинжалом, и ещё один враг, подкравшийся сбоку, нарвался на лезвие горлом. Тёплая кровь брызнула на щёку принца, но тот не поморщился. — Прикрываю, — бросил Юнги, отбивая удар мечом и становясь спиной к спине Чонгука. Они бились вместе. Плечом к плечу, как одно целое. Юнги, за год возмужавший и окрепший, прикрывал наследника со спины, а Чонгук прокладывал путь вперёд, и там, где он проходил, оставались только трупы. — Сколько? — крикнул Чонгук, не оборачиваясь. — Что «сколько»? — Сколько ты уже убил? Юнги хмыкнул, отбивая очередной выпад: — Троих! А ты? — Не считаю, — коротко ответил Чонгук и отсёк руку очередному противнику. Тот закричал, отшатнулся, и принц добил его ударом в горло. — Это лишнее. Считают только слабаки, чтобы утешить себя. Мне не нужно утешение. Юнги ничего не ответил. Да и что тут скажешь? Он знал Чонгука уже четвёртый год и понимал: это не бахвальство. Это правда. Принц не праздновал победы. Не кричал боевых кличей. Не испытывал страха. Он просто шёл вперёд, убивая одного за другим, и глаза его оставались пустыми. Как будто война была для него не испытанием, а рутиной. Как будто он уже родился с этим холодом внутри. Бой закончился быстро. Оставшиеся враги бежали, побросав оружие. Крепость была взята. На холме, вдалеке от основного сражения, под роскошным шёлковым навесом сидел Император. Его окружали наложницы — семь или восемь молодых омег и бет в ярких одеждах, с лицами, скрытыми за полупрозрачными веерами. Одна наливала ему вино, другая обмахивала опахалом, третья сидела у ног, готовая исполнить любой каприз. Но Император не смотрел на них. Он смотрел на поле боя, туда, где среди трупов и дыма шёл его сын. Маленькая фигура в изрубленных доспехах, с окровавленным мечом в руке. — Он великолепен, — произнёс Император, и в его голосе звучала гордость. Чистая, неподдельная гордость. — Да, Ваше Величество, — угодливо поддакнул один из советников. — Наследный принц не знает равных. — Ему тринадцать, — продолжал Император, отпивая вино. — В тринадцать лет он уже командует авангардом. Он не просит пощады и не даёт её. Вы видели? Он не дрогнул ни на миг. — Истинный сын своего отца, — прошелестела старшая наложница, и остальные подобострастно закивали. Император усмехнулся. Он был доволен. Сын рос таким, каким он хотел его видеть: сильным, безжалостным, готовым удержать империю в железном кулаке. Никаких слабостей. Никаких привязанностей. Никакой любви. — Когда-нибудь, — сказал Император задумчиво, — этот мальчик завоюет весь мир. И никто не сможет его остановить.

***

Покои наследного принца тонули в полумраке. Тяжёлые шёлковые занавеси были задёрнуты, не пропуская солнечный свет. Воздух был спёртым, пропитанным запахом пота, мускуса, разлитого вина и чего-то кисло-сладкого — запахом тел, запахом похоти. Чонгук лежал на широком ложе, застеленном скомканными простынями. Обнажённый. На его коже блестела испарина, тёмные волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал, откинувшись на подушки, но глаза его — холодные, пустые, неудовлетворённые — смотрели в потолок с каким-то брезгливым равнодушием. Рядом, на краю ложа, тихо всхлипывал омега. Молоденький, хрупкий, с размазанной тушью по щекам. Его одежда была разорвана, на запястьях багровели следы от хватки. Он кутался в обрывок шёлкового покрывала и дрожал всем телом, не в силах подняться. — Уберите это, — бросил Чонгук, даже не глядя в его сторону. Двое слуг немедленно выступили из тени, подхватили всхлипывающего омегу под руки и поволокли к выходу. Тот не сопротивлялся — просто тихо плакал, как и все предыдущие. Чонгук проводил его равнодушным взглядом и потянулся к чаше с вином. — Дешёвые, — произнёс он в пустоту, делая глоток. — Все до единого. Плаксы. Ему было пятнадцать. За последний год он выиграл четыре военные кампании — без единого поражения. Его имя гремело от границ Цинь до островов Восходящего Солнца. Генералы боялись его. Враги бежали, едва завидев его штандарт. А здесь, в постели, он пытался найти то, чего сам не мог назвать. Десять омег за ночь. Иногда больше. Он брал их одного за другим — красивых, дорогих, специально отобранных со всех концов империи. С каждым был груб, жесток, не оставлял ни капли нежности. Они уходили изнасилованными — физически и душевно. А он всё равно оставался пуст. — Ещё, — сказал он громко, осушая чашу. — Приведите ещё. Слуга у двери поклонился и исчез. Чонгук откинулся обратно на подушки, прикрыв глаза. В висках стучало. Тело требовало разрядки, но разум оставался холодным, презирающим — и от этого член всё ещё стоял, хотя он только что кончил трижды за час. Дверь отворилась. На пороге стоял не слуга с новыми наложниками, а Кан Юнги. Он вошёл без приглашения, как имел право только он один. Привычным жестом задёрнул за собой занавесь и оглядел картину: голый Чонгук на развороченном ложе, пустые бутылки, пятна на простынях, запах оргии. — Мне сказали, ты запросил ещё омег, — произнёс Юнги ровным голосом, скрещивая руки на груди. — Запросил, — подтвердил Чонгук, не открывая глаз. — И что? — Это десятая партия за ночь. Ты никак не можешь кончить? Чонгук открыл глаза и посмотрел на друга. Взгляд был тяжёлым, мутным, но не от опьянения — от чего-то другого, чему Юнги не мог подобрать названия. — Не могу, — признал он, и в голосе прорезалось что-то похожее на досаду. — Они все... никакие. Плачут. Дрожат. Смотрят на меня как на чудовище. — Ты и есть чудовище, — беззлобно заметил Юнги, подходя ближе и усаживаясь на край ложа. — По крайней мере, ведёшь себя соответственно. Чонгук издал звук, отдалённо похожий на смешок. Холодный, пустой. — Они дешёвые. Я беру их, а внутри — ничего. Ни огня. Ни тепла. Только дыра. Юнги помолчал, разглядывая друга. За три года Чонгук вытянулся, раздался в плечах. В пятнадцать он выглядел как взрослый альфа в расцвете сил. Но сейчас, в полутьме покоев, Юнги видел не наследного принца, а потерянного мальчишку, который пытается заполнить чем-то внутреннюю пустоту. — Может, тебе не омеги нужны, — тихо сказал он. — Может, тебе нужно успокоиться. Выйди на воздух. Потренируйся. Проспись, в конце концов. Чонгук повернул голову и посмотрел на Юнги долгим взглядом. — Я пробовал, — сказал он тихо. — Не помогает. Дверь снова скрипнула. Слуга ввёл в покои новую партию — пять омег, испуганных, с опущенными головами. Они выстроились в ряд у стены, не смея поднять глаз. Чонгук даже не взглянул на них. — Оставь нас, — сказал он слуге, и тот исчез. Юнги поднялся. — Я серьёзно, Чонгук-а. Ты себя уничтожаешь. — Пусть, — ответил принц, беря с прикроватного столика новую чашу. — Пока не нашёл ничего, ради чего стоило бы себя беречь. Юнги покачал головой и направился к выходу. У двери он обернулся: — Когда-нибудь найдёшь. И тогда ты поймёшь, каким дураком был всё это время. Чонгук промолчал. А когда дверь закрылась, он наконец перевёл взгляд на пятерых омег у стены. Смотрел долго, изучающе. Они дрожали. Они боялись. Они были красивы. Но ни одна искра не зажглась в его груди. — Подойдите, — приказал он безразлично. — По одной. И ночь продолжилась.

***

Рынок шумел. Крики торговцев, скрип телег, запах специй и жареного мяса смешивались в плотный, живой гул. Чонгук шёл сквозь толпу, даже не глядя по сторонам. Люди сами расступались перед ним — то ли узнавали наследного принца, то ли просто чувствовали волну опасности, исходившую от высокого альфы с холодными глазами. Рядом шагал Юнги, лениво вертя в пальцах связку сушёных фиников, купленных у старухи-торговки. — И зачем ты потащил меня сюда? — проворчал Чонгук, перешагивая через грязную лужу. — Во дворце дел больше. — Именно поэтому, — ответил Юнги, засовывая финик в рот. — Ты уже месяц не выходил за ворота. Так и с ума сойти можно. — Я не схожу с ума. — Конечно. Поэтому трахаешь по десять омег за ночь и всё равно не спишь. Чонгук метнул на друга короткий, острый взгляд, но ничего не ответил. Они двинулись дальше, мимо рядов с тканями, мимо кузнечных лавок, откуда доносился звон молотов. Внезапно один из лоточников заорал: — Держи вора! Яблоко украл! Держите! Чонгук повернул голову. В толпе мелькнула щуплая фигура в потрёпанной одежде — омега, совсем молоденький, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Он прижимал к груди краденое яблоко и петлял между людьми с ловкостью, выдававшей опыт. — Воры — дешёвые омеги, — процедил Чонгук с презрением. — Не трогай, — быстро сказал Юнги, кладя ладонь на рукоять меча, которую Чонгук уже инстинктивно сжал. — Они голодные. Наверное, нечего есть. — Мне плевать. — Чонгук. Но наследный принц уже двинулся вперёд. Не побежал — пошёл быстрым, размашистым шагом, от которого толпа шарахалась в стороны. Вор-омега как раз метнулся в лес, начинавшийся сразу за рыночной площадью. Чонгук последовал за ним. Юнги, чертыхнувшись, поспешил следом. В лесу было тише. Пахло хвоей и сырой землёй. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев косыми полосами. Чонгук настиг вора быстро — тот забился в корни старого дуба, тяжело дыша и всё ещё сжимая проклятое яблоко. — Ну и куда ты побежал? — спросил Чонгук, останавливаясь в нескольких шагах. Голос его был ровным, почти ленивым, но от этого ещё более угрожающим. Тёмноволосый омега вжался спиной в дерево. Глаза его — яркие, лисьи, — блестели от страха, но подбородок был упрямо поднят. — Я... я просто голоден, — выдавил он. — Всего одно яблоко. — Воровство карается отсечением руки, — произнёс Чонгук, медленно вытягивая меч. — Хочешь, чтобы я тебе её зарезал? Он шагнул ближе. Лезвие меча поймало солнечный свет, сверкнуло серебром. Тёмноволосый омега побледнел и зажмурился. И в этот момент что-то свистнуло в воздухе. Двое стражников Чонгука, стоявших по бокам, внезапно отлетели в стороны — один врезался спиной в дерево и сполз без сознания, второй покатился по земле, выбитый точным ударом в колено. Чонгук обернулся, вскидывая меч, но нападавший был быстрее. Хрупкая фигура в длинном плаще с капюшоном двигалась как вода — текуче, неуловимо. Два, три, четыре отработанных движения — и остальные люди Чонгука оказались на земле, хватая ртами воздух. Наследный принц прищурился. Он не испугался — он никогда не пугался. Но внутри что-то дёрнулось. Не гнев. Интерес. — Назад, — бросил он, и оставшиеся стражники замерли. — Я сам. Фигура в плаще повернулась к нему. Капюшон всё ещё скрывал лицо, но Чонгук видел тонкую талию, узкие плечи, изящные руки. Омега. Определённо омега. — Ты заплатишь за нападение на моих людей, — произнёс он, медленно обходя противника по кругу. Тот молчал, только следил за каждым его движением. Чонгук сделал ложный выпад, поймал момент и рванул вперёд. Его рука обхватила тонкую талию, притягивая хрупкое тело к себе. Меч вскинулся, прижимаясь лезвием к горлу незнакомца. Тот замер. Капюшон соскользнул с головы, упал на плечи. И Чонгук замер. Перед ним было лицо — тонкое, бледное, с острыми скулами, с мягкими губами и огромными, цвета тёмного мёда, глазами. Светлые, почти пепельные, волосы рассыпались по плечам, поймав солнечный луч. А запах... запах ударил в ноздри, обволакивая, проникая под кожу. Не сладкий, не приторный — чистый, как лес после дождя, как луговые травы, как что-то, чему Чонгук не знал названия. И этот запах успокаивал. Впервые за пятнадцать лет его внутренний холод чуть-чуть отступил. — Ты... омега? — выдохнул он, не узнавая собственного голоса. Омега не дрожал. Не плакал. Не умолял. Он смотрел прямо в глаза наследному принцу, и во взгляде его не было страха — только дерзость и отчаянная решимость. — Не трогай его, — произнёс он низким, чуть хриплым голосом. — Не трогай моего лучшего друга. Если хочешь кого-то наказать — убей меня. Тёмноволосый омега, всё ещё сидевший у дуба, вскинулся: — Чимин, нет! Не смей! Замолчи! Но светловолосый — Чимин — даже не обернулся. Он всё так же смотрел на Чонгука, и в его глазах горел вызов. — Замолчи, Тэхен, — отрезал он, и голос его зазвенел. — Этот индюк лишь умеет угрожать. Посмотрим, что он сделает на самом деле. Повисла тишина. Юнги, стоявший в стороне, медленно опустил меч, не веря своим ушам. Стража замерла. Даже птицы, кажется, перестали петь. И тогда случилось то, чего никто не ожидал. Чонгук улыбнулся. Это была не та кривая, холодная усмешка, которую он позволял себе на поле боя или в постели с наложницами. Это была настоящая улыбка — широкая, удивлённая, почти мальчишеская. Она преобразила его лицо, стёрла с него вечную жестокость, сделала на мгновение просто пятнадцатилетним парнем. — Нахальный, — произнёс он с ноткой восхищения. — Очень нахальный омега. Он опустил меч. Медленно, нехотя убрал руку с талии незнакомца, хотя всё внутри кричало не отпускать. Сделал шаг назад. — Как твоё имя? — спросил он. Омега помедлил, всё ещё глядя на него с недоверием. Потом вздёрнул подбородок: — Мун Чимин. — Мун Чимин, — повторил Чонгук медленно, пробуя имя на вкус. Оно легло на язык как что-то правильное. Как что-то, чего он ждал всю жизнь. Он повернулся к стражникам: — Уходим. Этих не трогать. — Но, Ваше Высочество... — начал было один из стражей. — Я сказал — уходим. Стража подчинилась, подбирая раненых товарищей. Юнги сунул меч в ножны и поравнялся с другом, бросая на него удивлённые взгляды. — Ты... ты улыбнулся, — сказал он тихо. — Я впервые вижу, чтобы ты улыбался. Чонгук не ответил. Он обернулся через плечо, чтобы в последний раз взглянуть на светловолосого омегу. Мун Чимин стоял, обнимая своего тёмноволосого друга, и смотрел ему вслед. Их взгляды встретились на долгое мгновение, и что-то незримое, что-то древнее и неотвратимое протянулось между ними — нить судьбы, которой суждено было затянуться трагедией. Но пока они этого не знали. Пока — 1536 год. Чонгуку пятнадцать. Он впервые улыбается. И он только что встретил единственного омегу, ради которого однажды сожжёт весь мир.

***

Чонгук стоял в тени старой, полуразрушенной сторожевой башни, с которой открывался вид на заброшенный квартал у восточной стены столицы. Когда-то здесь жили ремесленники, но после пожара место обветшало, и теперь в полуразрушенных домах ютились те, кому некуда было идти. Сироты, нищие, бездомные омеги — все, кого город выплюнул, как косточку от персика. Он приходил сюда каждый вечер уже месяц. Тайком. Без стражи. Без Юнги. Переодевался в простую тёмную одежду, прятал лицо под капюшоном и пробирался к башне через задние улочки. Никто не знал. Никто не должен был знать. Наследный принц, который стоит в грязи и смотрит на трущобы, — такого позора династия бы не пережила. Но Чонгуку было плевать. Он смотрел. Внизу, в маленьком дворике между покосившимися домами, горел костёр. Вокруг него собралась горстка омег и подростков — человек десять, не больше. У них были худые лица, рваная одежда, но глаза горели. А посреди них, стоя на перевёрнутом ящике, говорил Чимин. — Слушайте меня! — его голос, низкий и звонкий одновременно, разносился по дворику. — Война идёт. Вы слышите? Война, а не просто стычки на границе. С каждым днём провизии будет меньше, а солдат — больше. Нас никто не защитит. Мы — сироты, мы — омеги, мы — никто для этого города. Поэтому мы должны выжить сами. Он обвёл взглядом лица собравшихся. Чонгук видел, как они тянутся к нему — эти дети, эти измученные омеги, потерявшие всё. Они верили ему. Верили этому светловолосому мальчишке, который говорил, как взрослый воин. — Тэхен, — продолжал Чимин, указывая на темноволосого омегу, — ты отвечаешь за провизию. Знаю, что воровать плохо, но если выбора нет — бери только у тех, кто может пережить потерю. У богатых торговцев, у дворцовой стражи. Никогда — у таких же бедняков, как мы. Понял? Тэхен кивнул, сверкнув лисьими глазами. В его руке всё ещё было зажато то самое злополучное яблоко — он сберег его, не съел, принёс своим. — Минджу и Хани — вы собираете травы и коренья в лесу. Не ходите по одному, только парами. В лесу могут быть дезертиры. С ними не связывайтесь, прячьтесь. Две хрупкие омеги кивнули, прижимаясь друг к другу. — Если кто-то заболеет — сразу ко мне. Я найду лекарство. Если кто-то поранится — ко мне. Если страшно — ко мне. Мы — семья. Другой у нас нет. И мы выживем, слышите? Выживем вопреки всему. Чонгук стоял в тени башни и не мог отвести взгляд. Чимин был одет в тот же потрёпанный плащ с капюшоном, что и месяц назад. Его светлые волосы, выбивавшиеся из-под грубой ткани, ловили отблески костра. Он был худым — наверняка голодал, отдавая еду младшим. Он был грязным после дня работы. Он был никем в глазах империи. Но Чонгук не мог дышать. Ему хотелось спуститься туда, вниз. Встать рядом с этим омегой. Сказать что-то. Защитить. Дать всё — еду, деньги, крышу, безопасность. Впервые в жизни наследный принц смотрел на человека и не хотел ни убивать, ни трахать. Он хотел просто... быть рядом. — Так я и знал. Чонгук резко обернулся. Позади него, в тени такой же старой, как башня, стоял Юнги. Руки скрещены на груди, на губах — тонкая улыбка. — Ты следил за мной? — голос Чонгука стал ледяным. — Разумеется. Ты исчезаешь каждый вечер, возвращаешься под утро, никого не трахаешь, не убиваешь, не пьёшь. Я решил проверить, не подменили ли моего друга демоны. Чонгук отвернулся, снова глядя вниз. Чимин как раз спрыгнул с ящика и теперь раздавал скудный ужин — куски чёрствого хлеба и сушёные коренья. Омега улыбался своим подопечным, и улыбка эта была такой тёплой, что у Чонгука защемило в груди. — Ты влюбился, — сказал Юнги. Это был не вопрос. — Не говори ерунды. — Чонгук-а. Я знаю тебя с десяти лет. Ты никогда не улыбался — до того дня на рынке. Ты никогда не смотрел ни на кого — до этого омеги. Ты стоишь в грязной башне, рискуя репутацией, и смотришь на него каждый вечер. Это не ерунда. Чонгук молчал. Юнги подошёл ближе и встал рядом, тоже глядя вниз. — Его запах тогда, на рынке... — тихо сказал Юнги. — Я заметил. Ты успокоился. Впервые за всё время, что я тебя помню, ты перестал быть... на взводе. Твои плечи опустились. Ты дышал ровно. — И что? — И то, что мне кажется, вы истинные. Чонгук резко повернул голову. В его взгляде мелькнуло что-то — страх? надежда? — но он тут же спрятал это за привычной маской холода. — Истинные — сказки для служанок. — Да? — Юнги усмехнулся. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему не забыл его через час, как всех остальных? Почему твой внутренний альфа успокоился только рядом с ним? Чонгук не ответил. Он снова посмотрел вниз. Чимин сидел у костра, обнимая младшего мальчишку, закутанного в рваное одеяло. Ветер трепал его светлые волосы, и он тихо напевал какую-то колыбельную — простую, деревенскую, полную тепла. Наследный принц, убивший больше людей, чем мог сосчитать, стоял и слушал. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал мёртвым, медленно разгорался свет. — Я не могу, — сказал он наконец. — Не могу к нему подойти. — Почему? — Потому что я... — Чонгук запнулся, подбирая слово. — Я — чудовище. Ты сам говорил. А он... он заботится о сиротах. Он кормит бездомных. Он бросился на стражу ради друга. Он — всё, чем я не являюсь. Юнги положил руку ему на плечо. — Может, именно поэтому он тебе и нужен. Чонгук ничего не ответил. Он стоял и смотрел, пока костёр не догорел, пока омеги не разошлись по своим углам, пока Чимин не скрылся в покосившемся доме. И даже тогда он не ушёл сразу. Стоял, глядя на тёмное окно, и впервые в жизни молился неизвестно кому. «Пусть он будет моим. Пусть я когда-нибудь стану достоин его». Где-то далеко в ночи кричали вороны. Война действительно шла — и за стенами города, и внутри сердца наследного принца. Но пока — 1536 год. Чонгуку пятнадцать. Он влюбился впервые. И он боится этого больше, чем любой битвы. Чонгук не спал в ту ночь. Что-то тянуло его из дворца — смутное, тёмное предчувствие, от которого ныло под рёбрами. Он оделся в простую одежду, взял меч и кинжалы, не сказал никому ни слова. Даже Юнги. Просто вышел через задние ворота и побежал к восточной стене. Он опоздал. Заброшенный квартал встретил его запахом дыма и криками. Не теми обычными криками, к которым он привык на войне, — криками боли, но не боевой. Криками беззащитных. Криками детей. Чонгук бросился вперёд, не разбирая дороги. Перепрыгнул через поваленную балку, проскочил мимо горящего дома и вылетел во дворик, где обычно горел костёр. Там было хуже, чем на поле боя. Десяток вооружённых мужчин — не солдаты, наёмники, судя по рваной броне и пьяным рожам — резали сирот. Двое уже лежали в грязи, маленькие, неестественно неподвижные. Минджу, тоненькая омега, которую Чонгук видел сотни раз, висела на руках у верзилы, безвольно запрокинув голову. Хани кричала, отбиваясь от двоих, но её голос слабел с каждой секундой. А посреди всего этого стоял Чимин. Светлые волосы растрепались, лицо забрызгано чужой кровью, в руке — обломок доски с гвоздём. Он стоял перед Тэхеном, прикрывая друга спиной, и рычал, как загнанный зверь: — Не трогай его! Убирайтесь! Мы ничего вам не сделали! — Ничего не сделали? — хохотнул наёмник с саблей. — Вы — мусор. Бездомный сброд. Кто за вас заступится? — Я, — произнёс Чонгук. Он не кричал. Не угрожал. Просто сказал это слово, и все замерли. Наёмники обернулись. Чимин тоже — его глаза, расширенные от ужаса, встретились с глазами Чонгука. Узнавание. Шок. И что-то ещё — отчаянная, недоверчивая надежда. — Ты... — выдохнул он. — Беги, — приказал Чонгук. — В лес. Сейчас же. — Но остальные... — Я сказал — беги! Чимин колебался лишь мгновение. Потом схватил Тэхена за руку и рванулся в сторону леса. Наёмники дёрнулись было следом, но путь им преградил Чонгук. Один против десяти. Меч в правой руке, кинжал в левой. — Кто ты такой? — рявкнул главарь. — Ваша смерть, — ответил Чонгук и шагнул вперёд. Бой был коротким. Чонгук не танцевал, не красовался — он убивал. Каждое движение было точным, смертоносным, лишённым эмоций. Он прошёл сквозь наёмников, как нож сквозь масло. Первый упал с перерезанным горлом, второй захлебнулся кровью, третий закричал, лишившись руки. Главарь попытался бежать — Чонгук догнал его в два шага и вонзил меч в спину. Когда всё закончилось, двор был залит кровью. Чонгук стоял посреди тел, тяжело дыша. Его лицо, одежда, руки — всё было красным. Но самое страшное — маленькие тела у костра. Минджу, Хани, все, кого он видел каждый вечер. Они не пережили эту ночь. Он нашёл Чимина на опушке леса. Омега стоял на коленях, обнимая Тэхена, который трясся от рыданий. Его собственные глаза были сухими — Чимин не плакал. Он смотрел на горящие дома, на дым, поднимающийся к звёздам, и молчал. Чонгук опустился рядом. — Я опоздал, — сказал он глухо. — Прости меня. Чимин медленно повернул голову. В его взгляде была боль. Но не обвинение. — Ты пришёл, — произнёс он тихо. — Ты... наследный принц. — Да. — Почему? Почему ты здесь? Почему ты приходил каждый вечер? Чонгук не знал, что ответить. Он смотрел на хрупкого, израненного омегу, который только что потерял почти всех, кого любил, и слова застревали в горле. — Потому что не мог не приходить, — сказал он наконец. — Потому что ты... ты единственный, кто заставил меня улыбнуться. Чимин ничего не ответил. Он просто опустил голову на плечо Чонгука — без сил, без гордости. Альфа медленно, осторожно, будто боясь сломать, обнял его. Тэхен, сидевший рядом, смотрел на них сквозь слёзы и не говорил ни слова. Так закончилась эта ночь. Заброшенный квартал сгорел дотла. Из всех сирот выжили только двое.

***

Дым от догорающих домов поднимался к звёздам, застилая небо серой пеленой. Чонгук сидел на поваленном дереве, всё ещё в чужой крови, и смотрел на двоих выживших. Тэхен, закутанный в обрывок плаща, дрожал, привалившись спиной к стволу дуба. Его лисьи глаза опухли от слёз, но он больше не плакал — только беззвучно смотрел в пустоту, туда, где только что были их дом, их семья, их жизнь. Чимин стоял рядом с ним, положив ладонь на плечо друга, и сам едва держался на ногах. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, но спина прямая. Он не позволял себе сломаться. Пока рядом был Тэхен — не позволял. Чонгук поднялся. Движение было резким, решительным. Он подошёл к Чимину и встал напротив, заслоняя собой горизонт. — Вы не вернётесь сюда, — сказал он твёрдо. — Вы идёте со мной. Чимин поднял голову. В его медовых глазах читалась усталость, но не покорность. — Куда? — Во дворец. — Ты спятил? — выдохнул Тэхен, вскидывая голову. — Мы — бездомные омеги. Нас даже на порог не пустят. — Пустят. Со мной — пустят. Чонгук не смотрел на Тэхена. Он смотрел только на Чимина, и в этом взгляде читался не приказ — просьба. Мольба, которую наследный принц никогда бы не произнёс вслух. Чимин молчал. Он перевёл взгляд на дымящиеся руины их квартала, на тела, которые уже не оживить, на всё, что они потеряли. Потом снова посмотрел на Чонгука. И коротко кивнул. — Хорошо. Они шли через лес в обход главных ворот. Чонгук знал потайной ход — старый туннель, которым пользовались ещё его предки для тайных вылазок. У входа их уже ждал Юнги. — Я получил твоё сообщение, — сказал он, оглядывая окровавленного друга и двух измученных омег за его спиной. Голос его был ровным, но брови сошлись на переносице. — Что случилось? — Наёмники. Квартал вырезали, — коротко бросил Чонгук. — Эти двое — всё, что осталось. Юнги перевёл взгляд на Тэхена. Тёмноволосый омега смотрел на него настороженно, как раненый зверёк. В его глазах ещё стояли слёзы, но подбородок был вызывающе вздёрнут. — Мне нужно, чтобы ты позаботился о нём, — Чонгук указал на Тэхена. — Спрячь. Защити. Дай ему комнату в крыле для слуг или где угодно — но чтобы никто не знал. — А Чимин? — спросил Юнги. — Чимина я забираю в свои покои. Повисла тишина. Тэхен дёрнулся было к другу, но Чимин едва заметно покачал головой — «всё хорошо». Юнги подошёл ближе и понизил голос до шёпота: — Чонгук-а, ты понимаешь, что делаешь? Привести безродного омегу в свои покои? Если твои родители узнают... — Плевать, — перебил его Чонгук, и столько льда было в его голосе, что даже Юнги осёкся. — Они хотели лезть в мою постель? Они этого добивались? Вот. Теперь в моей постели будет тот, кого выбрал я. Юнги смотрел на друга и не узнавал его. Всегда холодный, всегда расчётливый — сейчас Чонгук горел. В его глазах плескалось что-то дикое, почти безумное. — Ты рискуешь, — тихо сказал Юнги. — Я знаю. — Если твой отец узнает, что ты прячешь во дворце омегу с улицы, его даже не казнят. Его просто исчезнут. — Я знаю, — повторил Чонгук и повернулся к Чимину. — Но если я оставлю его там, — он кивнул в сторону догорающего квартала, — он умрёт. А я... я не позволю ему умереть. Юнги долго смотрел на друга. Потом вздохнул и покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты изменился, Чонгук-а. Раньше ты сказал бы «это не моя проблема». — Раньше у меня не было его. Юнги больше не спорил. Он подошёл к Тэхену и сказал негромко, почти мягко — насколько вообще умел быть мягким: — Идём со мной. Я найду тебе безопасное место. Тэхен посмотрел на Чимина. Тот кивнул: — Иди. Я найду тебя позже. Обещаю. Тэхен нехотя отлепился от дерева и пошёл следом за Юнги. У входа в туннель он обернулся и бросил на Чонгука колючий взгляд: — Если ты его обидишь, я тебя убью. Клянусь. Чонгук не оскорбился. Он просто сказал: — Если я его обижу, я сам подставлю горло. Тэхен моргнул, не ожидая такого ответа, и скрылся в туннеле. Чонгук и Чимин остались одни. Ночь вокруг них медленно светлела, уступая место серому предрассветному сумраку. Чимин стоял, обхватив себя руками. Его светлые волосы потускнели от копоти, на щеке краснела царапина, губы дрожали. Но глаза — медовые, глубокие — смотрели на Чонгука без страха. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо. — Ты меня даже не знаешь. — Знаю, — ответил Чонгук. — Я смотрел на тебя месяц. Ты заботился о сиротах, кормил бездомных, бросился на стражу ради друга. Ты смелый. Ты дерзкий. Ты назвал меня индюком в лицо, — он усмехнулся краешком губ. — Никто никогда не смел. А ты посмел. Чимин опустил взгляд, и Чонгук увидел, как краска приливает к его бледным щекам. — Там, во дворце, — продолжал Чонгук, — у меня есть всё. Кроме одного. Кроме кого-то, кто видел бы не принца, а меня. Кроме кого-то, кто не боится. Я хочу, чтобы этим кем-то был ты. — Я всего лишь бездомный омега, — прошептал Чимин. — Ты — Мун Чимин, — твёрдо сказал Чонгук. — И ты — единственный, чей запах заставляет меня дышать ровно. Чимин поднял голову. Их взгляды встретились. Рассвет тронул небо первыми розовыми полосами, и в этом свете они стояли друг напротив друга — наследный принц, которого боялся весь мир, и бездомный омега, который боялся только одного: потерять тех, кого любит. — Идём, — сказал Чонгук, протягивая руку. — Я покажу тебе твой новый дом. Чимин помедлил лишь мгновение. Потом вложил свою узкую ладонь в его широкую, тёплую, перепачканную чужой кровью — и впервые за эту страшную ночь почувствовал, что он в безопасности.

***

Чонгук возвращался в свои покои каждый вечер, едва солнце касалось горизонта. Не задерживался на тренировках, не сидел на военных советах дольше необходимого, не отвечал на приглашения отца разделить трапезу. Он спешил. Спешил так, как никогда в жизни не спешил — ни на битву, ни на казнь, ни на церемонию. Потому что там, в его покоях, был Чимин. Прошло три месяца с той ночи, когда сгорел восточный квартал. Чимин жил в личных комнатах наследного принца — тайно, скрытно, невидимый для посторонних глаз. Днём он убирал покои, хотя слуги и так делали свою работу, но Чимин не мог сидеть без дела. Он протирал пыль с книжных полок, перестилал постель, расставлял цветы в вазах. А когда Чонгук возвращался, он садился у окна и пел. Чонгук заставлял его. Не приказом — просьбой. Он садился напротив, клал голову на руки и слушал. У Чимина был нежный, чуть хрипловатый голос, и пел он старые народные песни — те, что поют в деревнях за работой, те, что пели сироты у костра. И каждый раз Чонгук чувствовал, как что-то внутри него разжимается, теплеет, оживает. — Ты поёшь, как ангел, — сказал он однажды, и Чимин осёкся, заливаясь краской. — Я не умею петь. Я просто... — Просто — что? — Просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Чонгук тогда ничего не ответил. Но в тот вечер он понял, что пропал окончательно. Он влюблялся каждый день. Всё сильнее и сильнее. В то, как Чимин хмурится, вытирая пыль с книг. В то, как он закусывает губу, когда задумывается. В то, как он смеётся — редко, тихо, но так искренне, что у Чонгука перехватывало дыхание. В его запах — лесной, чистый, успокаивающий. В его голос. В его руки. Он не видел других омег. Совсем. Наложницы, которых раньше водили в его покои каждую ночь, были забыты. Он не отвечал на их приглашения, не принимал подарков, не выходил в гаремные сады. Все его мысли занимал один-единственный омега, который сейчас, кажется, перекладывал его подушки с места на место. — Чимин-а, — позвал он как-то вечером. — М? — Иди сюда. Чимин подошёл, вытирая руки о передник. Он выглядел лучше, чем три месяца назад, — щёки округлились, синяки под глазами исчезли, светлые волосы сияли чистотой. Чонгук сидел на краю постели и смотрел на него снизу вверх. — Садись, — он похлопал по месту рядом. Чимин сел. Чонгук взял его лицо в ладони — осторожно, как самую большую драгоценность. Провёл большим пальцем по скуле. По губам. Чимин замер, не дыша. — Можно? — спросил Чонгук. — Ты наследный принц, — прошептал Чимин. — Ты можешь всё, что захочешь. — Я хочу, чтобы ты хотел. Чимин не ответил словами. Он просто чуть подался вперёд, сокращая расстояние между ними до нуля. Их первый поцелуй случился именно так. Мягкий, неуверенный, почти невинный. Чонгук, который брал десятки омег грубо и без жалости, сейчас целовал Чимина так, будто тот мог рассыпаться от прикосновения. Их губы встретились, разъединились, встретились снова. Чимин тихо выдохнул ему в рот, и этот звук был лучше любой музыки. — Чонгук... — прошептал он, когда они оторвались друг от друга. — Ещё, — выдохнул Чонгук и снова припал к его губам. Они целовались долго. Наследный принц, который никогда не просил, сейчас просил. Который никогда не ждал — ждал. Который никогда не боялся — боялся спугнуть. Он целовал Чимина и чувствовал, как внутри рушится последняя стена. Никакой войны. Никакой власти. Только эти губы. Только этот омега. Дальше они не пошли. Чонгук не хотел торопиться. Впервые в жизни он не хотел брать. Он хотел, чтобы Чимин дал сам. Императрица-мать была женщиной холодной и наблюдательной. Она заметила перемены в сыне быстро: он перестал вызывать наложниц, перестал пить по ночам, перестал быть тем жестоким, пустым альфой, которого она растила. Он стал... мягче. И это её встревожило. — Узнайте, — приказала она своим служанкам. Те узнали не сразу — Чонгук хорошо прятал Чимина. Но слухи есть слухи. Кто-то слышал пение из покоев принца. Кто-то видел, как он носит туда еду — фрукты, сладости, лучшие куски мяса, которые раньше отправлялись в гарем. Кто-то заметил, что принц улыбается. Императрица решила действовать. В тот вечер Чимин сидел за низким столиком в покоях Чонгука. Перед ним лежала бумага, кисточка и тушь. Чонгук учил его писать. — Вот здесь веди плавно, — говорил он, накрывая ладонь омеги своей и направляя движение. — Иероглиф «вечность» похож на воду. Видишь? Чимин, высунув кончик языка от усердия, старательно выводил линии. Получалось криво, но Чонгук смотрел на эти каракули так, будто это был величайший каллиграфический шедевр. Дверь без стука отворилась. Чимин вздрогнул, едва не опрокинув тушницу. На пороге стояли трое. Молодые, красивые омеги в шёлковых одеждах, с лицами, покрытыми тонким слоем белил, с призывными улыбками на накрашенных губах. Наложницы. Лучшие из лучших, отобранные лично Императрицей. — Нас прислала ваша матушка, Ваше Высочество, — проворковала первая, не замечая или делая вид, что не замечает Чимина. — Сказала, что вы давно не звали нас. Мы соскучились. Чимин замер. Его лицо побледнело, кисточка дрогнула в пальцах. Он опустил голову, уставившись в бумагу, и Чонгук увидел, как что-то погасло в его глазах. Альфа медленно поднялся. Его лицо, только что тёплое и открытое, в мгновение ока превратилось в ледяную маску. — Убирайтесь, — сказал он тихо. Наложницы переглянулись. Старшая не поверила: — Но, Ваше Высочество, ваша матушка... — Я сказал — убирайтесь! — рявкнул Чонгук так, что задрожали шёлковые занавеси. — И передайте моей матери: если она ещё раз пришлёт кого-то в мои покои без моего разрешения, я отправлю обратно не вас, а её голову. Вон! Трое омег побледнели и исчезли за дверью быстрее ветра. В комнате повисла тишина. Чонгук стоял спиной к Чимину, тяжело дыша. Кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — Чонгук... — тихо позвал Чимин. Альфа обернулся. Его глаза горели, но не яростью — страхом. Страхом, что Чимин сейчас встанет и уйдёт. — Ты в порядке? — спросил он хрипло. — Да, но... твоя мать... — Плевать на мать, — отрезал Чонгук. Он подошёл и опустился перед Чимином на колени, беря его холодные пальцы в свои. — Здесь только ты. Есть только ты. Понимаешь? Чимин молчал. Потом поднёс ладонь Чонгука к своей щеке и закрыл глаза. — Я не стою таких неприятностей, — прошептал он. — Ты стоишь всего, — ответил Чонгук. — Ты — единственное, что стоит. На следующее утро Чонгук издал указ. Короткий, сухой, без объяснений. «Гарем распустить. Всех наложниц и наложников освободить от обязанностей. Желающие могут покинуть дворец с щедрым содержанием. Желающие остаться будут переведены в служебный штат. Отныне в моих покоях нет места никому, кроме одного». Дворец гудел. Слуги шептались по углам, советники качали головами, Императрица-мать в ярости разбила вазу. Но никто не посмел оспорить указ наследного принца. Чонгук вернулся в покои и застал Чимина у окна. Омега смотрел на закат, и в его глазах стояли слёзы. — Ты правда это сделал? — спросил он, не оборачиваясь. — Да. — Почему? Чонгук подошёл и встал за его спиной, не касаясь, но так близко, что Чимин чувствовал тепло его тела. — Потому что я не хочу никого, кроме тебя. Не хочу видеть других. Не хочу прикасаться к другим. Ты — всё, что мне нужно. Ты — всё, что я искал тогда, ночью, когда менял их одного за другим. Я искал тебя. И теперь, когда нашёл, мне больше никто не нужен. Чимин повернулся. Слёзы текли по его щекам, но он улыбался. — Ты сумасшедший, Чонгук. Ты безумный. — Возможно, — согласился альфа и стёр слезу с его щеки большим пальцем. — Но это ты сделал меня таким. Он наклонился и поцеловал его. Медленно. Глубоко. С обещанием, которому суждено будет пережить века. Свечи догорали, отбрасывая на шёлковые занавеси дрожащие тени. В покоях было тихо — только их дыхание и шорох ткани. Чонгук сидел на краю постели, Чимин — рядом, и между ними только что закончился поцелуй, от которого у обоих кружилась голова. — Чимин-а, — выдохнул Чонгук, касаясь лбом его лба. — Если хочешь, чтобы я остановился — скажи сейчас. Дальше я не смогу. Чимин поднял на него свои медовые глаза. В них не было страха. Только решимость и что-то ещё — глубокое, тёплое, древнее. — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — прошептал он. — Я хочу быть твоим. Полностью. Эти слова сломали в Чонгуке последний барьер. Он потянулся к завязкам на одежде Чимина — медленно, давая время передумать. Чимин не отстранился. Наоборот — он помог. Его тонкие пальцы легли поверх пальцев Чонгука, вместе они развязали тесёмки, и верхняя одежда соскользнула с плеч омеги на пол. За ней последовала нижняя рубашка — тонкий хлопок, скрывавший бледную кожу и острые ключицы. Чонгук замер. Он смотрел на Чимина, и в груди разливалось что-то, чему он не знал названия. Хрупкое тело, тонкая талия, светлая кожа, на которой ещё виднелись следы от старых синяков — память о голодной жизни на улице. Чонгук коснулся их кончиками пальцев, и желваки заходили на его скулах. — Я никому не дам тебя тронуть, — сказал он глухо. — Никогда. Чимин потянулся к нему и сам стянул с плеч Чонгука его одежду. Альфа помог — резкими, нетерпеливыми движениями содрал с себя ханбок и отбросил в сторону. Теперь они сидели друг напротив друга обнажённые, и воздух между ними звенел от напряжения. Чонгук уложил Чимина на постель. Шёлк простыней холодил разгорячённую кожу. Альфа навис над ним, упираясь руками по бокам от его головы, и несколько мгновений просто смотрел. Запоминал. Вбирал в себя каждую деталь: приоткрытые губы, расширенные зрачки, светлые волосы, разметавшиеся по подушке. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, насколько. Он начал целовать его. Не в губы — везде. Прикоснулся губами ко лбу, к векам, к вискам. Спустился ниже — к шее, где билась тонкая голубая жилка. Провёл языком по ключицам, чувствуя, как Чимин вздрагивает. Поцеловал каждое ребро, каждую косточку, выступавшую под кожей. Его губы нашли сосок — левый, потом правый, — и Чимин тихо застонал, выгибаясь навстречу. Чонгук целовал его живот, бёдра, внутреннюю сторону запястий. Каждую клеточку. Как будто хотел покрыть поцелуями всё тело, оставить на нём невидимую карту своей любви. — Ты дрожишь, — прошептал он, поднимая голову. — Я... я никогда... — Чимин запнулся, отводя взгляд. — У меня никого не было. Чонгук замер. Внутри него боролись два чувства: дикая, собственническая радость — первый, он первый — и волна нежности, от которой перехватывало горло. — Тогда я буду осторожен, — сказал он, возвращаясь губами к его рту. — Скажи, если будет больно. Чимин кивнул и сам притянул его за шею для поцелуя. Чонгук подготовил его тщательно. Пальцы двигались медленно, осторожно, растягивая, лаская изнутри. Чимин кусал губы, тихо постанывал, но не просил остановиться. Наоборот — его бёдра сами подавались навстречу, а руки цеплялись за плечи Чонгука, оставляя следы ногтей. — Ты готов? — спросил Чонгук хрипло, когда почувствовал, что больше не может ждать. — Да, — выдохнул Чимин. — Пожалуйста... И Чонгук вошёл. Первое движение было нежным, почти мучительным в своей осторожности. Он входил медленно, давая привыкнуть, и Чимин закусил губу, чувствуя, как растягивается, как заполняется им до предела. Это было больно — но боль была правильной, желанной. Боль принадлежности. — Дыши, — прошептал Чонгук, замирая. — Дыши, мой хороший. Чимин выдохнул, расслабляясь. Чонгук подался ещё глубже и застонал — низко, гортанно, как зверь. — Ты такой тугой... такой горячий... Он начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, ловя ритм. Но чем громче становились стоны Чимина, тем труднее было сдерживаться. Чонгук ускорился. Толчки стали глубже, резче, сильнее. Постель скрипела под ними. Шёлковые занавеси колыхались от их движений. Чимин стонал в голос — высоко, прерывисто, — и этот звук был лучшей музыкой, которую Чонгук когда-либо слышал. — Громче, — выдохнул он, вбиваясь в податливое тело. — Хочу слышать тебя. Хочу, чтобы весь дворец знал — ты мой. — Чонгук! — вскрикнул Чимин, выгибаясь дугой. Его пальцы вцепились в простыни, голова запрокинулась, открывая беззащитное горло. Чонгук тут же припал к нему губами, целуя, прикусывая, оставляя метку. Он трахал его громко, быстро, не сдерживаясь. Их тела двигались как одно целое. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Пот смешивался с потом. Чонгук чувствовал, как развязка подкатывает — тугая, горячая, неизбежная. Он толкнулся ещё глубже, ещё резче, и кончил с низким рыком, изливаясь внутрь Чимина. Омега вскрикнул в последний раз и обмяк под ним, дрожа всем телом. Они лежали, тяжело дыша. Чонгук не выходил — не хотел разрывать связь. Вместо этого он приподнялся на локтях и посмотрел на Чимина. Тот лежал с закрытыми глазами, ресницы подрагивали, на губах блуждала слабая, усталая улыбка. Чонгук наклонился и поцеловал его — нежно, благодарно, почти благоговейно. Чимин ответил на поцелуй, слабо, но искренне. — Наконец-то, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ, и широкая, счастливая улыбка расползлась по его лицу. — Наконец-то я трахнул тебя. Я так долго ждал этого. Так долго хотел тебя. Чимин тихо рассмеялся, но смех тут же перешёл в стон: — Мне больно. Твой член... он слишком большой. Всё тело болит. Чонгук нахмурился и осторожно вышел из него. Опустил взгляд вниз — и замер. На простынях алели пятна крови. Совсем немного, но достаточно, чтобы его сердце сжалось. — Чимин-а... — прошептал он, касаясь его бедра. — Ты... ты был девственен. — Я же сказал, — Чимин слабо пожал плечами, не открывая глаз. — У меня никого не было. Чонгук смотрел на кровь, на уставшее лицо омеги, на следы от своих пальцев на его бёдрах — и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, почти болезненное в своей интенсивности. — Я твой первый мужчина, — сказал он медленно, осознавая. — Во всём. — И последний, — тихо ответил Чимин, наконец открывая глаза и глядя на него с такой нежностью, что у Чонгука перехватило дыхание. Он осторожно лёг рядом, притянул Чимина к себе, закутал в покрывало. Поцеловал в макушку. — Я люблю тебя, — сказал он. Впервые в жизни эти слова сорвались с его губ. — Я люблю тебя, Мун Чимин. — И я тебя, — отозвался омега, засыпая в его объятиях. — Всегда любил. Ещё до того, как узнал твоё имя.

***

Год пролетел как один день. Чонгук почти не выпускал Чимина из постели — каждую ночь, каждый свободный час они проводили вместе. Альфа не мог насытиться. Ему казалось, что чем больше он берёт, тем сильнее хочет. Запах Чимина въелся в его кожу, в его простыни, в саму ткань его жизни. Но шла война. И Чонгук, как бы ни хотел остаться, должен был уходить. — Я вернусь, — сказал он, стоя в дверях покоев. Чимин сидел на постели, закутанный в его халат, и смотрел на него своими огромными медовыми глазами. — Слышишь? Я всегда возвращаюсь. — Я знаю, — тихо ответил Чимин. Чонгук пересёк комнату в три шага, взял его лицо в ладони и поцеловал — жёстко, отчаянно, будто пытался вложить в этот поцелуй всё, что не мог сказать. Потом резко развернулся и вышел, не оглядываясь. Если бы оглянулся — не смог бы уйти. Чимин сидел на постели ещё долго после того, как стихли шаги. Его губы всё ещё горели от поцелуя, а в носу стоял запах Чонгука — горьковатый, древесный, родной. Он честно пытался ждать. Первый день — ходил по покоям, перебирал книги, которые они читали вместе. Второй день — сидел у окна, глядя на дорогу, по которой ушёл его альфа. Третий день — не выдержал. «Я не смогу, — думал он, натягивая грубую одежду, которую сохранил ещё со времён жизни на улице. — Я не смогу сидеть и ждать, пока его убивают. Я должен быть там. Рядом с ним». Он знал, что Чонгук будет в ярости. Знал, что рискует. Но страх за альфу перевешивал всё. Он выскользнул из дворца через тот самый потайной туннель, которым его привели год назад. И пошёл на север, следом за армией. Три дня Чимин шёл пешком, прячась от патрулей, питаясь ягодами и украденным хлебом. Он догнал армию на рассвете четвёртого дня, когда та стояла лагерем у подножия холма. Чимин пробрался в лагерь, смешавшись с обозными слугами. Никто не обратил внимания на щуплого паренька в потрёпанной одежде — мало ли при армии бездомных. Он сидел у костра с простыми солдатами, когда воздух вдруг изменился. Запах. Тяжёлый, гневный. Чимин вскинул голову. Чонгук шёл через лагерь. Солдаты расступались перед ним, как трава под ветром. Лицо наследного принца было страшным — белым от ярости, с раздувающимися ноздрями. Он шёл прямо на Чимина, и его глаза горели огнём. — Как ты посмел? — прорычал он, хватая Чимина за шкирку и вздёргивая на ноги. — Чонгук, я... — Молчи! Он потащил его через весь лагерь, не слушая возражений. Солдаты отводили глаза, делая вид, что не замечают. Чонгук втолкнул Чимина в свой шатёр и рявкнул страже: — Никого не впускать. Его — не выпускать. Приказ ясен? — Так точно, Ваше Высочество! Полог шатра упал, отрезая их от мира. Чонгук стоял спиной к Чимину, тяжело дыша. Его плечи ходили ходуном. Когда он обернулся, Чимин увидел в его глазах не только ярость — страх. Дикий, животный страх. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — голос его сорвался. — Ты прошёл пешком через земли, где рыщут вражеские отряды! Тебя могли убить! Могли изнасиловать! Могли взять в плен! О чём ты думал?! — Я думал о тебе, — тихо ответил Чимин. — Обо мне?! — Чонгук шагнул к нему, схватил за плечи и встряхнул. — Ты думал обо мне, когда шёл сюда? Ты думал, что я буду делать, если с тобой что-то случится? Ты думал, что я смогу жить, зная, что ты умер где-то в канаве по дороге ко мне?! — Я не мог иначе! — выкрикнул Чимин, и его голос сорвался. — Я сидел там, в твоих покоях, и сходил с ума! Каждый час, каждую минуту я думал: жив ли ты? Ранен ли? Вернёшься ли? Я не мог просто ждать! Я лучше умру рядом с тобой, чем буду ждать и гадать! — Не смей! — заорал Чонгук. — Не смей говорить о смерти! Ты... Он не договорил. Чимин рванулся вперёд, схватил его за ворот и прижался к его губам своими. Поцелуй был отчаянным, злым, полным слёз. Чонгук замер на мгновение, а потом зарычал в его рот и ответил с такой же яростью. — Ты невозможный, — выдохнул он между поцелуями. — Ты невыносимый. Я тебя убью. Я тебя запру. Я... — Заткнись, — выдохнул Чимин, стягивая с него одежду. — Просто заткнись и возьми меня. Они рухнули на походную постель, сдирая друг с друга остатки одежды. Чонгук не был нежным в этот раз — он был грубым, голодным, напуганным. Его руки сжимали бёдра Чимина до синяков, его губы кусали шею, его движения были резкими, глубокими. Чимин стонал под ним, выгибаясь навстречу, и каждый стон был громче предыдущего. — Глубже! — вскрикивал он, цепляясь за плечи Чонгука. — Ещё! Пожалуйста, ещё! Чонгук вбивался в него с такой силой, что походная кровать скрипела и грозила развалиться. Он держал Чимина за талию, не давая уйти, не давая отстраниться, вколачиваясь в податливое тело раз за разом. Они трахались грубо, громко, отчаянно — как будто этот акт мог стереть три дня страха, три дня неизвестности, три дня смертельной тоски. — Никогда, — рычал Чонгук, вбиваясь особенно глубоко, — никогда больше так не делай. Ты слышишь меня? Никогда. — Не буду, — всхлипывал Чимин, подаваясь навстречу. — Не буду, обещаю, только не останавливайся... Чонгук не остановился. Он брал его снова и снова, пока оба не обессилели. Потом лежал, прижимая Чимина к груди, и молчал. Омега гладил его по волосам, а альфа всё ещё дрожал — то ли от злости, то ли от пережитого страха. — Я же почувствовал твой запах, — прошептал он наконец. — Посреди лагеря. Твою метку. Я думал, схожу с ума. Думал, мне кажется. А потом увидел тебя у костра — живого, но такого хрупкого среди солдат... Я чуть не умер там же. — Прости, — тихо сказал Чимин, целуя его в плечо. — Я не мог по-другому. — Знаю, — выдохнул Чонгук, зарываясь носом в его светлые волосы. — Я тоже без тебя не могу. Ни дня.

***

Дни в походе тянулись бесконечной чередой переходов, стычек и коротких привалов. Но Чонгук находил время. Всегда находил. Он брал Чимина везде, где только можно: в своём шатре после ночных совещаний, в лесной чаще, пока армия отдыхала у ручья, в заброшенной хижине, которую они нашли у подножия холма, в высокой траве на закате, когда никто не видел. Чимин стонал, зажимая рот ладонью, но Чонгук отводил его руку и требовал: «Хочу слышать. Пусть слышат. Пусть все знают, чей ты». Он был ненасытен. Война шла своим чередом, но каждый раз, возвращаясь после боя, Чонгук первым делом искал Чимина — убедиться, что жив, что цел, что пахнет им. Омега вышел в его метках — засосы на шее, следы пальцев на бёдрах, укус на загривке, который Чонгук поставил в порыве страсти и который теперь красовался, как клеймо. Чимин не прятал его. Наоборот — носил с гордостью, поправляя ворот, чтобы было видно. Солдаты привыкли к нему. Маленький омега наследного принца, который ест с ними из одного котла, смеётся над грубыми шутками и не боится испачкать руки. Его почти полюбили. Почти. Однажды, пока Чонгук был на совещании с генералами, Чимин сидел на бревне у костра. Солнце клонилось к закату, в лагере пахло похлёбкой и дымом. Он чинил порванный рукав своей одежды, напевая под нос ту самую колыбельную, и не заметил, как рядом опустился молодой солдат. — Это ты поёшь? — спросил он с улыбкой. — Красиво. Чимин поднял голову. Солдат был молодой, может, на год старше него, с открытым лицом и простыми, честными глазами. Бета, судя по запаху. — Спасибо, — ответил Чимин, возвращаясь к шитью. — Меня зовут Кансу. Я видел тебя с Его Высочеством. Ты его супруг? Чимин чуть не рассмеялся: — Нет. Просто... его. — Понятно, — Кансу кивнул и, помолчав, добавил: — Ты храбрый, раз пошёл за ним в поход. Я бы так не смог. Боюсь всего. — Я тоже боялся, — признался Чимин, улыбнувшись. — Но он стоит того. Они разговорились. Кансу рассказывал о своей деревне, о семье, которая ждёт его дома, о том, как его забрали в армию. Чимин слушал и смеялся его незамысловатым шуткам. Впервые за долгое время он чувствовал что-то похожее на дружбу — такую, как была с Тэхеном. Чонгук вышел из генеральского шатра в дурном настроении. Переговоры зашли в тупик, союзники требовали невозможного, враг не отступал. Ему нужно было увидеть Чимина — просто увидеть, чтобы воздух снова стал воздухом, а не камнем в лёгких. Он обошёл лагерь — у шатра Чимина не было. У костра с обозными — нет. У ручья — пусто. Сердце пропустило удар. Чонгук ускорил шаг, внюхиваясь в воздух, ловя знакомый запах среди сотен других — и наконец поймал. Пошёл на него, разрезая лагерь, распихивая солдат. И замер. Чимин сидел на бревне и улыбался. Какому-то солдату. Молодому, симпатичному бете, который смотрел на его омегу и смеялся в ответ на что-то, что Чимин ему сказал. Чимин улыбался ему. Ему. Другому. Внутри Чонгука что-то взорвалось. Он пересёк оставшееся расстояние в три широких шага. Солдат — Кансу — заметил его первым и побледнел, вскакивая на ноги и кланяясь: — Ваше Высочество! Я... — Какое ты имеешь право, — голос Чонгука был тихим, но в нём звенел лёд, от которого у Кансу кровь застыла в жилах, — говорить с моим омегой? — Я... я не... Прошу прощения, Ваше Высочество, я просто... — Просто — что? Чимин вскочил, вставая между ними: — Чонгук, прекрати! Его зовут Кансу, и он мой новый друг! Мы просто разговаривали! — Друг? — Чонгук перевёл на него взгляд, и Чимин увидел в его глазах то самое, дикое, собственническое пламя. — Здесь нет никаких друзей. Здесь только я и ты. Он схватил Чимина за запястье и потащил за собой. Чимин едва успел обернуться на Кансу и крикнуть: «Всё в порядке, не бойся!» — прежде чем Чонгук дёрнул его в свой шатёр и задёрнул полог. — Ты что творишь?! — Чимин вырвал руку, сверкая глазами. — Он просто парень из деревни, мы даже не... Договорить он не успел. Чонгук прижал его к столбу шатра, вжимая своим телом, и взял его лицо в ладони — жёстко, требовательно: — Ты улыбался. Ему. Ты улыбался другому. — Чонгук, это ничего не значит! Он просто... — Ты мой, — прорычал альфа и впился в его губы поцелуем — злым, собственническим, наказывающим. Чимин застонал в его рот. Его тело мгновенно отозвалось, предавая. Чонгук, не разрывая поцелуя, развернул его спиной к себе, надавил между лопаток, заставляя опереться ладонями о столб. Задрал его одежду. Расстегнул свои штаны. — Сейчас ты поймёшь, — выдохнул он ему в затылок, входя резко, глубоко, без подготовки, — что никаких друзей тебе не нужно. Чимин вскрикнул, но тут же подался назад, насаживаясь глубже. Тело уже знало Чонгука, принимало его с готовностью. Чонгук взял его за бёдра и начал двигаться — быстро, грубо, наказывая. Он ставил раковую, вбиваясь в податливое тело снова и снова, и каждый толчок сопровождался низким, гортанным рыком. — Ты принадлежишь мне, — выдыхал он, вжимаясь в Чимина до упора. — Каждой клеткой. Каждым стоном. Каждой чёртовой улыбкой. Мне. Только мне. — Тебе, — всхлипывал Чимин, прогибаясь в спине. — Только тебе, Чонгук, только... — Запомни это. Запомни навсегда. Чонгук кончил в него с яростным рыком, прижимая к себе так, что кости трещали. Чимин обмяк в его руках, дрожащий, удовлетворённый, совершенно обессиленный. Чонгук развернул его к себе лицом, взял за подбородок и посмотрел в глаза — всё ещё горящие, но уже не злые. — Прости, — выдохнул он, касаясь лбом его лба. — Я не должен был... — Я знаю, — Чимин улыбнулся слабо, поглаживая его по щеке. — Я знаю, какой ты. Я всё знаю. И я всё равно тебя люблю. Но, Чонгук-а... может, хватит уже трахать меня каждые пять минут? Я ходить не могу. Чонгук моргнул. А потом — впервые за весь день — расхохотался. — Ладно, — сказал он, целуя его в нос. — Дам тебе отдохнуть. Немного. — Чудовище, — беззлобно бросил Чимин. — Твоё чудовище, — ответил Чонгук.

***

Война шла к концу, но враг ещё огрызался. Последние отряды сопротивления прятались в лесах, нападали исподтишка, били в спину. Чонгук знал эту тактику — сам пользовался ею не раз. Но он не учёл одного: враг тоже умел наблюдать. Они заметили. Заметили, как наследный принц смотрит на маленького светловолосого омегу. Заметили, как он касается его плеча, проходя мимо. Заметили, как меняется его лицо, когда он видит Чимина. И сделали вывод: это не просто наложник. Это слабость. Чимина схватили на рассвете, когда он вышел к ручью умыться. Двое — молча, быстро, профессионально. Зажали рот, скрутили руки, потащили в лес. Он даже крикнуть не успел. Вражеский лагерь был маленький — горстка выживших, отчаянных, готовых на всё. Чимина поставили на колени в центре поляны. Белая одежда, которую он надел утром, испачкалась в земле и траве. Главарь — высокий альфа со шрамом через всё лицо — усмехнулся, глядя на него: — Маленький омега великого принца. Как думаешь, он придёт за тобой? Чимин не ответил. Он смотрел прямо перед собой и старался дышать ровно. Страх был, но глубже страха была уверенность: Чонгук придёт. Чонгук всегда приходит. — Привяжите его к дереву, — приказал главарь. — И напишите принцу письмо. Пусть приходит один. Без армии. Тогда, может быть, мы вернём его омегу живым. — Может быть? — переспросил один из солдат, и главарь расхохотался: — Я сказал — может быть. Чимин стоял, привязанный к стволу старой сосны. Ветер трепал его светлые волосы, белая ткань одежды прилипла к телу. Главарь подошёл ближе, поигрывая кинжалом. — Какой красивый, — протянул он, касаясь лезвием щеки Чимина. — Жалко портить. Но принц должен увидеть последствия. Он надавил. Кинжал скользнул по шее, оставляя неглубокий порез. Чимин не вскрикнул — только закусил губу, чувствуя, как тёплая кровь стекает за ворот. Капли упали на белую одежду, расцветая алыми пятнами. Главарь удовлетворённо кивнул и прижал кинжал к горлу, готовясь полоснуть глубже. И в этот момент из ниоткуда возник Юнги. Он упал с дерева, как тень, — бесшумно, смертоносно. Два удара — двое врагов рухнули, не успев понять, что умерли. Главарь обернулся, вскидывая кинжал, но Юнги уже отсёк ему руку, а следующим движением рассёк горло. Кровь брызнула на траву. — За мной, — бросил Юнги, разрезая верёвки на запястьях Чимина. — Быстро. — Чонгук... — Уже здесь. Лес взорвался криками. Чонгук ворвался на поляну во главе отряда, и началась резня. Он не командовал — он просто убивал. Одного за другим. Его меч мелькал серебряными всполохами, лицо было белым от ярости, в глазах горело то самое пламя, которое видели только те, кому суждено было умереть в ближайшие минуты. Последний враг — тот самый, что держал кинжал у горла Чимина до появления Юнги, — попытался бежать. Чонгук догнал его в два прыжка, сбил с ног и одним ударом отсёк голову. Та покатилась по траве, оставляя кровавый след. Чонгук даже не посмотрел на неё. Он уже бежал к Чимину. Чимин стоял посреди поляны, всё ещё в той белой одежде, теперь перепачканной кровью — своей и чужой. Его лицо было бледным, но он держался на ногах. Чонгук подлетел к нему, схватил в охапку, стиснул так, что затрещали кости. — Ты цел? — его голос сорвался. — Он тебя ранил? Где? Покажи! — Царапина, — выдохнул Чимин, прижимаясь к нему. — Просто царапина. Ты пришёл. Ты всегда приходишь. Чонгук отстранил его на расстояние вытянутой руки, осмотрел порез на шее, провёл пальцем по коже, стирая кровь. Его рука дрожала. У Чонгука — железного, бесстрашного — дрожала рука. — Всё хорошо, — прошептал Чимин, накрывая его пальцы своими. — Со мной всё хорошо. Чонгук снова прижал его к себе, зарываясь носом в светлые волосы, и замер так на долгие секунды. А потом вдруг отстранился и посмотрел на своё предплечье. Только сейчас он заметил, что по руке течёт кровь. Враг успел задеть его — неглубокий порез, но первый за всю войну. Первый в жизни. Потому что Чонгук никогда не подставлялся. Никогда не отвлекался. Никогда не боялся. Но сегодня он боялся. И этот страх стоил ему первой крови. — Ты ранен, — выдохнул Чимин, хватая его за руку. — Чонгук! — Ерунда, — сказал он, но Чимин уже отрывал полосу от своей одежды, чтобы перевязать. Юнги подошёл, вытирая меч. — Это первый раз, когда тебя задели, — заметил он тихо. — Да, — ответил Чонгук, глядя на склонённую голову Чимина, который завязывал повязку на его предплечье. — Теперь у тебя есть слабость, — сказал Юнги. — И об этом узнали. Чонгук посмотрел на друга. В его взгляде не было сомнения. — Это не слабость, — сказал он. — Это единственное, ради чего я жив. Юнги покачал головой, но промолчал. Чимин закончил перевязку и поднял глаза на Чонгука. В его медовых глазах стояли слёзы — не от своей боли, а от того, что Чонгук пролил кровь. — Не плачь, — тихо сказал альфа, касаясь его щеки. — Я не плачу, — ответил Чимин, но слёзы уже текли. — Просто... не получай больше ран. Пожалуйста. Чонгук улыбнулся — мягко, тепло, так, как улыбался только ему одному. — Если нужно — получу ещё сотню. Ради тебя.

***

Два года прошло с той ночи, когда Чонгук впервые поцеловал Чимина. Два года, а он всё так же сильно любил своего омегу. Даже сильнее. Каждый день — сильнее. Каждую ночь — глубже. Он уже не представлял жизни без Чимина, и, глядя на то, как омега ходит по лагерю с корзиной бинтов и целебных трав, думал только об одном: «Моё. Навсегда моё». Война продолжалась. Армия Чонгука шла от победы к победе, захватывая земли, подчиняя вражеские кланы. Чимин стал чем-то вроде талисмана для солдат — они верили, что пока маленький омега рядом, наследный принц непобедим. И Чимин действительно был рядом. Он работал с медиками, кипятил бинты, растирал мази, учился накладывать швы. Но Чонгук поставил жёсткое условие: никто не касается Чимина. Никто. Чимин помогает — но не прикасается к раненым. Единственный, кого он лечил лично, был сам Чонгук. И когда альфа возвращался с поля боя, покрытый чужой кровью и пылью, Чимин молча усаживал его на походный стул, промывал ссадины, целовал синяки и шептал: «Ты вернулся. Ты всегда возвращаешься». За месяц они взяли пять вражеских крепостей. Пять. Чонгук лично вёл авангард, сминая оборону, и его имя гремело от границ до столицы. Оставалось всего три-четыре вражеских клана вблизи, и самый опасный из них — клан Сон. — Крысы, — говорил Юнги на совещаниях. — Они никогда не нападают в лоб. Бьют со спины. Из засады. Лучники у них — лучшие в регионе. Чонгук кивал, но в глубине души не придавал этому значения. Он слишком привык побеждать. В тот день они стояли в центре небольшой долины, выстраивая войска для очередного удара. Разведка доложила, что силы клана Сон отступили к лесу, и Чонгук готовился к преследованию. Он сидел на коне, отдавая приказы, когда на холме, метрах в ста от него, что-то блеснуло. Чимин это заметил. У него был опыт — жизнь на улице научила его замечать опасность раньше других. Он увидел, как лучник клана Сон, укрытый в кроне высокого дуба, натягивает тетиву. Увидел, куда направлен наконечник стрелы. В сердце. В сердце Чонгука. — Чонгук!!! — крик разорвал воздух. Альфа обернулся. И в этот момент Чимин бросился вперёд, заслоняя его собой. Стрела вошла в спину омеги с глухим, страшным звуком. Чимин дёрнулся, его глаза расширились, и он начал заваливаться вперёд — прямо в руки Чонгука. — Нет, — выдохнул Чонгук, ловя его. — Нет, нет, нет... Чимин смотрел на него снизу вверх. Из уголка его губ потекла тонкая струйка крови. Но он улыбался. Он, чёрт возьми, улыбался. — Мой Император... — прошептал он слабеющим голосом, и слова эти были не о титуле — о нём, о Чонгуке. — С вами... всё хорошо? И потерял сознание. Чонгук закричал. Это не был крик командира. Не крик воина. Это был крик человека, у которого на руках умирает весь его мир. Он держал Чимина за побелевшие щёки, тряс, умолял: — Чимин-а! Чимин, открой глаза! Не смей! Не смей закрывать глаза! Ты слышишь меня?! Я приказываю тебе — не смей! Чимин не отвечал. Его тело обмякло, стало пугающе лёгким. Стрела всё ещё торчала из спины — глубокая, страшная, вошедшая чуть выше лопатки. Чонгук, не переставая шептать его имя, обхватил древко и резким движением вытащил стрелу. Кровь хлынула потоком — тёмная, почти чёрная. Наследный принц зажал рану обрывком плаща, поднял Чимина на руки и побежал. — Лекарь! — орал он, продираясь сквозь строй ошеломлённых солдат. — Лекаря, быстро! Где лекарь?! — В деревне, Ваше Высочество! Здесь недалеко, за холмом! И Чонгук побежал. Бросил войска. Бросил сражение. Бросил всё. Юнги стоял посреди долины, глядя вслед удаляющейся фигуре друга, и медленно осознавал: Чонгук впервые в жизни отступил. Впервые в жизни бросил поле боя. Впервые в жизни показал врагу спину. — Вот и всё, — прошептал Юнги, ни к кому не обращаясь. — Теперь они узнают. Родители узнают. Всё пропало. Он понимал, что гнев Императора и Императрицы будет страшен. Что они сделают всё, чтобы уничтожить омегу, который стал для их сына важнее империи. Но ещё яснее он понимал другое: Чонгуку плевать. Плевать на трон. Плевать на родительский гнев. Плевать на войну. Единственное, что волновало наследного принца, — жизнь его истинного омеги. Любовь всей его жизни. Чонгук бежал, прижимая Чимина к груди. Белая одежда омеги пропиталась кровью — его кровью, такой горячей, такой живой. Альфа чувствовал, как сердце Чимина бьётся — слабо, но бьётся. И этого было достаточно, чтобы он бежал быстрее ветра. — Держись, — шептал он в бледное ухо. — Держись, мой хороший. Пожалуйста. Ты не можешь уйти. Не можешь оставить меня. Я без тебя — ничто. Я без тебя не смогу. Держись. Лекарь ждал в деревне за холмом. Старый, умелый бета, который видел сотни ран. Но когда Чонгук ворвался в его дом, держа на руках истекающего кровью омегу, лекарь понял: эту рану он будет помнить до конца жизни. Не из-за стрелы. Из-за того, как на него смотрел наследный принц. Как на последнюю надежду. — Спаси его, — сказал Чонгук, и это был не приказ. Это была мольба. И старый лекарь склонился над Чимином, понимая: если омега умрёт — наследный принц умрёт вместе с ним. Если не телом, то душой. Семь дней. Семь бесконечных, чёртовых дней Чонгук не отходил от постели. Дом лекаря был маленьким, прокуренным травами и пропитанным запахом целебных мазей. Под потолком сушились пучки полыни и шалфея, на полках теснились глиняные горшочки с настоями, в очаге тихо потрескивал огонь. Посреди всего этого, на узком топчане, застеленном чистыми, но грубыми простынями, лежал Чимин — белый как полотно, с заострившимися скулами и тёмными кругами под закрытыми глазами. Чонгук сидел рядом. Сгорбившись. Осунувшийся. Страшный. Он не спал. Почти не ел. Только пил воду, которую старый лекарь молча ставил у его локтя, и держал Чимина за руку. Тонкие пальцы омеги были ледяными, и Чонгук накрывал их обеими ладонями, пытаясь согреть, передать своё тепло, свою жизнь — всё, что угодно, лишь бы они дрогнули в ответ. — Ты откроешь глаза, — шептал он, гладя большим пальцем костяшки Чимина. — Ты меня слышишь? Ты откроешь глаза, или я... Он не договаривал. Угрозы застревали в горле. Кому он угрожает? Ему? Тому, кто закрыл его собой? Тому, кто, истекая кровью, спросил: «С вами всё хорошо?» Чонгук склонялся и целовал его. В губы — сухие, потрескавшиеся, но всё ещё тёплые. В родинку за ухом — ту самую, которую он помнил с первого дня. В веки, в кончик носа, в ямочку на подбородке. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр лица, шепча между прикосновениями: — Ты не можешь меня оставить. Ты — единственное, что у меня есть. Вся империя — пыль. Вся война — ничто. Только ты. Всегда был только ты. Лекарь, старый бета с морщинистым лицом и спокойными, усталыми глазами, делал всё возможное. Менял повязки, промывал рану, поил Чимина травами через силу, приподнимая его голову и вливая настой по капле. Чонгук следил за каждым его движением, и если лекарь давил чуть сильнее или задерживался с перевязкой, в горле альфы рождался низкий, утробный рык: — Осторожнее. Если ему будет больно... — Я знаю, Ваше Высочество, — спокойно отвечал лекарь, даже не оборачиваясь. — Вы меня убьёте. Я помню. Вы говорили это трижды сегодня. Он не боялся. Он видел слишком много смертей и слишком много отчаявшихся альф, чтобы бояться ещё одного. И всё же каждый раз, когда Чонгук отворачивался, лекарь качал головой. Он понимал: этот альфа не просто влюблён. Этот альфа — привязан. И если омега умрёт, горе будет страшнее любой войны. На седьмой день лекарь осмотрел рану, пощупал пульс и выпрямился: — Очень скоро очнётся. Нужно время. Стрела прошла близко к сердцу, но покрупнее ничего не задела. Ему повезло. — Повезло? — голос Чонгука был хриплым от недосыпа. — Ему выстрелили в спину. Это не везение. — Везение, что вы успели его донести. Везение, что стрела была с гладким наконечником, а не с крючком. Везение, что он молодой и сильный. — Лекарь помолчал и добавил тише: — Везение, что его любят так сильно. Чонгук ничего не ответил. Он снова повернулся к Чимину и поцеловал его в лоб. В этот момент дверь скрипнула, и в дом вошёл Юнги. Он был в пыли, с мечом на поясе и усталым, но удовлетворённым выражением лица. Подошёл ближе, взглянул на Чимина и тихо сказал: — Мы поймали стрелка. Чонгук медленно поднял голову. В его глазах что-то вспыхнуло — не просто гнев. Холодная, расчётливая, страшная решимость. — Где он? — В лагере. Под стражей. С ним уже... беседовали. — Юнги выделил последнее слово так, что было ясно: беседа была короткой и кровавой. — Но мы ждали тебя. Чонгук отпустил руку Чимина. Осторожно, будто та могла рассыпаться, положил её поверх одеяла. Поднялся. Движения его были медленными, как у зверя перед прыжком. — Я обещаю, — сказал он, глядя на бледное лицо омеги, — что уничтожу этого человека. Медленно. Мучительно. Он будет молить о смерти задолго до того, как я позволю ей прийти. Юнги смотрел на друга и чувствовал, как мороз продирает по коже. Он видел Чонгука в бою — жестокого, неумолимого. Но сейчас перед ним стоял не просто воин. Перед ним стоял альфа, у которого попытались отнять истинного. — Ты не хочешь дождаться, пока Чимин очнётся? — тихо спросил Юнги. — Хочу, — ответил Чонгук, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Но я не могу. Я должен сделать это сейчас. Чтобы, когда он откроет глаза, мир уже был безопасен. Чтобы никто и никогда больше не посмел. Он склонился над Чимином в последний раз, коснулся губами его щеки и прошептал: — Я скоро вернусь. Ты только дождись меня. Пожалуйста. И вышел в ночь, оставив Юнги стоять у постели омеги и думать о том, что наследный принц, кажется, готов сжечь весь мир ради одного-единственного человека. И, возможно, именно это и случится. В лагере было тихо, когда Чонгук вошёл в палатку, где держали пленника. Стрелок — опытный, матёрый воин клана Сон — висел на цепях, вбитых в деревянный столб. Его лицо уже было разбито после допроса, но глаза ещё горели вызовом. Он думал, что умрёт быстро. Он ошибался. Чонгук подошёл ближе. Ни слова не говоря, он вытащил из-за пояса тонкий кинжал — не боевой, церемониальный, острый как бритва. Провёл пальцем по лезвию, проверяя заточку. — Ты тронул моего омегу, — произнёс он наконец. Голос был тихим, почти спокойным. — Ты выпустил стрелу в мою сторону, а попал в него. Ты понимаешь, что это значит? Стрелок сплюнул кровь и усмехнулся: — Значит, я был близок. В следующий раз попаду точнее. Чонгук не ответил. Он сделал первый надрез — тонкий, вдоль ключицы. Стрелок дёрнулся, но сдержал крик. Второй надрез — ниже, по ребру. Третий — по предплечью. Чонгук резал медленно, методично, каждую частичку. Он не торопился. Он вспоминал, как Чимин лежал на земле с торчащей из спины стрелой. Как его кровь текла по белой одежде. Как он спросил: «С вами всё хорошо?» — прежде чем потерять сознание. Стрелок кричал. Сначала сдерживался, потом уже не мог. Его крики разносились по всему лагерю, и солдаты, слышавшие их, бледнели и отводили глаза. Юнги стоял у входа в палатку, скрестив руки на груди, и не вмешивался. Он понимал: это не казнь. Это возмездие. Смерть была долгой. Очень долгой. Чонгук не остановился, пока стрелок не перестал дышать. Когда всё закончилось, наследный принц вытер кинжал о его же одежду, сунул в ножны и вышел, не оборачиваясь. Его лицо было спокойным, но глаза — пустыми, как у человека, который только что переступил черту и не заметил этого. В доме лекаря всё так же пахло травами и дымом очага. Чонгук вошёл, стараясь ступать тихо, хотя половицы предательски скрипели. Лекарь, дремавший в углу, встрепенулся, но, увидев лицо принца, промолчал и снова прикрыл глаза. Чимин всё ещё спал. Его лицо было таким же бледным, но дыхание стало ровнее, и синева ушла с губ. Чонгук опустился на табурет у постели и взял руку омеги в свою. Перепачканную чужой кровью — он не успел отмыться, да и не думал об этом. Его ладонь, грубая, покрытая шрамами, обхватила тонкие пальцы Чимина. Он поднёс их к губам и поцеловал — каждую костяшку, каждую подушечку, каждый ноготок. — Ну же, — прошептал он в эти пальцы. — Очнись. Пожалуйста. Я жду. Я всегда буду ждать. Только открой глаза. И Чимин открыл. Медленно, будто выплывая из глубокой воды. Его ресницы дрогнули, веки приподнялись, и медовые глаза — затуманенные, слабые, но живые — встретились с глазами Чонгука. — Ты... — выдохнул омега, и его голос был сухим, как осенний лист. — Я здесь, — ответил Чонгук, и его собственный голос сорвался. — Я здесь, мой хороший. Ты очнулся. Ты вернулся ко мне. Он улыбнулся. Это была не та улыбка, которую он дарил врагам перед смертью. Не та, которой он успокаивал советников. Это была улыбка человека, который держал в руках весь мир и почти уронил его — но успел подхватить. Чонгук наклонился и поцеловал Чимина в губы. Мягко. Нежно. Как будто тот был святыней. Потом — в лоб. В веки. В щёки. В кончик носа. В родинку за ухом. В ямочку на подбородке. Он покрывал поцелуями всё лицо, и его губы дрожали, а ресницы стали мокрыми. — Ты плачешь? — прошептал Чимин, с трудом поднимая руку и касаясь его щеки. Чонгук замер. Он не понял сразу. Слёзы? У него? Наследный принц, который не плакал ни в детстве, ни на войне, ни когда ломали кости, ни когда предавали союзники? Он поднёс пальцы к своему лицу и коснулся влаги. — Да, — сказал он хрипло, и новый всхлип вырвался из груди. — Да, я плачу. Впервые в жизни. Потому что ты жив. Он опустил голову на грудь Чимина, прижался ухом к тому месту, где билось сердце — слабо, неровно, но билось. Его плечи тряслись. Он не мог остановиться. Все эти дни — семь бесконечных дней ужаса — выливались из него слезами, и он не стыдился их. Впервые в жизни — не стыдился. Чимин гладил его по волосам, сам едва удерживаясь на грани сознания, и шептал: — Я здесь. Я не ушёл. Я обещал тебе — помнишь? Я всегда буду рядом. — Не смей больше так делать, — выдохнул Чонгук, поднимая заплаканное лицо. — Никогда. Никогда не закрывай меня собой. Я не переживу. Ты слышишь? Я не переживу, Чимин. — Я не могу обещать, — тихо ответил Чимин, и его губы изогнулись в слабой улыбке. — Потому что если бы пришлось — я бы сделал это снова. Чонгук застонал и снова поцеловал его — на этот раз глубоко, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог выразить словами. А потом прижался лбом к его лбу и закрыл глаза. Старый лекарь, наблюдавший эту сцену из своего угла, тихо вышел из дома и плотно притворил за собой дверь. Он знал: наследному принцу сейчас не нужны свидетели.

В доме лекаря было тихо, только огонь в очаге тихо потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены. За окном давно стемнело. Чонгук, всё ещё в испачканной чужой кровью одежде, стащил с себя верхний халат и рубашку, бросил их на пол и остался в одних штанах. Мышцы на его спине бугрились, когда он наклонялся, чтобы снять сапоги. Чимин наблюдал за ним из-под полуопущенных век — слабый, но уже не теряющий сознание. Его взгляд скользил по шрамам на теле альфы, по свежей царапине на предплечье, которую он сам перевязывал месяц назад. — Здесь будет тесно, — прошептал он, когда Чонгук откинул одеяло и начал забираться на узкий топчан. — Плевать. Чонгук лёг рядом — осторожно, так осторожно, будто Чимин был не человеком, а драгоценным свитком, который может рассыпаться от неверного прикосновения. Его широкая грудь едва помещалась на топчане, плечо свисало с края, но он не обращал на это внимания. Он медленно, боясь причинить боль, обнял Чимина — одной рукой под головой, другой поперёк живота, стараясь не задеть рану на спине. — Тебе удобно? — спросил он, вглядываясь в лицо омеги. — Удобно, — выдохнул Чимин, и это было правдой. В объятиях Чонгука ему всегда было удобно, даже на голой земле, даже в походном шатре, даже сейчас, с раной, которая всё ещё пульсировала болью. Они лежали лицом к лицу. Чонгук смотрел на Чимина так, будто не мог насмотреться. Его пальцы осторожно гладили бледную щёку, заправляли за ухо выбившуюся прядь светлых волос. Чимин потянулся вперёд — медленно, преодолевая боль в спине — и поцеловал его. Мягко, едва касаясь. Поцелуй был лёгким, как крыло бабочки, но Чонгук замер, будто его поразила молния. — Я тебя очень люблю, — прошептал Чимин, оторвавшись от его губ. Его медовые глаза смотрели прямо в душу Чонгука. — Очень сильно. Так, что слов не хватает. — Чимин... — Подожди. Дай сказать. Чонгук замолчал. Чимин перевёл дыхание, собираясь с силами. Каждое слово давалось ему с трудом, но он должен был произнести это. — Я хочу, чтобы ты знал: я всегда буду защищать тебя. Своей жизнью. Если понадобится — отдам её. Сегодня. Завтра. Через сто лет. Через тысячу. Если бы у меня было несколько жизней, я бы отдал каждую из них за тебя. — Не надо, — выдохнул Чонгук, и его голос предательски дрогнул. — Не надо говорить так. — Надо, — Чимин улыбнулся слабо. — Потому что это правда. Я не Император. У меня нет армии. Я не могу завоевать для тебя земли или победить твоих врагов. Но у меня есть это, — он коснулся дрожащими пальцами груди Чонгука, туда, где билось сердце. — Моя жизнь. И она твоя. Всегда была твоей. Чонгук молчал. В горле стоял ком. Он, который убивал без содрогания, который командовал армиями и вершил судьбы, сейчас не мог выдавить ни слова. — Даже если у меня будет несколько жизней, — повторил Чимин шёпотом, закрывая глаза, — в каждой из них я буду защищать тебя. В каждой. Чонгук прижал его к себе — осторожно, но крепко. Его губы коснулись лба омеги, задержались там надолго. Он не плакал больше — все слёзы вышли раньше. Но в груди разливалось что-то горячее и огромное, чему он не знал названия. — А я, — сказал он наконец, и его голос был глухим, — в каждой жизни буду искать тебя. И находить. И любить. Даже если ты будешь прятаться. Даже если мир будет против. Я всегда найду тебя, Чимин. Чимин не ответил. Он уже спал — тихо, ровно, с улыбкой на бледных губах. Чонгук лежал без сна, прижимая его к себе, и думал о том, что слова о нескольких жизнях прозвучали не как клятва. Как пророчество.

***

Вести с северного фронта пришли в столицу быстрее, чем ожидалось. Гонец загнал трёх лошадей, чтобы доставить донесение лично в руки Императору. Тот принял свиток в тронном зале, в присутствии советников, и, едва пробежав глазами первые строки, изменился в лице. — Оставьте нас, — бросил он советникам. Те переглянулись, но спорить не посмели. Когда двери тронного зала закрылись за последним из них, Император скомкал свиток и швырнул его на пол. — Стража! — его голос прогремел под высокими сводами. — Позвать Императрицу. Немедленно! Он мерил зал широкими, злыми шагами. Его халат развевался за спиной, нефритовые подвески на поясе звенели в такт тяжёлой поступи. Лицо Императора, обычно бесстрастное, сейчас пылало гневом. Двери отворились. Императрица-мать вошла, прямая как клинок, в тёмно-синем ханбоке с вышитыми серебром хризантемами. Её лицо было спокойным, но цепкий взгляд мгновенно оценил обстановку: скомканный свиток, раздувающиеся ноздри супруга, дрожащие от ярости пальцы. — Муж мой, — произнесла она холодно, останавливаясь в нескольких шагах. — Что стряслось? — Что стряслось?! — Император резко обернулся к ней. — Ты спрашиваешь, что стряслось?! Наш сын — наш наследник, наша гордость, непобедимый Чонгук — отступил! Императрица моргнула. Только раз. Но этого было достаточно, чтобы понять: она потрясена. — Отступил? С поля боя? — С поля боя! — Император почти кричал. — Бросил войска! Бросил сражение! Из-за какого-то... — он запнулся, подбирая слово, — ...омеги! В зале повисла тишина. Императрица медленно подошла к скомканному свитку, подняла его с пола, расправила. Её глаза бегали по строкам, и лицо, обычно бесстрастное, становилось всё мрачнее. — Здесь сказано, — проговорила она ледяным тоном, — что Чонгук вынес омегу с поля боя на руках. Что он семь дней не отходил от его постели. Что он лично казнил стрелка, который ранил этого омегу. — Она подняла взгляд на мужа. — О ком идёт речь? — Вот именно! — взревел Император. — Кто этот омега?! Почему я ничего о нём не знаю?! Почему мой собственный сын скрывает от меня какого-то безродного мальчишку, из-за которого он готов погубить кампанию?! Погубить свою репутацию! Погубить империю! — Тихо, — отрезала Императрица, и в её голосе было столько стали, что Император осёкся. — Криком делу не поможешь. Она ещё раз перечитала донесение. Её губы сжались в тонкую линию. — Я кое-что знаю, — сказала она наконец. — Год назад я заметила, что Чонгук перестал вызывать наложниц. Я отправила к нему троих лучших — он выгнал их и пригрозил, что в следующий раз отправит обратно мою голову. — Что?! И ты молчала?! — Я думала, это временно. Думала, он просто устал. А потом он распустил гарем. — Императрица смотрела в пространство, и её лицо было как мраморная маска. — Тогда я начала подозревать. Но доказательств не было. Теперь они есть. Император опустился на трон, тяжело дыша. Его пальцы вцепились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. — У него появилась слабость, — произнёс он глухо. — Мой сын, которого я растил как идеального правителя, попал под влияние какого-то уличного омеги. И теперь он рискует всем. — Не просто уличного, — поправила Императрица, вглядываясь в свиток. — Здесь сказано, что омега закрыл его собой от стрелы. Он едва не умер ради Чонгука. — Она подняла глаза на мужа. — Это не просто наложник. Чонгук его любит. И, судя по всему, омега отвечает ему тем же. — Мне плевать на их чувства! — рявкнул Император. — Плевать, любят они друг друга или нет! Этот омега — угроза! Пока он рядом с моим сыном, Чонгук уязвим! Враги уже знают об этом. Если один клан сумел использовать омегу как приманку, завтра это сделают другие! — Значит, омегу нужно убрать, — произнесла Императрица ровным, ничего не выражающим голосом. Император поднял голову. Их взгляды встретились. — Убрать, — повторил он. — Но не сейчас. Если мы тронем его, пока Чонгук там, он взбесится. Он способен развернуть армию на столицу. — Мальчишка не посмеет. — Ты плохо знаешь нашего сына, — Император криво усмехнулся. — Он не просто жесток. Он одержим. Ты сама говорила — он выгнал наложниц. Он распустил гарем. Он бросил сражение ради этого омеги. Если мы убьём его, Чонгук уничтожит нас. Императрица молчала. Потом кивнула: — Тогда нужно действовать иначе. Не убирать омегу — а заставить Чонгука забыть его. — Как? — Женить, — произнесла она, и в её голосе зазвенел металл. — Устроить помолвку с кем-то, от кого он не сможет отказаться. Сосватать ему невесту из сильного союзного клана. Ли Сара из дома Ли — ей двадцать три, она умна, богата, имеет связи. Если мы объявим о помолвке, Чонгук будет вынужден подчиниться. А омегу... — она сделала паузу, — омегу мы уберём тихо, пока Чонгук будет в столице на церемонии. Несчастный случай. Яд. Падение. Что угодно. Император посмотрел на жену долгим взглядом. — Ты всегда была умнее меня, — сказал он наконец. — Я всегда была практичнее, — поправила Императрица. — Чонгук — наследник. Он должен править. А правители не имеют права на любовь. Император поднялся. — Готовь письмо. Пусть пригласят клан Ли на переговоры. А я пока напишу сыну. Скажу, что ранен? Что война подождёт? Пусть возвращается в столицу. Оставит своего омегу здесь — якобы для поправки здоровья. — А на самом деле? — На самом деле, — Император сжал кулак, — мы сделаем так, что к моменту его возвращения омеги уже не будет в живых. Императрица кивнула и вышла из зала. Её шаги гулко отдавались под сводами, и эхо их было похоже на звон меча, вынимаемого из ножен. Император остался один. Он стоял у трона, глядя в пустоту, и впервые за долгое время думал не об империи. Он думал о сыне. О том, как Чонгук, ещё мальчишкой, стоял на этом самом месте и смотрел на склонённые головы. О том, как он никогда не просил любви. О том, как Император никогда её не давал. — Ты бы всё равно возненавидел меня, — прошептал он в тишину. — Рано или поздно.

***

Чимин поправлялся. Медленно, но верно. Рана на спине затягивалась, перестала сочиться, и старый лекарь наконец разрешил ему вставать. Сначала — несколько шагов по комнате, держась за стену. Потом — до двери и обратно. А сегодня он впервые вышел на крыльцо сам, без посторонней помощи, и стоял, подставив лицо скупому северному солнцу. — Ты видишь? — спросил он, оборачиваясь к Чонгуку, который сидел на ступеньке и смотрел на него снизу вверх. — Я хожу. — Вижу, — ответил альфа, и в его голосе было столько гордости, будто Чимин не прошёл три метра, а завоевал государство. Чимин улыбнулся, прикрыл глаза и глубоко вдохнул свежий воздух. Ветер трепал его светлые волосы, играл с выбившимися прядями, и Чонгук подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — У меня кое-что есть для тебя, — сказал он, поднимаясь. — Что? Чонгук не ответил. Он достал из-за пазухи маленький свёрток из мягкой ткани и протянул Чимину. Тот принял его осторожно, как будто внутри могло быть что-то хрупкое. Развернул ткань — и замер. На его ладони лежал кулон. Тонкая цепочка из тёмного серебра и подвеска — маленькая, но искусной работы: серебряный цветок с лепестками, расходящимися от центра, а в сердцевине его сиял бриллиант. Не огромный, не кричащий о богатстве, но чистый, прозрачный, ловящий солнечный свет и рассыпающий его на сотни искр. — Чонгук... — выдохнул Чимин, и его пальцы дрогнули. — Я сделал его сам, — сказал альфа, и в его голосе послышалась несвойственная ему неуверенность. — Ну, то есть... серебро плавил сам. Цепочку ковал сам. Камень вставлял сам. Он не такой изящный, как у дворцовых мастеров, но я хотел, чтобы он был от меня. Лично. — Он прекрасен, — прошептал Чимин, поднимая на него глаза, полные слёз. — Ты... ты сделал это для меня? — А для кого же ещё? — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла смущённой. — Ты — единственный, ради кого я готов плавить металл голыми руками. Чимин рассмеялся сквозь слёзы и шагнул к нему, протягивая кулон: — Надень на меня. Пожалуйста. Чонгук взял цепочку, обошёл Чимина и застегнул её на шее. Его пальцы чуть задержались на коже омеги, погладили родинку за ухом, а потом он наклонился и поцеловал это место — нежно, почти благоговейно. — Теперь ты всегда со мной, — сказал он, возвращаясь к нему лицом. — Даже когда меня нет рядом. Этот камень будет напоминать тебе. — О чём? — О том, что ты — самое драгоценное, что у меня есть. Драгоценнее любых бриллиантов. Чимин сжал кулон в ладони, прижал его к груди, туда, где билось сердце — ещё слабое после ранения, но с каждым днём всё сильнее. — Я буду хранить его до самой смерти, — сказал он тихо, но твёрдо. Лицо Чонгука мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, желваки заходили на скулах. — Не произноси этого слова. — Какого? — «Смерть». Не смей. Не говори о ней. — Его голос стал низким, напряжённым. — Ты уже был слишком близко. Я не хочу даже думать об этом. — Чонгук... — Обещай мне, — перебил он, беря лицо Чимина в ладони. — Обещай, что не будешь говорить о смерти. Что не будешь думать о ней. Что ты будешь жить — долго, счастливо, рядом со мной. Обещай. Чимин смотрел в его тёмные, горящие глаза и не мог произнести это обещание. Потому что он знал: жизнь непредсказуема. Сегодня они вместе, а завтра — война. Сегодня он жив, а завтра — новая стрела. Но Чонгук смотрел с таким отчаянием, с такой мольбой, что он не мог отказать. — Я обещаю, — прошептал он. — Я обещаю жить. Ради тебя. Чонгук выдохнул и прижался лбом к его лбу. — Вот так. Всегда так. Никакой смерти. Только жизнь. Только мы. Чимин снова сжал кулон в ладони. Маленький бриллиант впился в кожу, оставляя крошечный след. Он знал, что однажды это обещание будет нарушено. Знал, что война и трон не оставят их в покое. Знал, что императорская семья никогда не примет его. Но сейчас, в этот момент, он был счастлив. Кулон холодил кожу, но внутри разливалось тепло. Он будет хранить его до самой смерти — что бы ни случилось. Даже если смерть придёт раньше, чем они оба ожидают.

***

Ли Сара стояла у окна, выходившего во внутренний сад, и смотрела, как слуги подрезают ветки цветущей сакуры. В её руке был скомканный листок — копия донесения с северного фронта, добытая через подкупленного писца. Она перечитала его трижды, и с каждым разом её лицо искажалось всё сильнее. «Наследный принц покинул поле боя, неся на руках раненого омегу. Семь дней не отходил от его постели. Лично казнил стрелка. Отступил впервые за всю военную кампанию». Сара смяла бумагу в кулаке и швырнула на пол. — Какой-то безродный омега, — прошипела она, и её красивое лицо с тонкими чертами исказилось злобой. — Какой-то уличный мальчишка — и ради него он бросил всё? Она знала Чонгука с детства — они встречались на приёмах, на церемониях, на переговорах. Он никогда не смотрел на неё как на женщину. Он вообще ни на кого не смотрел. И Сару это устраивало: она не хотела любви, она хотела власти. Стать женой будущего Императора. Сидеть на троне рядом с ним. Держать в руках нити империи. И вот теперь какой-то омега, которого она никогда не видела, угрожал её планам. — Госпожа, — в дверь заглянула служанка, — ваши родители ждут в малом зале. Сара выпрямилась, расправила складки дорогого ханбока, поправила причёску. Её лицо разгладилось, приняло выражение светской любезности. — Иду. В малом зале её ждали отец, советник Ли, и мать, дородная омега с властным лицом. Они уже знали о донесении — слухи разлетелись быстро. — Это катастрофа, — начал отец, едва Сара переступила порог. — Если наследный принц так привязан к этому омеге, он никогда не согласится на помолвку с тобой. Мы зря потратили годы, выстраивая отношения с Императорским двором. — Не зря, — отрезала Сара, опускаясь на шёлковые подушки. — Наоборот. Сейчас самое время. — О чём ты? — Подумайте, — она подалась вперёд, и её глаза загорелись тем самым огнём, который всегда пугал мать. — Император и Императрица в ярости. Их сын унизил их, бросил войска, показал слабость. И всё из-за омеги. Как думаете, они хотят, чтобы этот омега оставался рядом с Чонгуком? Родители переглянулись. — Разумеется, нет, — ответил отец. — Но что мы можем сделать? — Предложить решение, — Сара улыбнулась, но улыбка эта была холодной, как зимнее солнце. — Женить Чонгука на мне. Красивая, богатая, влиятельная невеста из союзного клана. Это отвлечёт его, заставит забыть уличного мальчишку. А омегу... — она небрежно повела рукой, — убрать. Тихо. Пока Чонгук будет в столице на церемонии. Мать охнула. Отец нахмурился. — Ты предлагаешь убийство? — Я предлагаю устранить помеху, — спокойно ответила Сара. — Или вы хотите, чтобы наследный принц женился на безродном омеге с улицы? Чтобы клан Ли потерял все шансы на трон? Повисла тишина. Отец размышлял. Мать теребила веер. — Ты действительно этого хочешь? — спросил он наконец. — Ты понимаешь, что Чонгук жесток? Что он может никогда не полюбить тебя? — Мне не нужна его любовь, — отрезала Сара. — Мне нужна его власть. И я получу её. Чего бы это ни стоило. Отец долго смотрел на дочь, потом кивнул. — Хорошо. Я напишу Императору. Думаю, они с Императрицей будут рады союзу. — Не напишете, — поправила Сара. — Мы поедем лично. Я сама поговорю с Императрицей. От омеги до омеги. Сара вошла в покои Императрицы с прямой спиной и гордо поднятой головой. На ней был ханбок цвета красного перца — цвет невесты, намёк, слишком дерзкий, чтобы быть случайным. Императрица заметила это и усмехнулась уголком губ. — Ты смела, — сказала она вместо приветствия. — Я это ценю. — Ваше Величество, — Сара опустилась в поклоне ровно настолько, насколько требовал этикет. — Я пришла предложить решение проблемы, которая, как я понимаю, беспокоит вас не меньше, чем меня. — Говори. Сара подняла голову и прямо встретила холодный взгляд Императрицы. — Наследный принц отступил с поля боя. Он поставил жизнь безродного омеги выше чести империи. Если об этом узнают все, репутация династии пострадает. Но есть способ всё исправить. — Какой? — Объявить о помолвке со мной, — сказала Сара ровно. — Я из клана Ли. У моего отца связи с тремя провинциями. У меня безупречная репутация. Если Чонгук женится на мне, никто не вспомнит о его «слабости». Все скажут: наследный принц образумился, выбрал достойную партию, продолжает род. Императрица молчала, изучая её. Потом спросила: — А омега? Сара улыбнулась. Улыбка была тонкой, как лезвие бритвы. — Омегу нужно убрать. Тихо. Пока Чонгук будет здесь, на церемонии помолвки, с ним случится... несчастный случай. Яд. Падение. Что-нибудь. Я уверена, у Вашего Величества найдутся верные люди, способные это устроить. Императрица медленно кивнула. — Мы с Императором уже думали об этом, — призналась она. — Но нам нужна была невеста. Ты подходишь. Ты красива, богата, умна и, главное, готова закрыть глаза на то, что сердце моего сына принадлежит другому. — Сердце? — Сара тихо рассмеялась. — При чём здесь сердце? Я выхожу замуж за будущего Императора. За власть. За трон. Чонгук может любить кого угодно — хоть этого омегу, хоть дерево в саду. Мне всё равно. Главное, чтобы рядом с ним на троне сидела я. Императрица посмотрела на неё долгим взглядом, и впервые за весь разговор в её холодных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты мне нравишься, Ли Сара. Ты практична. — Я просто знаю, чего хочу, — ответила та. — Тогда решено, — Императрица поднялась. — Я поговорю с Императором сегодня же. Мы отправим Чонгуку приказ возвращаться в столицу — якобы для обсуждения итогов кампании. А когда он прибудет... — она сделала паузу, — мы объявим о помолвке. Сара поклонилась, на этот раз ниже. — Благодарю, Ваше Величество. Вы не пожалеете. Я стану идеальной женой для наследного принца. — Не сомневаюсь, — Императрица подошла ближе и взяла Сару за подбородок, заставляя поднять голову. — Но запомни: мой сын не прощает предательства. Если он когда-нибудь узнает, что ты приложила руку к смерти его омеги, он убьёт тебя. Медленно. Даже если ты будешь его женой. Даже если будешь носить его ребёнка. Сара не дрогнула. — Он не узнает. А если узнает — значит, я была недостаточно осторожна. И заслужу свою смерть. Императрица отпустила её и усмехнулась: — Иди. Готовься. Скоро ты получишь то, о чём мечтала. Сара вышла из покоев, и как только двери закрылись за её спиной, на её лице расцвела улыбка. Настоящая. Торжествующая. — Скоро, — прошептала она, ни к кому не обращаясь. — Совсем скоро я стану женой наследного принца. А ты, маленький безродный омега... ты даже не узнаешь, что тебя убило. Она шла по коридорам дворца, и её шаги отдавались гулким эхом. В окнах закатное солнце окрашивало небо в цвета её ханбока — красный, как перец. Красный, как кровь.

***

Ворота дворца распахнулись перед ними, и Чонгук вступил на главную аллею, не замедляя шага. Чимин шёл рядом. Их пальцы были переплетены. За спиной остался северный фронт. Остался дом лекаря, где они провели последние недели. Осталась война — пока что. Чонгук получил приказ отца возвращаться, и хотя каждое слово того письма дышало фальшью, он не мог ослушаться прямого приказа. Они вернулись. И теперь шли через дворцовый двор, а на них смотрели. Слуги замирали, кланяясь, и тут же поднимали головы, едва Чонгук проходил мимо. Придворные дамы прикрывали рты веерами, перешёптываясь. Министры и советники хмурились. Стража таращилась. Никто в этом дворце никогда не видел, чтобы наследный принц держал кого-то за руку. Тем более — омегу. Тем более — безродного. Чимин чувствовал эти взгляды кожей. Каждый шаг давался ему с трудом — не из-за раны, которая почти зажила, а из-за тяжести сотен глаз, устремлённых на него. Он не привык к такому вниманию. Он привык к теням заброшенного квартала, к тишине походного шатра, к тесному дому лекаря. Здесь, среди мрамора и золота, он чувствовал себя чужим. Но Чонгук держал его за руку. И это придавало сил. — Не опускай головы, — тихо сказал альфа, не глядя на него. — Ты не сделал ничего плохого. — Они все смотрят, — так же тихо ответил Чимин. — Пусть смотрят. Пусть знают. Я устал прятать тебя. Они поднялись по широкой лестнице в главный зал. И там, на возвышении, где стояли два трона, их ждали. Император сидел на своём месте, прямой и суровый, как клинок, воткнутый в землю. Его глаза, тёмные, как у Чонгука, но холодные, без искры, смотрели на сына с тяжёлым неодобрением. Рядом стояла Императрица — прямая, в тёмно-фиолетовом ханбоке, с лицом, высеченным из мрамора. А по правую руку от неё, в алом, как капля крови на снегу, стояла Ли Сара. Она улыбалась. Тонко, торжествующе. — Сын мой, — произнёс Император, и голос его разнёсся под сводами зала. — Ты вернулся. — Вернулся, — ровно ответил Чонгук, не кланяясь глубже, чем требовал этикет. Он не выпустил руку Чимина. Император перевёл взгляд на их сплетённые пальцы, и ноздри его раздулись. — Я вижу, ты привёл с собой... кого-то. — Это Мун Чимин, — сказал Чонгук, и его голос звенел металлом. — Человек, который спас мне жизнь. Закрыл собой от стрелы. Едва не умер ради меня. — Безродный омега, — вставила Императрица ледяным тоном, и слово «безродный» прозвучало как плевок. — Омега, которого я люблю, — отрезал Чонгук, глядя прямо в глаза матери. — И которого никто не будет оскорблять. Даже ты. В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как ветер шелестит шёлковыми занавесями. Император поднялся. Медленно. Опасно. — Ты забываешься, сын. Ты — наследный принц. У тебя есть долг перед империей, перед династией, перед предками. А ты вместо того, чтобы заканчивать войну, бежишь с поля боя, неся на руках какого-то уличного мальчишку! — Он не уличный мальчишка, — голос Чонгука был тихим, но в нём звенела сталь. — Он — моя пара. Мой истинный. Императрица шагнула вперёд. — Истинные — это сказки. Реальность такова: тебя ждёт достойная омега. Ли Сара из клана Ли. Знатная, богатая, образованная. Она станет твоей женой. Это решено. Сара при этих словах склонила голову, изображая скромность, но Чимин увидел, как блеснули её глаза — холодно, победно. — Я не женюсь на ней, — спокойно сказал Чонгук. — Что?! — вырвалось у Сары, и вся её напускная скромность разлетелась вдребезги. — Ты женишься, — прорычал Император, — потому что я так сказал. Потому что это нужно империи. Потому что твой долг — продолжить род, а не развлекаться с уличными... — Договори, — тихо произнёс Чонгук, и в его голосе было столько льда, что Император осёкся. — Назови его уличным ещё раз. И увидишь, что будет. Повисла пауза. Отец и сын смотрели друг на друга, и воздух между ними искрил. — Ты угрожаешь мне? — медленно спросил Император. — Я предупреждаю, — ответил Чонгук. — Этот омега дороже мне, чем трон. Дороже, чем империя. Дороже, чем вы оба. Если кто-то попытается его тронуть, я сожгу этот дворец дотла. С вами внутри. Императрица побледнела. Сара сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Император тяжело дышал, и его лицо покраснело от ярости. — Ты безумен, — выдохнул он. — Возможно, — Чонгук наконец-то улыбнулся, но улыбка эта не была тёплой. — Вы сами таким меня вырастили. Вы хотели, чтобы я был жестоким. Чтобы не знал жалости. Чтобы ставил империю превыше всего. — Он повернулся к Чимину и впервые за этот разговор посмотрел на него — и взгляд его потеплел. — Но я нашёл то, что превыше империи. И я не отдам его. Он сжал руку Чимина крепче и развернулся к выходу. — Мы не закончили! — рявкнул Император ему в спину. — Нет, — бросил Чонгук через плечо. — Закончили. Двери тронного зала закрылись за ними с глухим стуком. Чимин только сейчас понял, что всё это время не дышал. Его ноги дрожали. — Ты... — начал он, но Чонгук остановился и взял его лицо в ладони. — Ничего не бойся, — сказал он. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой. И никто — ни родители, ни Сара, ни сама судьба — не встанет между нами. Чимин кивнул и прижался к нему, чувствуя, как бьётся сердце альфы — ровно, сильно, уверенно. И впервые за весь день почувствовал, что он дома.

***

Дверь захлопнулась за ними, отрезая шёпот придворных и холод тронного зала. Чонгук наконец отпустил руку Чимина и прошёл к окну, глядя на закат. Плечи его всё ещё были напряжены, кулаки сжаты. Чимин стоял у двери, не решаясь подойти. — Они возненавидят тебя из-за меня, — сказал он тихо. — Твой отец, твоя мать... весь двор. Ты рискнул всем. И ради кого? Ради безродного омеги, который даже читать научился только год назад. Чонгук обернулся. Его лицо, только что бывшее маской холода, смягчилось. — Ради единственного человека, который любит меня, а не мою власть, — ответил он. — Это стоит любого риска. — Чонгук... — Помолчи. Он пересёк комнату в три быстрых шага, обхватил лицо Чимина ладонями и впился в его губы поцелуем. Жадно, глубоко, требовательно — как будто эти несколько часов в тронном зале, где он не мог касаться его, длились вечность. Чимин тихо выдохнул в его рот и прижался ближе, запуская пальцы в тёмные волосы альфы. Чонгук не разрывал поцелуя, когда его руки скользнули вниз и подхватили Чимина под бедро. Он поднял омегу без усилия, заставляя обхватить себя ногами за талию, и понёс к постели. Чимин вцепился в его плечи, чувствуя, как сильно, как бешено колотится сердце альфы — в унисон с его собственным. — Я скучал по тебе, — выдохнул Чонгук, опуская его на шёлковые простыни и нависая сверху. — Ты был рядом, а я всё равно скучал. Каждую минуту, пока ты поправлялся. Каждую ночь, когда мы спали на том узком топчане, и я не мог прикоснуться к тебе так, как хотел. Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Я тоже скучал, — прошептал Чимин, глядя на него снизу вверх. — Даже когда ты держал меня за руку. Даже когда спал рядом. Я хотел тебя. Всё время. — Вот и хорошо, — голос Чонгука стал низким, грудным. — Потому что сейчас мы будем трахаться. Он начал раздевать его — быстро, но не грубо. Верхняя одежда полетела на пол, за ней — рубашка. Чонгук на мгновение замер, глядя на шрам на спине Чимина, там, где вошла стрела. Розовый, ещё свежий след. Он наклонился и поцеловал его — нежно, почти благоговейно. — Больше никогда, — прошептал он в эту кожу. — Больше никогда я не позволю тебе страдать. Чимин задрожал от прикосновения его губ и потянулся назад, притягивая альфу к себе. Их одежда исчезала кусками, пока они не остались обнажёнными — и тогда Чонгук вошёл в него. Медленно, но глубоко, заполняя до конца, до предела. Чимин застонал, выгибаясь, и этот стон был самым желанным звуком на свете. — Громче, — попросил Чонгук, начиная двигаться. — Хочу слышать. Хочу, чтобы они все знали. Пусть ненавидят. Пусть шепчутся. Ты — мой. И я не отдам тебя никому. Чимин не сдерживался. Его стоны разносились по покоям, отражались от шёлковых занавесей, заглушали шёпот придворных за дверью. Чонгук двигался сильно, ритмично, но с той особой нежностью, которую он научился дарить только ему одному. Словно трахая, он говорил: «Ты важен. Ты любим. Ты — всё». Они кончили почти одновременно, содрогаясь в объятиях друг друга. Потом лежали, тяжело дыша, и Чонгук гладил Чимина по волосам, а тот прижимался щекой к его груди. — Они никогда не примут меня, — прошептал Чимин. — Мне плевать, — ответил Чонгук. — Ты не их. Ты мой. И если ради тебя мне придётся пойти против всего мира, я сделаю это. Он поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Будут новые битвы. Но сегодня они были вместе. И этого было достаточно.

***

Ад начался незаметно. Сначала — косые взгляды слуг. Раньше они кланялись Чимину, хоть и с неохотой, но теперь просто отворачивались, когда он проходил мимо. Потом — шёпот за спиной, который обрывался, стоило ему обернуться. Потом — пропавшая еда. Однажды он вернулся в покои и обнаружил, что ужин, оставленный для него, исчез. «Ошибка кухни», — сказал слуга с пустыми глазами. Чимин не жаловался. Он привык к голоду с детства. Потом началось хуже. Он столкнулся с Ли Сарой в коридоре у библиотеки. Та шла в сопровождении двух придворных дам и при виде Чимина остановилась, растянув губы в сладкой улыбке. — А, это ты, — пропела она, оглядывая его с головы до ног. — Маленький уличный омега, который возомнил себя достойным наследного принца. Чимин ничего не ответил. Он попытался пройти мимо, но Сара преградила ему путь. — Знаешь, я сначала злилась, — продолжила она задумчиво. — Думала: как Чонгук мог предпочесть мне какого-то оборванца? А потом поняла. Ты — просто игрушка. Красивая, временная. Ему скучно, вот он и развлекается. Но женой его стану я. Потому что я — равная ему. У меня есть власть. У меня есть имя. А ты... — она наклонилась ближе и понизила голос до шёпота, — ты — никто. Уличный омега. Никому не нужный. Когда Чонгук наиграется, он выбросит тебя, как мусор. Чимин сжал кулаки, но промолчал. Он знал: если ответит, станет только хуже. Сара рассмеялась и ушла, а эхо её смеха ещё долго стояло у Чимина в ушах. Следующей была Императрица. Она вызвала Чимина в свои покои — официально, через слугу, как вызывают провинившуюся прислугу. Чимин стоял перед ней, опустив голову, пока она пила чай и не удостаивала его даже взглядом. — Ты разрушаешь жизнь моего сына, — произнесла она наконец ледяным тоном. — Он мог бы править половиной мира. А вместо этого таскает за собой безродного омегу, как приблудную собаку. Ты хоть понимаешь, что недостоин даже стоять на этом полу? Чимин молчал. — Впрочем, — Императрица наконец подняла на него глаза, и они были как два осколка льда, — это ненадолго. Скоро Чонгук женится на Саре. А ты... ты исчезнешь. Так или иначе. Советники тоже не отставали. Однажды, когда Чонгук задержался на совещании допоздна, Чимина окружили в коридоре трое. Они не угрожали — просто говорили. Спокойно, рассудительно, как взрослые объясняют ребёнку очевидные вещи. — Ты тянешь его назад, — говорил один. — Из-за тебя он отступил с поля боя. Из-за тебя он ссорится с Императором. Ты — обуза. — Он мог бы завоевать весь континент, — вторил второй. — А вместо этого сидит с тобой в покоях. — Если ты действительно любишь его, — добавил третий, самый старый, — ты уйдёшь сам. Дашь ему свободу. Чимин слушал. И молчал. Каждый вечер Чонгук возвращался в покои, уставший после бесконечных совещаний и споров с отцом. Он ложился рядом с Чимином, обнимал его и спрашивал: — Ты в порядке? Ты какой-то бледный. Что-то случилось? — Ничего, — отвечал Чимин, прижимаясь к нему. — Просто устал. — От чего? — Не знаю. Наверное, от дворца. Здесь слишком... шумно. Чонгук хмурился, но не допытывался. Он верил. Чимин смотрел, как альфа засыпает, и гладил его по волосам, проглатывая слова, которые рвались наружу. «Меня травят. Меня хотят убрать. Твоя мать угрожает мне. Твоя невеста называет игрушкой». Но он не говорил. Потому что видел, как устаёт Чонгук. Видел, как тяжело ему даётся каждый день борьбы с отцом. И он не хотел добавлять ему боли. Думал: я справлюсь. Я терпел и худшее. Я жил на улице. Я пережил голод, холод, побои. Переживу и это. Он ошибался. Потому что самым страшным ударом стала не Императрица, не советники, не Сара. Самым страшным стал день, когда Чимин шёл по дворцовому саду и услышал, как две служанки перешёптываются за живой изгородью: — Слышала? Говорят, скоро объявят о помолвке. Ли Сара станет женой наследного принца. — А тот, другой? Светленький? — А что ему сделается? Будет наложником, если госпожа Сара позволит. Или выгонят обратно на улицу. Там ему и место. Чимин замер. Внутри что-то оборвалось. Не от слов — от того, как буднично они это обсуждали. Как будто его судьба была решена. Как будто он уже был никем. В тот вечер Чонгук спросил снова: — Ты точно в порядке? Ты почти не ешь. — Точно, — Чимин улыбнулся через силу. — Просто устал. — Ты говоришь это каждый вечер. — Потому что это правда. Чонгук притянул его к себе и поцеловал в лоб. — Потерпи ещё немного. Я улажу дела с отцом, и мы уедем. Вернёмся на север. Или куда захочешь. Только ты и я. — Только ты и я, — эхом повторил Чимин и закрыл глаза, чтобы не расплакаться. Он не верил, что это когда-нибудь случится. С каждым днём надежда таяла. С каждым шёпотом за спиной. С каждым взглядом Сары. С каждым холодным словом Императрицы. «Ты — никто. Уличный омега. Никому не нужный». И самое страшное — Чимин начинал в это верить.

***

Год пролетел как один затяжной боевой поход. Чонгук почти не бывал в столице — он воевал. Захватывал земли, громил вражеские кланы, расширял границы империи до таких пределов, о каких его предки даже не мечтали. Его имя произносили с трепетом от восточного моря до западных гор. Говорили, что наследный принц непобедим. Что он не знает усталости. Что сама смерть обходит его стороной. Никто не знал, в чём его настоящая сила. А сила его ждала во дворце. Сила его носила кулон с бриллиантом, который Чонгук сделал своими руками. Сила его улыбалась, когда он возвращался, и этой улыбки хватало, чтобы залечить любые раны. Чонгук возвращался из каждого похода с одной мыслью: «Скорее к нему». Он врывался в покои, ещё пропахший дымом сражений, находил Чимина — и прижимал к себе так крепко, будто они не виделись вечность. — Я скучал, — шептал он в светлые волосы. — Ты даже не представляешь, как я скучал. — Я тоже, — отвечал Чимин, прижимаясь к нему. — Каждый день. Каждую ночь. Чонгук делал всё возможное, чтобы их будущее стало реальностью. Он захватывал страны не ради славы — ради того, чтобы стать настолько сильным, чтобы никто не смел указывать ему, кого любить. Он думал: ещё немного. Ещё пара побед, ещё несколько союзников, и он сможет открыто объявить Чимина своей парой. И тогда ни отец, ни мать, ни советники не посмеют слова сказать. Он не знал, что происходит в его отсутствие. Пока Чонгук громил армии, его возлюбленного методично уничтожали. Мать Чонгука дала негласное разрешение. Сара — прямые указания. Император закрывал глаза. Советники плели интриги, служанки выполняли приказы, повара недокладывали еду, охрана «не замечала» подозрительных лиц в коридорах. Все, абсолютно все встали против одного-единственного омеги. Чимин больше не ел за общим столом — его еду могли отравить. Он проверял каждую миску, каждую чашку. Иногда голодал сутками, пока верные люди тайком не приносили ему хлеб. Он не выходил в сад после заката — там могли ждать с ножом. Он запирал дверь покоев на все засовы, но всё равно спал вполглаза. Каждый день кто-нибудь говорил ему: — Ты — ничтожество. — Ты — обуза. — Ты разрушаешь его жизнь. — Уйди сам, пока тебя не убрали силой. Он держался. Сжимал зубы, сжимал кулон на груди и повторял про себя: «Я нужен ему. Я обещал жить ради него». Но силы таяли. С каждым днём он становился всё бледнее, всё молчаливее. И когда Чонгук спрашивал: «Что случилось? Ты плохо выглядишь», — Чимин отвечал: «Просто устал. Всё хорошо». Он не хотел, чтобы Чонгук мучился. Он знал: если альфа узнает, он разнесёт дворец по кирпичику. И это станет концом всему. Роза Единственным светлым пятном в этом аду была старая женщина по имени Роза. Ей было около шестидесяти пяти, она служила во дворце ещё при прошлом Императоре и давно уже должна была уйти на покой. Но осталась. Говорила: «Дворец — мой дом, а дома не бросают». Роза работала в дальнем крыле — следила за бельём, за старыми кладовыми. Никто не обращал на неё внимания. Старуха и старуха. Но именно она первой заметила, что творится. Она увидела, как служанки выливают суп Чимина в помойное ведро и смеются. Увидела, как охранник «случайно» задевает его плечом, заставляя упасть. Увидела, как Сара шипит что-то ему в лицо, а Чимин стоит, опустив голову, и молчит. И Роза решила: хватит. — Мальчик мой, — сказала она однажды, остановив Чимина в тёмном коридоре. — Ты почему не жалуешься? Почему не скажешь принцу? Чимин вздрогнул и отшатнулся. Он уже привык, что от людей исходит только угроза. — Я... не могу. Ему хватает забот. — Ему хватает забот, а тебя в это время травят, травят и скоро убьют, — отрезала Роза. — Ты думаешь, он скажет тебе спасибо, когда вернётся и найдёт твой труп? Думаешь, он будет счастлив, что ты «не обременял» его? Чимин молчал. Роза вздохнула и взяла его за руку. — Слушай меня, мальчик. Я старая. Я видела многое. Я видела, как рушились династии, как предавали королей, как любовь побеждала смерть. И я тебе говорю: ты не заслуживаешь этого. Ты не «уличный омега». Ты — человек, которого любит будущий Император. А это чего-то да стоит. С того дня Роза стала его тенью. Приносила еду, которую готовила сама, чтобы никто не подсыпал яд. Проверяла покои перед сном. Предупреждала, если слышала, что замышляется очередная гадость. Она была рядом, когда Чимина пытались толкнуть с лестницы. Она была рядом, когда в его чай подмешали отраву. Она была рядом, когда наёмник пробрался в покои с кинжалом. Это случилось глухой ночью. Чонгук был в походе, Чимин спал один в огромной постели. Дверь скрипнула — тихо, почти неслышно. Но Чимин проснулся. Жизнь на улице научила его чувствовать опасность. Он не шевелился. Дышал ровно, будто спит. Рука медленно, незаметно скользнула под подушку, где лежал кинжал — подарок Чонгука. Убийца приблизился. Чимин услышал его дыхание, почувствовал запах немытого тела. Увидел отблеск лунного света на лезвии. И в тот момент, когда кинжал опустился, Чимин рванулся в сторону. Лезвие вспороло подушку вместо его горла. Омега перекатился, вскочил и встал в боевую стойку — ту, которой его учил Чонгук долгими вечерами. — Ты кто? — спросил он, и голос его не дрожал. Убийца — крепкий бета с лицом, скрытым под чёрным платком, — не ответил. Он бросился вперёд. Но Чимин был готов. Год тренировок с Чонгуком не прошли даром. Он ушёл в сторону, подцепил противника под колено, ударил локтем в основание шеи. Убийца рухнул. Кинжал звякнул о каменный пол. Чимин наступил на него ногой и приставил своё лезвие к горлу нападавшего. — Кто тебя послал? — тихо, но жёстко спросил он. — Императрица? Сара? Отвечай! Убийца хрипел, но молчал. В этот момент в дверях появилась Роза с лампой в руке — она услышала шум. — Боги... Чимин! — Я в порядке, — выдохнул омега, не отводя кинжала. — Вызови стражу. Только... ту, что верна принцу. Если есть такая. — Есть, — кивнула Роза. — Я знаю, кого позвать. Убийцу увели. Допрос ничего не дал — наёмник оказался немым. Но Чимин знал, кто его послал. Знал и молчал. Потому что если рассказать Чонгуку, начнётся война не с соседями — с собственной семьёй. Через несколько дней Чонгук вернулся. Его армия разгромила последний вражеский клан у северных границ, и он летел во дворец, даже не смыв дорожную пыль. Распахнул двери покоев и замер. Чимин стоял у окна, повернувшись к нему спиной. Светлые волосы рассыпались по плечам, фигура казалась ещё более хрупкой, чем обычно. — Чимин-а. Омега обернулся — и Чонгук увидел тени под его глазами, заострившиеся скулы, усталость, которую тот не успел спрятать. Но Чимин улыбнулся. Искренне. Радостно. Как будто с приходом Чонгука всё плохое отступало. Чонгук пересёк комнату в три шага и обнял его. Крепко. До хруста. Зарылся лицом в волосы. — Я скучал, — выдохнул он. — Безумно скучал. Каждый день. Каждую ночь. — Я тоже, — прошептал Чимин, прижимаясь к нему. — Ты вернулся. Ты всегда возвращаешься. — Что с тобой? — Чонгук отстранился и всмотрелся в его лицо. — Ты бледный. Ты похудел. Опять скажешь «просто устал»? — Просто устал, — Чимин опустил глаза. — Чимин. — Всё хорошо, правда. Ты здесь, и всё хорошо. Чонгук не поверил. Но допытываться не стал. Вместо этого он подхватил омегу на руки и понёс к постели. Уложил, лёг рядом, прижал к себе. — Я сделаю всё, чтобы мы были вместе, — сказал он в его волосы. — Слышишь? Всё. Я захватил ещё три страны за этот год. У меня теперь армия, которая больше, чем у отца. Ещё немного — и я смогу просто объявить свою волю. И никто не посмеет возразить. Чимин слушал, закрыв глаза. Ему хотелось верить. Но он знал: враги не ждут. И однажды они нанесут удар, от которого он не сможет защититься. Но пока — пока Чонгук рядом. Пока его руки обнимают, а сердце бьётся у самого уха. И это всё, что нужно, чтобы продержаться ещё один день.

***

Время шло, но во дворце ничего не менялось. Чонгук всё так же пропадал на совещаниях, принимал послов, разрабатывал военные стратегии и плел политические интриги. Он был уже не просто наследным принцем, а фактическим правителем — Император старел, отходил от дел, и всё больше власти сосредотачивалось в руках сына. Чонгук хотел этого. Не из жажды власти — из жажды безопасности. Он думал: когда я стану Императором, никто не посмеет тронуть Чимина. Никто не посмеет даже косо взглянуть. Чимин видел это. Видел, как Чонгук приходит поздно ночью, уставший до предела. Как он падает на постель, даже не раздеваясь. Как во сне хмурится и сжимает кулаки, будто даже там воюет. И сердце омеги разрывалось от боли. В тот вечер они сидели у окна. Закат окрасил небо в розовый и золотой, и Чимин смотрел на горизонт так, будто за ним скрывался другой мир. Свободный. Тихий. Без интриг, без тронов, без крови. — Император, — тихо позвал он. Чонгук, читавший донесение, поднял голову: — Я же просил. Просто Чонгук. Для тебя — всегда просто Чонгук. — Чонгук... — Чимин помолчал, собираясь с духом. — А давай сбежим? Альфа отложил свиток: — Сбежим? Куда? — В другую страну. В далёкий город. Или в деревню у моря. Куда угодно, где нас никто не знает. Только ты и я. Без этих властей, без трона, без советников, без Императрицы, без Сары, без... без всяких жестокостей. Он говорил, и его медовые глаза загорались светом, которого Чонгук не видел в них уже много месяцев. Светом надежды. — Мы могли бы жить в маленьком доме, — продолжал Чимин, увлекаясь. — Я бы готовил тебе еду, ты бы ловил рыбу в море. Мы бы гуляли по берегу, смотрели на закаты, и никто не хотел бы нас убить. Ты представляешь? Ни одного врага. Ни одной стрелы. Только мы. Чонгук смотрел на него, и в его груди боролись два чувства. Одно — нежность, от которой щемило сердце. Второе — упрямство, которое он впитал с кровью Императорского рода. Он улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются ребёнку, который просит луну с неба. — Мы не трусы, Чимин-а. Мы не будем бежать. — Это не трусость... — Мы будем вместе здесь, — перебил он, беря его лицо в ладони. — В этом дворце. В этой стране. Я стану Императором, а ты — моим супругом. Мы будем править вместе. Я изменю законы, я заставлю их всех уважать тебя. Никто больше не посмеет назвать тебя безродным. Ты будешь стоять рядом со мной как равный. Он наклонился и поцеловал Чимина. Нежно, любяще, уверенно. Поцелуй, который должен был всё исправить. Но когда он отстранился, Чимин не улыбнулся. Его глаза стали грустными, как осеннее небо. — Да, — тихо сказал он. — Ты прав. Мы будем вместе здесь. Чонгук не заметил. Он обнял его, прижимая к себе, и пробормотал в светлые волосы: — Я всё сделаю. Вот увидишь. Ещё немного — и отец передаст мне трон. И тогда всё изменится. Чимин закрыл глаза. Он хотел верить. Но он так устал. «Мне не нужен трон, — думал он, прижимаясь щекой к груди альфы. — Мне не нужна власть. Мне не нужны законы. Мне нужен только ты. Ты — и чтобы нас не трогали. Ты — и тишина. Ты — и никаких смертей». Он любил его. Безумно. Несмотря ни на что. Несмотря на грубые руки, способные убить одним движением. Несмотря на власть, которая возвышалась между ними, как стена. Несмотря на трон, который стоял в центре их жизни и заслонял всё остальное. Он любил его — не Императора. Не наследного принца. Просто Чонгука. Чонгук, гладивший его по спине, вдруг почувствовал, что что-то не так. Что-то в том, как Чимин затих. Как он дышал — слишком ровно, слишком сдержанно. Как будто проглотил слова, которые не решился сказать. — Чимин-а? — М? — Ты что-то не договариваешь. — Нет, — Чимин покачал головой. — Всё хорошо. Просто устал. — Ты всегда это говоришь. — Потому что это правда. Чонгук хотел допытываться, но что-то его остановило. Какая-то мысль, которая свербела на задворках сознания: «Сначала трон. Сначала власть. Сначала сила. Потом я смогу защитить его. Потом я смогу дать ему всё». Он не понимал, что Чимину не нужно «всё». Ему нужен был только он. Чонгуку нужен был трон. Он хотел захватить все земли, стать властелином, Императором — не наследным принцем, а полновластным правителем. Чтобы никто не смел указывать ему. Чтобы даже отец не мог слова сказать. Чтобы Чимин наконец был в безопасности. А Чимин хотел жить. Просто жить. Без тронов. Без интриг. Без крови. Их мечты расходились, как две дороги от перекрёстка. И ни один из них не знал, что одна из этих дорог ведёт к обрыву.

***

Год пролетел как тень — быстрый, тёмный, не оставляющий следа. Чонгук продолжал воевать, продолжал заседать в советах, продолжал плести паутину власти. Ему было двадцать. Он был на пике силы, на вершине славы. Но внутри него росла тревога — смутная, неясная, как далёкий гром перед бурей. Отец вызвал его в тронный зал. Без свидетелей. Без советников. Только Император на своём троне, прямой как копьё, и Императрица, стоящая за его плечом, — тёмная тень с ледяными глазами. — Сын мой, — начал Император, и в его голосе не было ни тепла, ни гнева. Только холодная, неумолимая сталь. — Твоя свадьба с Ли Сарой состоится через месяц. Чонгук замер. Он ждал этого разговора. Готовился к нему. Но когда слова прозвучали, внутри всё равно что-то оборвалось. — Я не женюсь на ней, — сказал он ровно. — Я уже говорил. — А я уже говорил, — Император подался вперёд, — что у тебя нет выбора. Либо ты женишься на Саре, либо твой уличный омега умрёт. Я лично отдам приказ казнить его. Перед всем двором. С позором. Чтобы все видели, что бывает с теми, кто встаёт между наследным принцем и его долгом. Чонгук сжал кулаки. Кровь зашумела в ушах, перед глазами поплыли красные круги. — Ты не посмеешь. — Посмею, — холодно ответил Император. — Ты мой сын. Ты моя кровь. Но империя — важнее крови. Ты женишься на Саре. А твой омега... — он помолчал, подбирая слово, — ...исчезнет. Если ты, конечно, не согласишься. Императрица добавила ледяным голосом: — Выбор прост: свадьба или казнь. Решай сейчас. Чонгук стоял, глядя в глаза отца. В этот момент он ненавидел его так, как не ненавидел ни одного врага на поле боя. Но он знал: Император не блефует. Он никогда не блефует. — Хорошо, — выдавил он наконец, и каждое слово царапало горло, как битое стекло. — Я женюсь на Саре. Но запомните оба: когда я стану Императором, я разведусь с ней в тот же день. И никто — никто — не тронет Чимина. — Когда станешь Императором, делай что хочешь, — равнодушно бросил отец. — А пока — готовься к свадьбе. Весть разлетелась по дворцу быстрее огня. Слуги шептались в коридорах, придворные дамы обсуждали за веерами, советники многозначительно переглядывались. И все сходились в одном: наследный принц женится на Ли Саре. А безродного омегу скоро выгонят. С позором. — Слышала? Свадьба через месяц. — Наконец-то! А то ходил тут, понимаешь, как хозяйский пёс... — Бедняжка Сара, терпеть такого мужа. Но зато трон! — А того, светленького, говорят, вообще казнят. Или выгонят. Чимин шёл по коридору и слышал каждое слово. Они не шептались — они почти кричали, наслаждаясь его унижением. Сара, проходя мимо с двумя фрейлинами, улыбнулась ему — сладко, торжествующе: — Ну что, маленький уличный омега? Доигрался? Через месяц я стану его женой. А ты... ты даже не знаешь, где окажешься. Чимин не ответил. Он дождался, пока они скроются за поворотом, и побежал. Ноги сами несли его в покои, подальше от всех. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Слёзы текли по щекам — горячие, горькие, безнадёжные. — Нет, — шептал он, сползая по двери. — Нет, это неправда. Он не мог. Он обещал... Он ждал Чонгука. Часами. Сидел на полу, обхватив колени руками, и ждал. Дверь скрипнула, и вошла Роза. Старая женщина опустилась рядом, тяжело вздыхая. Её лицо было мрачным, а в глазах стояла та самая боль, которую она прятала от всех. — Мальчик мой, — тихо сказала она. — Ты уже знаешь? Чимин поднял на неё заплаканные глаза. — Это правда, Роза? Он... он женится? — Правда, — старуха сжала губы. — Через месяц. Мне сказал начальник стражи. Император лично объявил. Чимин закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. Роза обняла его — сухонькими, но всё ещё сильными руками — и молча гладила по волосам. Что тут скажешь? Словами не поможешь. Чонгук вошёл, когда за окном уже стояла глубокая ночь. Он надеялся, что Чимин спит. Надеялся, что сможет отложить этот разговор до утра. Но Чимин сидел на постели — бледный, с красными от слёз глазами — и ждал. — Ты узнал? — хрипло спросил Чонгук, закрывая дверь. — Да, — голос Чимина был чужим, деревянным. — Ты женишься на Саре. Чонгук опустился перед ним на колени. Взял его ледяные пальцы в свои. — Послушай меня. Пожалуйста, выслушай. — Я слушаю. — Отец поставил условие: либо свадьба, либо... либо тебя казнят. Публично. Перед всем двором. Я не мог допустить этого. Понимаешь? Я не мог. Я скорее умру сам, чем позволю им тронуть тебя. Чимин молчал. Слёзы снова потекли по щекам, но он не отводил взгляда. — Я женюсь на ней, — продолжал Чонгук, сжимая его руки, — но это только формальность. Только политика. Я не притронусь к ней. Она будет женой на бумаге, не больше. А ты... ты будешь со мной. Всегда. А когда я получу трон — а я получу его очень скоро, — я разведусь с ней. И женюсь на тебе. Ты станешь моим супругом. Официально. Законно. Я обещаю тебе. — Чонгук... — Мы будем вместе. Здесь. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Потерпи немного. Всего месяц. А потом — всё изменится. Я разведусь с ней. И мы будем вместе. Навсегда. Чимин смотрел на него. На его лицо — напряжённое, измученное, полное отчаянной решимости. На его глаза, в которых плескалась такая любовь, что сердце разрывалось. — Ты так убиваешься из-за меня, — прошептал Чимин. — Ты готов жениться на нелюбимой, терпеть этот брак, враждовать с отцом, рисковать всем... ради меня. — Ради тебя — всё, — ответил Чонгук. — Всё, что угодно. — Но зачем? — голос Чимина сорвался. — Зачем так сложно? Чонгук, давай просто уедем. В другую страну. В другую жизнь. Бросим всё: трон, дворец, войну, эту проклятую свадьбу. Будем только мы. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я не хочу, чтобы ты женился на ней даже на день. Пожалуйста... давай просто сбежим. Чонгук молчал. В комнате было тихо, только ветер шумел за окном. Где-то далеко в дворцовых коридорах слышались чьи-то шаги, но здесь, в их покоях, время застыло. — Я не могу, — сказал он наконец. — Не сейчас. Если я сбегу сейчас, они объявят меня предателем. За мной пошлют армию. Тебя найдут и убьют. Я должен получить трон. Тогда я смогу защитить тебя по-настоящему. — Ты можешь защитить меня прямо сейчас, — прошептал Чимин. — Просто взять за руку и уйти. Чонгук опустил голову. Его плечи поникли. Впервые за долгое время он выглядел не как наследный принц — как просто уставший мужчина, разрываемый между любовью и долгом. — Прости меня, — выдохнул он. — Прости. Я не могу. Не сейчас. Но обещаю тебе: очень скоро всё закончится. Очень скоро мы будем свободны. Ты только потерпи. Чимин закрыл глаза. Он не спорил больше. Он знал, что Чонгук не передумает. Он слишком упрям. Слишком привык решать всё силой. Слишком верит, что трон — это ответ на все вопросы. Чимин не верил в это. Но он любил его. И поэтому кивнул. — Хорошо, — сказал он едва слышно. — Я подожду. Чонгук прижал его к себе и целовал в макушку, а Чимин сидел с открытыми глазами и смотрел в темноту. Где-то глубоко внутри он уже знал: этот месяц станет последним. Свадьба будет. Но не та, которую ждёт Ли Сара. Он ещё не знал, что именно случится. Но чувствовал: что-то надвигается. Что-то страшное и неотвратимое. И от него нельзя спрятаться ни за троном, ни за стенами дворца, ни в объятиях любимого. Месяц. У них был всего месяц.

***

Месяц до свадьбы. Всего месяц. Чонгук считал дни не с ужасом, а с нетерпением — потому что каждый прожитый день приближал его к трону. К власти. К тому моменту, когда он разведётся с Сарой, поставит отца на место и наконец сделает Чимина своим супругом. Официально. Навсегда. Он не замечал, что Чимин считает дни иначе. В эти последние недели Чонгук, как ни странно, стал спокойнее. Перестал огрызаться на слуг, перестал спорить с отцом, перестал метаться по дворцу, как загнанный зверь. Он улыбался. Приходил в покои раньше обычного, садился рядом с Чимином, брал его за руку и целовал — в пальцы, в запястье, в плечо, в губы. — Это случится быстро, — говорил он, прижимая омегу к себе. — Ты даже не заметишь. Свадьба — один день. Всего одна церемония. Я простою её с каменным лицом, а вечером вернусь к тебе. А потом, через пару месяцев, когда отец передаст мне трон... всё закончится. Я аннулирую брак. И женюсь на тебе. Чимин слушал и улыбался. Его пальцы гладили щёку Чонгука, запоминали каждую чёрточку, каждую родинку, каждую ресницу. — Я люблю тебя, — говорил он, и в его голосе было столько нежности, что у Чонгука перехватывало дыхание. — Безумно люблю. Знаешь, как сильно? — Как? — Сильнее, чем небо любит звёзды. Сильнее, чем море любит берег. Сильнее, чем жизнь любит смерть... и боится её. Чонгук целовал его — глубоко, благодарно. Он не слышал в этих словах прощания. Не чувствовал, что каждый поцелуй Чимина — последний. Он был счастлив. Слепой, глупый, влюблённый — и счастливый. В один из дней Чимин вышел за пределы дворца. Ему нужно было увидеть Тэхена. Они не виделись почти два года — с тех пор как Юнги по приказу Чонгука устроил Тэхена в небольшой дом у восточного рынка, подальше от дворцовых интриг. Чимин шёл через шумные улочки, вдыхал запах специй и жареного мяса, и на душе становилось чуть легче. Рынок напоминал ему о прошлом. О том дне, когда он украл яблоко для Тэхена и встретил Чонгука. Домик Тэхена был маленьким, но уютным. На окнах — вышитые занавески, на пороге — горшки с геранью. Тэхен открыл дверь и ахнул, увидев Чимина. — Ты! — он схватил друга в охапку, стиснул так, что кости затрещали. — Живой! Я думал, этот гадский дворец тебя совсем поглотил! — Почти поглотил, — Чимин улыбнулся, обнимая его в ответ. — Но я вырвался. Они сидели в маленькой гостиной, пили травяной чай, и Тэхен рассказывал, как живёт. Работает в пекарне, шьёт на заказ, даже скопил немного денег. — Представляешь, — говорил он, сверкая лисьими глазами, — никаких сиротских краж. Никаких побегов от стражи. Я просто живу. Сплю спокойно. Ем досыта. Иногда даже хожу в театр. — Ты заслужил это, — сказал Чимин. — А ты? Как ты? Как там твой принц? Чимин улыбнулся, но улыбка вышла хрупкой, как осенний лёд. — Он женится. Через месяц. На Саре. Тэхен замер. Его чашка стукнула о блюдце. — Что? Как это — женится? А ты? А как же вы? — Император приказал. Либо свадьба, либо меня казнят. Чонгук... он согласился. Говорит, это временно. Что он разведётся, когда получит трон. Что мы будем вместе. — И ты веришь? Чимин молчал. А потом слёзы — те, что он держал внутри неделями, — хлынули наружу. Он плакал, закрыв лицо руками, и плечи его тряслись. Тэхен тут же пересел ближе, обнял, прижал к себе. — Тише, тише... Чимин-а... Всё будет хорошо. Слышишь? Он же любит тебя. Он найдёт выход. — Я не знаю, — всхлипывал Чимин. — Меня разрывает. Я хочу верить. Но каждый день... каждый день они говорят мне, что я — ничто. Что меня выгонят. Что я обуза. Я так устал, Тэхен. Так устал. Тэхен гладил его по спине и молчал. Что тут скажешь? Он сам вырос на улице, сам знал, что такое быть ненужным. Но такого — дворца, интриг, смертельных угроз — он не знал. — Ты всегда можешь вернуться сюда, — сказал он наконец. — У меня места мало, но мы поместимся. Как раньше. Чимин поднял голову, вытер слёзы и улыбнулся — слабо, но искренне. — Спасибо, Тэ. Ты — единственный, кто у меня остался. Они ещё долго сидели, разговаривая о прошлом, о сиротах, которых потеряли, о ночах у костра, о яблоке, которое Тэхен так и не доел. Потом Чимин поднялся, чтобы идти. И тут его взгляд упал на маленькую склянку, стоявшую на столе. Тёмное стекло, плотная пробка. Ни этикетки, ни надписи. — Что это? — спросил он, беря склянку в руки. Тэхен взглянул и пожал плечами: — А, это. Кто-то из покупателей забыл. Я хотел отдать, но не знаю кому. Какая-то настойка, кажется. — Яд? — спросил Чимин, разглядывая жидкость на свет. — Вроде того. Я спрашивал у аптекаря. Он сказал, убивает за час. Медленно. Без боли — помогает ничего не чувствовать. Но адреналин играет, так что человек до последнего остаётся в сознании. Жуткая штука. — Яд, — повторил Чимин задумчиво, и в его голосе не было страха. — Убивает за час. Интересно. — Почему ты спрашиваешь? — Тэхен нахмурился. Чимин поставил склянку обратно и улыбнулся — той самой светлой, безмятежной улыбкой, от которой у Тэхена мурашки побежали по спине. — Просто интересно. Я раньше не видел такого. Он обнял Тэхена на прощание и ушёл. И всю дорогу до дворца его взгляд был отсутствующим, а мысли крутились вокруг тёмной склянки, оставшейся на столе в маленьком домике у восточного рынка.

***

Чимин шёл по коридору, когда услышал их. Две служанки, скрытые за резной колонной, не видели его и говорили громко — так, как говорят люди, уверенные, что их никто не слушает. — Говорят, после свадьбы они сразу уедут. В южные земли. Наследный принц и госпожа Сара. — Вдвоём? — Вдвоём, конечно! А этого, светленького, здесь оставят. Охрану снимут, и люди Императора сделают своё дело. — Убьют? — Тихо! — служанка понизила голос, но Чимин всё равно слышал каждое слово. — Говорят, да. Принц поплачет для виду, а потом забудет. У него будет молодая жена, дети пойдут... Каждый вечер он у неё в покоях, по три-четыре часа сидит. Уже стараются с наследником. — Да ладно! Прямо каждый вечер? — Клянусь. Мне кузина из её крыла сказала. Он выходит от неё поздно ночью, усталый, но довольный. Улыбается. — Ну наконец-то! Достойная пара. А то ходил тут этот безродный... Всё, теперь по-настоящему. Красивая омега. Богатая. С властью. Равная. — Именно. Рядом с Императором должна стоять такая. А не уличный мусор. Чимин стоял за колонной, и мир вокруг него сужался до одной точки. «Каждый вечер в её покоях». «Стараются с наследником». «Принц поплачет и забудет». В груди что-то оборвалось. Не вера — вера в Чонгука ещё теплилась, как последний уголёк. Но надежда. Надежда, что всё обойдётся, что они выдержат, что Чонгук действительно не прикасается к Саре, что свадьба — всего лишь формальность... Надежда гасла. Он говорил себе: это слухи. Просто слухи. Змеиный шёпот, который травят его уже два года. Но... откуда тогда подробности? Откуда три-четыре часа? Откуда «усталый, но довольный»? Откуда «улыбается»? В последние недели Чонгук действительно приходил поздно. И пахло от него иногда... иначе. Чужими духами. Цветочными, сладкими — такими, какие носит Сара. Чимин говорил себе: это от совещаний. Она сидит на совещаниях, вот и всё. Но теперь слова служанок разъедали эти оправдания, как кислота. Он не сказал Чонгуку. Ни слова. Даже когда тот в очередной раз пришёл заполночь и лёг рядом, даже когда поцеловал в плечо и прошептал: «Всё хорошо, скоро всё закончится». Чимин лежал, притворяясь спящим, и думал. «Я им не нужен. Красивая омега. Богатая. Имеет власть. Достойна стоять рядом с Императором. Достойна внимания и власти Чонгука». Эти слова звучали в голове снова и снова, как колокольный звон. Такой же громкий. Такой же беспощадный. Дни шли. Чимин пытался жить дальше. Дышал, ел через силу, даже улыбался, когда Чонгук был рядом. Но мысли о яде — маленькой тёмной склянке в домике у восточного рынка — возвращались всё чаще. Сначала он гнал их. «Нет. Я обещал ему жить. Я не могу». Потом — оправдывал. «Я просто думаю об этом. Просто знаю, что выход есть. Это не значит, что я им воспользуюсь». Потом — привыкал. «Если всё станет совсем невыносимо... у меня есть выход. Это успокаивает. Это даёт контроль». А потом начал думать: «Если не я сам, то они. Люди Императора. Или люди Сары. Или наёмник в коридоре. Меня убьют — вопрос времени. Отец Чонгука ненавидит меня. Сара ненавидит меня. Императрица ненавидит меня. Весь двор хочет моей смерти. И однажды Чонгук не успеет. Или... или ему надоест защищать». Он вспоминал слова служанок: «принц поплачет и забудет». Может, так и будет. Может, он действительно устал. Может, три-четыре часа в покоях Сары — это не просто разговоры о политике. Может, он уже смирился. Может, Чимин для него — просто привычка. Старая, знакомая, но уже не такая нужная. «Если я умру, он будет свободен. Ему не придётся больше сражаться с отцом. Не придётся разводиться с женой. Не придётся рисковать троном. Он поплачет. А потом забудет. И станет великим Императором». Эта мысль приносила странное, горькое утешение. Он не хотел умирать. Он хотел жить — с Чонгуком, у моря, в маленьком доме, о котором мечтал. Но если это невозможно... если выбора нет... то лучше самому. Лучше самой выбрать момент. Лучше уйти тихо, без криков, без палача, без позорной казни перед толпой. — Я никому не нужен, — шептал он ночью, глядя в потолок, пока Чонгук спал рядом. — Я — уличный омега. Никому не нужный. А он... он справится. Он сильный. Он всё сможет. Без меня. Склянка с ядом. В доме Тэхена. Нужно только сходить туда ещё раз. Чонгук действительно проводил вечера у Сары. Но не так, как думали служанки. Он сидел в кресле у двери, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку. Сара сидела напротив, пила чай, иногда пыталась заговорить, но он не отвечал. Три часа. Четыре. Молчание. Холод. Присутствие, но не близость. — Ты мог бы хотя бы притвориться, — сказала она однажды, отставляя чашку. — Слуги болтают. — Пусть болтают, — равнодушно ответил он. — Они думают, мы стараемся с наследником. — Пусть думают. Мне плевать. — А мне нет! — она вскочила, и её красивое лицо исказилось гневом. — Я твоя будущая жена! А ты сидишь здесь как каменный истукан! Ты даже не смотришь на меня! Чонгук медленно перевёл на неё взгляд. Холодный. Пустой. — Ты хотела этот брак. Ты его получила. Но не надейся на большее. — А тот омега? — выплюнула Сара. — Думаешь, я не знаю, что ты каждую ночь у него? Думаешь, мне приятно быть посмешищем? — Мне плевать, что тебе приятно, — ответил Чонгук, поднимаясь. — Ты получишь титул. Власть. Деньги. Всё, ради чего ты затеяла этот фарс. А моя жизнь — не твоё дело. Он вышел, хлопнув дверью. Сара осталась стоять посреди комнаты, сжимая кулаки, и её глаза горели ненавистью. К Чонгуку. К Чимину. Ко всему миру. Но слуги видели другое: принц пришёл. Принц был у неё. Принц вышел поздно. Значит — любовь. Значит — наследник. Значит — конец безродному омеге. Чонгук вернулся поздно, тихо разделся и лёг рядом с Чимином. Омега не спал — просто лежал с закрытыми глазами и слушал его дыхание. — Ты спишь? — прошептал Чонгук. Чимин не ответил. Альфа прижался к нему со спины, обнял, уткнулся носом в затылок. — Я люблю тебя, — прошептал он в светлые волосы. — Скоро всё закончится. Обещаю. Чимин не ответил. По его щеке скатилась слеза. Он думал о склянке в домике у восточного рынка. И о том, что, наверное, так будет лучше. Для всех. Для Чонгука — свобода. Для империи — сильный правитель. Для него самого — конец боли. «Я никому не нужен. И так будет лучше. Для всех». Он закрыл глаза и притворился спящим.

***

Дворец гудел, как улей перед грозой. Украшали главный зал, развешивали алые шёлковые ленты, расставляли цветы, натирали до блеска бронзовые курильницы. Слуги сбивались с ног. Повара не спали ночами. Все готовились к свадьбе наследного принца. Императрица покидала дворец. Её паланкин стоял у восточных ворот, слуги суетились, грузили вещи. Чимин случайно оказался у окна коридора, когда она проходила мимо. Она остановилась. Медленно повернула голову и посмотрела на него — холодно, как смотрят на таракана перед тем, как раздавить. — Мне придётся уехать, — произнесла она негромко, но каждое слово долетало до Чимина отравленной стрелой. — Болезнь. Какая досада — пропустить свадьбу сына. Но ничего. Скоро я вернусь. А ты... Она сделала паузу, и её губы изогнулись в улыбке, от которой у Чимина кровь застыла. — Когда я вернусь, тебя здесь уже не будет. Конец близок, маленький уличный омега. Она отвернулась и скрылась за портьерой паланкина. Чимин стоял у окна и смотрел, как процессия удаляется по аллее. Он ничего не чувствовал. Пустота внутри стала такой глубокой, что даже боль уже не отдавалась эхом. Он просто кивнул — сам себе, своим мыслям — и пошёл прочь.

***

Чимин пришёл к Тэхену в последний раз. Они сидели за маленьким столом, пили чай с мёдом, говорили о пустяках. Тэхен рассказывал о новых заказах, о соседском коте, который повадился воровать рыбу. Чимин слушал и улыбался. Впервые за долгое время — спокойно, без надрыва. — Ты сегодня какой-то странный, — заметил Тэхен, прищурив лисьи глаза. — Умиротворённый, что ли. — Просто устал, — ответил Чимин, и это была привычная ложь. — Но скоро всё закончится. — Свадьба? — Да. Свадьба. Когда Тэхен отошёл к очагу поправить чайник, Чимин увидел её. Маленькую тёмную склянку на краю стола. Ту самую, которую он заметил ещё в прошлый раз. Тэхен так и не отдал её никому. Рука Чимина сама потянулась к стеклянному пузырьку — медленно, как во сне. Он сжал его в ладони. Холодный. Тяжёлый. Весь мир сейчас помещался в этом маленьком сосуде. — Что ты там берёшь? — спросил Тэхен, оборачиваясь. — Ничего, — Чимин спрятал склянку в рукав и улыбнулся. — Просто засмотрелся. Они обнялись на прощанье. Тэхен прижал его к себе крепко, как тогда, у костра, когда они были сиротами и у них не было ничего, кроме друг друга. — Ты заходи почаще, ладно? А то я скучаю. — Обязательно, — солгал Чимин. Он ушёл, унося с собой смерть в рукаве. Вернулся во дворец, заперся в покоях и спрятал склянку на дне шкатулки, где лежали его нехитрые сокровища: кулон от Чонгука, засушенный цветок, который альфа подарил ему в первый месяц, и пара лоскутков от старой одежды. Яд лёг среди них, как будто всегда там был.

***

Утро дня свадьбы Чимин проснулся первым. За окном едва брезжил рассвет — серый, тусклый, будто само небо не хотело, чтобы этот день наступал. Чонгук спал рядом, разметавшись по подушкам, тёплый и живой. Чимин смотрел на него. Запоминал. Линию подбородка. Изгиб губ. То, как ресницы отбрасывают тень на щёки. То, как поднимается и опускается грудь при дыхании. Он наклонился и поцеловал Чонгука. Нежно. Почти невесомо. Губами в губы. Альфа завозился, вздохнул, начал просыпаться. — М-м... Чимин-а?.. Вместо ответа Чимин перекинул ногу через его бёдра, устраиваясь сверху. Чонгук, ещё не до конца проснувшийся, инстинктивно положил ладони на его талию. Чимин медленно, глядя ему прямо в глаза, насадился на его член. — Боги... — выдохнул Чонгук, откидывая голову на подушку. Чимин двигался сам. Медленно. Глубоко. Его бёдра качались в древнем ритме, а глаза — медовые, полные слёз, которые он отказывался проливать, — не отрывались от лица Чонгука. Он хотел запомнить его таким: в полумраке рассвета, с приоткрытыми губами, с расширенными от страсти зрачками. Своим. Ещё своим. На один последний день. Чонгук перехватил инициативу. Он опрокинул Чимина на спину, навис сверху, и его движения стали резкими, грубыми — такими, как любил Чимин. Постель скрипела под ними. Их дыхание смешивалось. — Сегодня свадьба, — прошептал Чонгук, вбиваясь глубже. — Да, — выдохнул Чимин, прогибаясь навстречу. — Но это всего на день. Очень скоро всё закончится. Я приду к тебе вечером. И всё будет как раньше. Слышишь? — Да, — повторил Чимин, и по его лицу пробежала тень. «Сегодня всё закончится». Он улыбнулся — светло, безмятежно, той самой улыбкой, которую Чонгук помнил с первой встречи на рынке. — Возьми меня сильно, — попросил он, обхватывая ногами его талию. — Очень сильно. Так, будто я не могу без этого. — Ты не можешь, — усмехнулся Чонгук и вбился особенно глубоко. Чимин застонал, вцепляясь пальцами в его плечи. Он отдавался полностью, без остатка, вкладывая в каждый стон всё, что не мог сказать словами. «Я люблю тебя. Я ухожу. Я люблю тебя. Прощай». Чонгук кончил первым, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Чимин — следом, беззвучно вскрикнув и запрокинув голову. Они лежали, сплетённые, мокрые от пота, и Чонгук целовал его плечо, ключицу, родинку за ухом. — Я люблю тебя, — прошептал он между поцелуями. — Больше жизни. — И я тебя, — ответил Чимин. — Больше, чем ты можешь представить. — Скоро всё закончится. Потерпи ещё немного. — Да, — Чимин гладил его по волосам и улыбался. — Сегодня всё закончится. Чонгук не услышал. Он поднялся, начал одеваться — скоро церемония. Поцеловал Чимина в лоб, торопливо, и сказал: «Жди меня вечером». И ушёл. Не оглянулся. Чимин остался лежать. Слушал, как стихают шаги. Смотрел в потолок, по которому скользили серые отсветы рассвета. Потом медленно встал, подошёл к шкатулке и достал склянку. Маленькая. Тёмная. Холодная. Он сел у окна, сжал её в ладони и стал ждать. Ждать, когда пробьёт его час.

***

Главный зал дворца сиял. Алые ленты струились с потолочных балок, золотые курильницы источали сладкий дым, сотни свечей отражались в начищенном мраморном полу. Придворные в лучших одеждах заполнили пространство, перешёптываясь за веерами. Клан Ли восседал на почётных местах — надменные, торжествующие. Император Ким, облачённый в церемониальный ханбок с вышитыми драконами, улыбался во весь рот, принимая поздравления. Императрицы не было — болезнь удерживала её вдали от дворца, и никто, кроме Чимина, не знал, каким прощальным взглядом она его наградила. — Величайший праздник! — гудел кто-то из советников, поднимая чашу. — Союз двух сильнейших кланов! Будущее империи! — И трон, — добавлял другой, многозначительно кивая. — Теперь трон в безопасности. Чонгук стоял у алтаря с каменным лицом. Его парадный ханбок был тёмно-синим, расшитым серебром, но сам он выглядел как пленник. Сара, сияющая в алом, стояла рядом и улыбалась — красиво, фальшиво, торжествующе. Она держала его под руку, и со стороны они казались идеальной парой. Чонгук не смотрел на неё. Он смотрел в толпу. Искал глаза. Одни-единственные. И он их нашёл. В дальнем конце зала, у резной колонны, стоял Чимин. Он оделся в белое — простые одежды без вышивки, без украшений, как будто уже был призраком. Длинные светлые волосы, которые он обычно собирал, теперь свободно падали на плечи и лицо, обрамляя его мягкими прядями. Он смотрел на церемонию со стороны, и на его губах играла улыбка — искренняя, светлая, без тени упрёка. — Глядите, глядите! — зашептались придворные змеи, заметив его. — Явился. Смотрит. Наверное, завидует. — Конечно, завидует. Где ему до госпожи Сары... — Нищий оборванец. Скоро его вышвырнут. Чимин слышал их. Он всё ещё улыбался. А потом повернулся и тихо вышел из зала. Никто не заметил. Никто, кроме Чонгука, который нахмурился, провожая его взглядом. Но церемония продолжалась, и он не мог уйти. Пока не мог. Чимин шёл по коридорам дворца. Его шаги были лёгкими, почти невесомыми, как будто он уже парил над землёй. Он вошёл в их покои, подошёл к шкатулке, где среди немногих сокровищ лежала тёмная склянка. Рядом с ней — кулон. Тот самый, который Чонгук сделал своими руками. Серебряный цветок с бриллиантом в сердцевине. Чимин взял кулон и сжал в ладони. Металл всё ещё хранил тепло — или ему это только казалось. — Мой истинный альфа будет счастлив, — прошептал он, и его голос дрогнул лишь на мгновение. — Сара — его пара. Она красивая. Богатая. Имеет власть. Она достойна стоять рядом с ним. А я... я всего лишь уличный омега. Никому не нужный. Он положил яд в карман белой одежды, поправил волосы и вышел в сад. В тот самый сад, где Чонгук любил гулять ночами. Где они целовались, скрытые от посторонних глаз. Где он впервые поверил, что счастье возможно. Небо было усыпано звёздами. Чимин сел на мраморную скамью, откупорил склянку и посмотрел на жидкость. Без цвета. Без запаха. — Так будет лучше для всех, — сказал он вслух. И выпил до дна. Яд потихоньку пробирался в организм. Медленно. Как ему и обещал аптекарь. Он почувствовал тепло, разливающееся по венам. Улыбнулся. И стал смотреть на звёзды. Чонгук сидел за пиршественным столом уже сорок минут. Сорок минут вечности. Что-то внутри него мучилось. Что-то рвалось. Его внутренний альфа, его звериное чутьё, кричало об опасности. О Чимине. О том, что с его парой что-то не так. Он встал. Резко. Не обращая внимания на удивлённую Сару, на нахмурившегося отца, на затихающих гостей. — Мне нужно выйти. — Чонгук! — Сара схватила его за рукав. — Церемония ещё не... — Я сказал — нужно. Он вырвал руку и пошёл. Сначала — быстрым шагом. Потом — почти бегом. В их покои — пусто. Постель не смята. Шкатулка открыта. Кулона нет. Сердце пропустило удар. Он побежал дальше — в комнату, где они часто сидели у окна. Пусто. В библиотеку. Пусто. В сад. Он нашёл его там. На мраморной скамье, под звёздами. Чимин сидел, откинув голову, и смотрел в небо. На его губах играла слабая улыбка. Чонгук выдохнул и мягко улыбнулся в ответ, замедляя шаг. Подошёл со спины, обнял, прижал к себе. — Ты здесь, — выдохнул он в светлые волосы. — Самый красивый омега на свете. Скоро всё закончится. Я обещал тебе. Потерпи ещё немного. Чимин не ответил. Только тяжело вздохнул. Чонгук помог ему подняться, и они вошли в комнату — ту самую, где любили сидеть вдвоём, где он учил его писать иероглифы. Чимин опустился на подушку у низкого столика. Чонгук сел рядом, заглядывая в его лицо. — Ты бледный. Ты заболел? — Нет, — голос Чимина был тихим. Но он начал потеть. На лбу выступила испарина, тонкие пальцы задрожали. А потом — кашель. Сухой, резкий. Чонгук нахмурился. — Ты всё-таки заболел. Я сейчас позову лекаря... — Не надо, — Чимин схватил его за руку. Его глаза, медовые, огромные, были полны слёз. — Просто... побудь со мной. Чонгук сел обратно, взял его лицо в ладони и поцеловал в лоб. — Конечно. Я никуда не уйду. Чимин начал часто дышать. Его глаза закрывались. Он терялся словами, будто каждое давалось с нечеловеческим трудом. — Я безумно люблю тебя, мой Император, — прошептал он. — Всегда любил. Может быть... в следующей жизни... мы найдём друг друга. Будем там... за городом... где море... где только мы вдвоём... — Чимин, что ты такое говоришь? — голос Чонгука дрогнул. Чимин выплюнул кровь. Алую. Густую. Она потекла по его губам, по подбородку, закапала на белую одежду. Он улыбнулся — нежно, безмятежно. Чонгук сначала не понял. Он смотрел на кровь, на улыбку, на глаза, которые начинали стекленеть. — Чимин?.. Что с тобой? Чимин! Омега начал заваливаться вперёд, и Чонгук поймал его. Одной рукой — за талию, другой — за голову. — Чимин, что ты наделал?! Чимин-а!!! Не пугай меня! Слышишь?! Не пугай! Чимин с трудом поднял дрожащую руку и коснулся его щеки. Его губы двигались, но слов почти не было слышно. — Будь счастлив... я люблю тебя... В этом мире нам... не быть вместе... Он собрал последние силы, приподнялся и поцеловал Чонгука в губы. Поцелуй был слабым, едва ощутимым, и имел привкус крови и яда. Потом его голова упала. Из ослабевших пальцев выскользнула стеклянная бутылочка, покатилась по полу и замерла у ножки столика. Чонгук замер. Он смотрел на склянку. На кровь на губах Чимина. На его закрытые глаза. — Чимин?.. Чимин!!! Он затряс его, схватил за плечи, прижал к себе. — Чимин, открой глаза! Открой, я приказываю! Не смей! Не смей меня оставлять! Его крик разнёсся по дворцу. Это был не человеческий крик — это был рёв смертельно раненого зверя, у которого вырвали сердце. Дверь распахнулась. Первым вбежал Юнги, за ним — Роза. Юнги увидел склянку, увидел кровь, увидел безжизненное тело на руках друга — и замер. Его лицо побелело. — Это... это яд, — выдохнул он и медленно опустился на колени. По его щекам потекли слёзы. Суровый воин, прошедший десятки битв, плакал как ребёнок. Роза подошла ближе. Её старая рука коснулась бледного лица Чимина, и она заплакала — беззвучно, горько. — Добили... — прошептала она. — Всё-таки добили мальчика. До суицида довели. — Что? — голос Чонгука был мёртвым. — Они травили его, — Роза говорила сквозь слёзы, не в силах остановиться. — Все. Твоя мать. Сара. Советники. Слуги. Повара. Стража. Они говорили ему, что он — ничтожество. Что он — обуза. Что его убьют. Что ты женишься и забудешь его. Он молчал, не хотел, чтобы ты мучился. Скрывал всё. А они давили. Каждый день. Два года. Чонгук слушал. Каждое слово падало в него, как раскалённый свинец. Он держал тело Чимина, прижимал его к груди, и его лицо превращалось в маску. Не горя — гнев. Такой страшный, такой глубинный, что Юнги, глядя на него, попятился. — Он скрывал... — повторил Чонгук мёртвым шёпотом. — Я спрашивал. Каждый день спрашивал. А он говорил — «просто устал». И я верил. Я, глупец, верил. Он поднял Чимина на руки. Бережно. Как спящего ребёнка. И понёс в их покои. Там он положил его на постель, укрыл белым шёлком, поправил светлые волосы, стёр кровь с губ. Поцеловал в лоб. В родинку за ухом. В губы — туда, где остался привкус яда, который Чимин выпил за его счастье. — Подожди меня, — прошептал он в холодные губы. — Очень скоро мы встретимся. Но сначала... сначала я должен покончить со всеми, кто нас разлучил. Он вышел в коридор. Его глаза были как два куска льда. Юнги и Роза ждали за дверью. — Юнги, — голос Чонгука был чужим, безжизненным. — Запереть дверь в эти покои. Никого не впускать. К телу Чимина — ни единой души. Если кто-то войдёт — убьёшь. — Будет сделано, — Юнги поклонился. — Охрана! Двое стражников вытянулись. Они уже видели лицо принца — и побледнели. — Никого не впускать. Приказ ясен? — Да, Ваше Высочество. — Моя месть начинается сейчас. Чонгук сорвал с себя свадебные одежды. Остался в лёгкой рубахе и штанах. С мечом в руке он пошёл по коридору. Босиком. Бесшумно. Как призрак. Юнги последовал за ним. Они вошли в тронный зал, где всё ещё гремел праздник. Гости смеялись, пили, танцевали. Сара сидела на возвышении, раскрасневшаяся от вина и гордости. Император поднимал очередной тост за «великий союз». Слуги сновали между столами. Те самые слуги, которые ещё вчера шипели Чимину в спину: «Скоро сдохнешь». Чонгук остановился в центре зала. Никто не заметил его сразу — слишком громкой была музыка. Но когда он одним движением отсёк руку служанке, которая как раз проходила мимо и которую он слышал тогда в коридоре, — музыка оборвалась. Женщина закричала, хватаясь за кровавый обрубок. Кровь брызнула Чонгуку на лицо, но он даже не моргнул. — За моего омегу, — произнёс он тихо. Зал замер. А потом начался ад. Двери тронного зала с грохотом закрылись. Юнги, исполняя волю друга, запер их снаружи. Кто-то из гостей закричал, кто-то бросился к выходу, но было поздно. — Вы все отняли у меня его, — голос Чонгука разнёсся под сводами, ледяной и страшный. — Вы все. Каждый из вас. Мать. Отец. Сара. Советники. Слуги. Вы травили его два года. Вы довели его до самоубийства. И теперь... вы за это заплатите. Юнги от двери тихо произнёс, и в наступившей тишине его слова прозвучали как приговор: — Чимин мёртв. Он выпил яд час назад. По залу прокатился вздох ужаса. Император побледнел и начал пятиться, пробираясь к боковому выходу. Сара застыла на месте, её лицо превратилось в гипсовую маску. Советники, те самые, что советовали Чимину «уйти самому», вжимались в стулья. Слуги, что распускали сплетни, закрывали рты ладонями. Все, кто травил, все, кто унижал, все, кто желал смерти, — они видели сейчас перед собой не наследного принца. Они видели демона. Чонгук поднял меч. Кровь капала с лезвия. — Месть начинается, — сказал он. И шагнул вперёд. А в дальнем крыле дворца, в запертых покоях, на постели, укрытый белым шёлком, лежал Чимин. На его губах застыла улыбка. В пальцах был зажат кулон — серебряный цветок с бриллиантом, который он так и не выпустил. Роза сидела у его изголовья и тихо плакала, гладя холодную руку. Где-то за стенами гремели крики. Звенела сталь. Рушился мир. Но здесь было тихо. Тронный зал превратился в кровавую бойню. Те, кто ещё час назад поднимал чаши за «великий союз», теперь ползли по мраморному полу, оставляя алые следы. Советники — трое седых мужей в дорогих ханбоках — забились в угол. Один из них, тот самый старик, что говорил Чимину «уйди сам, дай ему свободу», дрожащими руками выставил перед собой церемониальный веер, будто тот мог защитить от меча. — Ваше Высочество! Это не мы! Мы ничего не... — Вы посмели тронуть моего омегу словами, — голос Чонгука был тих и страшен. — Этого достаточно. Меч описал дугу. Три головы покатились по полу. Слуги метались, как крысы в горящем амбаре. Та самая служанка, которой Чонгук отсёк руку первой, пыталась ползти к выходу, оставляя за собой кровавый след. Другая — та, что шепталась за колонной о «скорой смерти безродного», — билась в запертую дверь и кричала. — Пощады! Прошу! Чонгук прошёл мимо. Взмах. Крик оборвался. Сара стояла у трона. Её роскошный алый ханбок был забрызган кровью — чужой, не её. Её лицо, такое красивое и торжествующее ещё час назад, превратилось в белую маску ужаса. Победа была нарушена. Трон, который она почти ощущала под собой, превратился в эшафот. — Ты... — прошептала она, пятясь. — Ты не посмеешь. Я — твоя жена! — Ты — ничто, — ответил Чонгук, и каждое слово падало, как камень в воду. Он подошёл к ней. Сара пыталась бежать, но споткнулась о тело убитого слуги и упала. Чонгук навис над ней. Его лицо было забрызгано кровью, глаза горели ледяным огнём. — Ты травила его. Ты называла его игрушкой. Ты сказала ему, что я женюсь и забуду. Ты отняла у него надежду. — Я... я просто хотела... — Ты хотела власти. Ты получишь смерть. Но сначала... Он наклонился, и то, что он сказал ей на ухо, заставило Сару закричать так, как не кричал никто в этом зале. Чонгук поступил с ней хуже всех. Намного хуже. Её крик длился долго, а потом оборвался навсегда. Император бежал. Через потайной ход, которым не пользовался с юности, он пробирался в свои покои. Его сердце колотилось где-то в горле. Он видел. Видел, во что превратился его сын. — Я создал его, — шептал он, задыхаясь. — Я сам создал этого монстра. Он захлопнул дверь покоев, запер все засовы, забился в угол, как загнанный зверь. Он знал: это не спасёт. Чонгук найдёт его. Чонгук всегда находит. В тронном зале больше не было живых. Только тела. Только кровь, текущая ручьями по мраморным плитам. Чонгук стоял посреди зала, тяжело дыша. С его меча капало. Его одежда пропиталась чужой кровью насквозь. Он обвёл взглядом бойню и не почувствовал ничего. Ни раскаяния, ни удовлетворения. Только пустоту. — Я убью их всех, — сказал он в тишину. — А потом отправлюсь за Чимином. Мне плевать на всё. На трон. На империю. На будущее. Он шагнул через труп и направился к императорским покоям. По пути ему встретилась ещё одна группа слуг — тех, что смеялись, когда Чимин падал от голода. Они не успели даже закричать. — Даже в следующей жизни, — говорил Чонгук, рассекая воздух мечом, — в каждой следующей жизни я буду убивать тех, кто разлучил нас с Чимином. Каждого. До единого. Сколько бы жизней ни понадобилось. Дверь императорских покоев рухнула под его ударом. Император Ким — великий правитель, властелин полумира, — стоял на коленях. — Сын... Я хотел как лучше... Для империи... Для тебя... — Ты отнял у меня всё, — ответил Чонгук, занося меч. — Всё, ради чего я жил. Удар. Тело Императора рухнуло на пол. Чонгук не смотрел на него. Он уже шёл дальше. Когда последний враг был мёртв — все до единого, — Чонгук вернулся к дверям тронного зала. Юнги ждал его. Его лицо было серым, но в глазах стояла та же мрачная решимость. — Ты закончил? — Закончил, — голос Чонгука был безжизненным. — Ты был мне другом. Лучшим. Единственным. А теперь иди. Живи. — Чонгук... — Позаботься о Тэхене. Он остался один. И... моя мать. Её здесь нет. Она уехала. — Он помолчал. — Отомсти за меня, Юнги. Сделай так, чтобы она мучилась всю оставшуюся жизнь. Без гроша. В позоре. В одиночестве. Пусть знает, что её сына она потеряла из-за себя. Юнги долго смотрел на него. Потом опустился на колени. — Клянусь. Чонгук кивнул и пошёл прочь. В покои, где лежал Чимин. В покоях было тихо. Белый шёлк мерцал в свете свечей. Чимин лежал, как спящий принц из сказки, и на его губах всё ещё блуждала улыбка. Чонгук опустился на колени у постели. Бережно, как величайшую драгоценность, поднял Чимина на руки и сел, прижимая его к груди. Баюкал, как ребёнка. Гладил по светлым волосам. И плакал. Впервые с того дня, как Чимин очнулся после ранения. Впервые с девяти лет. Слёзы текли по его щекам, капали на белый шёлк, на бледное лицо. — Глупый, — шептал он, баюкая. — Глупый мой омега. Зачем? Зачем ты молчал? Я бы всё бросил. Я бы ушёл с тобой. Куда угодно. Ты только скажи... Он увидел склянку. Ту самую, из которой выпил Чимин. На дне ещё оставалось немного. Совсем чуть-чуть. Чонгук поднял её, посмотрел на свет. — Подожди меня, — прошептал он в холодное ухо. — Мы снова встретимся. Я обещаю. И выпил. Яд был горьким. Таким же горьким, как его любовь. Как его вина. Как всё, что он не сказал вовремя. Он сидел так долго — пятьдесят минут, пока яд бродил по венам. Баюкал Чимина и шептал ему в волосы: — Мы уедем. Вместе. Туда, где море. Где нас никто не знает. Я всё брошу. Клянусь, всё брошу. Трон, власть, месть... всё. Только ты. Только мы. Ну же, проснись... Пожалуйста, проснись... Чимин не просыпался. Но Чонгук всё равно улыбнулся — той самой улыбкой, которую когда-то подарил ему один дерзкий омега на рынке. Он поднял голову. Огонь уже входил в покои. Он сам велел поджечь дворец перед тем, как пойти к Юнги. Пламя лизало стены, пожирало шёлковые занавеси, подбиралось к постели. Чонгук прижал Чимина к себе крепче — так крепко, как обнимал всегда. Поцеловал его в последний раз. В губы — там, где остался привкус яда. — В следующей жизни, — прошептал он. — Обещаю. В следующей жизни я найду тебя. И никто нас не разлучит. Огонь коснулся их. Чонгук улыбнулся. И закрыл глаза. Они сгорели вместе. Два тела, сплетённые в последнем объятии. Кулон с бриллиантом расплавился, и серебро смешалось с пеплом. Но они уже не чувствовали боли. Они уже были свободны. В современной спальне Чонгук открыл глаза. По его щекам текли слёзы. Чимин, проснувшийся от его рыданий, тут же обнял его. — Я здесь, — прошептал он. — Я с тобой. Мы здесь. — Мы сгорели тогда, — выдохнул Чонгук. — Но я нашёл тебя. — Нашёл, — Чимин погладил его по мокрой щеке. — И больше не потеряешь. Чонгук притянул его к себе и зарылся носом в светлые волосы. За окном шёл дождь. Город просыпался. А они лежали, обнявшись, и впервые за четыреста лет были по-настоящему вместе.

***

Чимин приехал в Сеул ранней осенью. Позади остались пыльные улочки Пусана, солёный ветер с моря и маленькая квартирка, которую они делили с мамой. Впереди — огромный город, незнакомый университет и новая жизнь, которую он собирался начать с чистого листа. Документы о переводе были подписаны ещё в августе. Общага, комната на двоих с каким-то Ким Тэхеном — фотографию соседа он видел мельком: яркие лисьи глаза, взлохмаченные тёмные волосы и широкая улыбка. «Он весёлый, вы поладите», — заверили его в деканате. Чимин очень надеялся, что это правда. В первый учебный день он оделся просто: светлая рубашка, джинсы, волосы — пепельно-русые, мягкие — не стал укладывать. Пусть падают как падают. Сумка с тетрадями перекинута через плечо. В наушниках играла тихая музыка, когда он проходил через главные ворота кампуса. Университет гудел. Студенты сновали туда-сюда, кто-то смеялся, кто-то громко обсуждал расписание. Огромные стеклянные корпуса отражали голубое сентябрьское небо. В центре кампуса, на широкой площади с фонтаном, тусовались студенты — сидели на парапетах, пили кофе, листали лекции. Где-то слышался стук баскетбольного мяча — значит, спортплощадка рядом. Чимин ещё не знал, куда идти. Он снял наушники и замер, разглядывая карту на телефоне. Чонгук сидел в центре кампуса, на широком парапете у фонтана, в окружении друзей. День был тёплым, последние дни уходящего лета. Он смеялся чему-то, что сказал Юнги, лениво крутил в пальцах незажжённую сигарету (которую всё равно не собирался курить — спортсмен как-никак) и чувствовал себя королём этого места. Капитан баскетбольной команды. Звезда универа. Тот, на кого оборачиваются. Он привык к вниманию. Привык к восхищённым взглядам омег и уважительным кивкам альф. Привык, что весь мир — его. Он лениво скользнул взглядом по толпе и вдруг замер. Солнечный свет упал на пепельные волосы незнакомца. Тот стоял у входа на площадь, растерянный, с телефоном в руке, и ветер трепал его мягкие пряди. Хрупкая фигура. Тонкая талия. Бледная кожа. И глаза — медовые, огромные, которые он не мог видеть с такого расстояния, но почему-то знал, что они именно такого цвета. Что-то внутри Чонгука дрогнуло. Странно. Глубоко. Как будто натянулась нить, о существовании которой он не подозревал, и зазвенела. — Эй, Чонгук-а! Ты чего застыл? — Юнги пихнул его в плечо. Чонгук не ответил. Он уже встал. — Ты куда? — Я сейчас. Он пересёк площадь в несколько широких шагов. Студенты расступались перед ним — то ли узнавали, то ли просто чувствовали волну, исходящую от высокого альфы. Чимин всё ещё смотрел в телефон, когда тень упала на него. — Эй. Чимин поднял голову — и замер. Перед ним стоял парень. Высокий, широкоплечий, в спортивной куртке с эмблемой университетской баскетбольной команды. Тёмные волосы, тёмные глаза, острые скулы. Красивый до невозможности. И смотрит так... странно. Пристально. Будто узнаёт. — Д-да? — выдавил Чимин. Чонгук не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. Запах — вот что его добило. Тонкий, чистый, как лес после дождя. Он заполнил лёгкие, и внутренний альфа, который всегда был спокоен, вдруг заскулил, как щенок. — Ты... новенький? — спросил он хрипло. — Да, — Чимин моргнул. — Я перевёлся. Из Пусана. А ты... — Чонгук. Чон Чонгук. — Он протянул руку и сам удивился — у него никогда не было привычки пожимать руки незнакомцам. — Пак Чимин, — омега вложил узкую ладонь в его руку, и от этого прикосновения по телу Чонгука пробежал разряд. Они стояли, держась за руки дольше, чем это было уместно. Площадь гудела вокруг, но оба не слышали ни звука. — Ты ищешь кого-то? — спросил наконец Чонгук. — Я могу помочь. Я здесь... всё знаю. Чимин улыбнулся — и Чонгук чуть не сел прямо на брусчатку. Эта улыбка показалась ему знакомой. До дрожи. До боли. До вспышки в солнечном сплетении. — Вообще-то я ищу общежитие, корпус Б. Но у меня тут такое чувство... — Чимин осёкся. — Какое? — Будто я здесь уже был. Глупо, да? Чонгук смотрел на него. На светлые волосы. На родинку за ухом — маленькую, едва заметную. На кулон — простой, стальной, с крошечным бриллиантом, который висел на цепочке и выглядывал из-под ворота рубашки. — Нет, — сказал он тихо. — Не глупо. У меня то же самое. Они ещё несколько мгновений смотрели друг на друга, а потом Чонгук тряхнул головой, прогоняя наваждение, и усмехнулся — уже привычной, уверенной усмешкой. — Ладно, Пак Чимин из Пусана. Общежитие Б — это не туда, куда ты идёшь. Давай провожу. — А твои друзья? — Чимин кивнул в сторону фонтана, где Юнги и остальные смотрели на них с открытыми ртами. — Подождут, — отрезал Чонгук. — Идём. Они пошли через кампус вместе — плечом к плечу, на расстоянии, которое было слишком маленьким для «незнакомцев» и слишком правильным для «только что встретились». Чонгук показывал корпуса, рассказывал про расписание, шутил про строгих профессоров. Чимин слушал и смеялся, и от этого смеха у Чонгука что-то переворачивалось внутри. Он не знал, что это. Не знал, почему его так тянет к этому хрупкому омеге с медовыми глазами. Не знал, что четыреста лет назад они уже стояли друг напротив друга. Что он уже держал эти тонкие пальцы в своей ладони. Что он уже целовал эти губы. Что он уже сжёг целый дворец ради этого человека. Но что-то внутри него — глубинное, древнее, альфье — знало. И поэтому, когда они дошли до общежития и Чимин уже взялся за ручку двери, Чонгук окликнул его: — Чимин-а! — Да? — Увидимся завтра? Чимин обернулся. В его глазах запрыгали искорки. — Обязательно, Чонгук-а. До завтра. И дверь закрылась. Чонгук остался стоять на крыльце, засунув руки в карманы. На его лице медленно расползалась улыбка. Та самая, которую четыреста лет назад он подарил дерзкому омеге, назвавшему его индюком на грязном рынке восточного квартала. Он ещё не помнил. Но уже чувствовал. Нить судьбы натянулась. И в этот раз ей не суждено было оборваться. Через три месяца после той первой встречи у фонтана они уже не могли дышать друг без друга. Всё случилось как-то само собой — прогулки после пар, совместные обеды в студенческой столовой, баскетбольные матчи, куда Чимин приходил с Тэхеном и болел так громко, что Чонгук на площадке улыбался и забивал один мяч за другим. Друзья смотрели на них и понимали: это неизбежно. Юнги как-то бросил Тэхену: «Они либо начнут встречаться, либо сойдут с ума». Тэхен, уже успевший подружиться с Чимином и стать его лучшим другом, только кивнул: «Уже сошли. Просто ещё не признались». В первую ночь, когда они наконец остались вдвоём в квартире Чонгука, всё встало на свои места. Это не была случайная близость — это было узнавание. Когда Чонгук вошёл в него, когда их запахи смешались, когда он поставил метку на изгибе шеи Чимина, оба поняли. Не умом — телом. Кровью. Древним инстинктом, который спал четыреста лет и проснулся в этот самый момент. — Ты мой, — выдохнул Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. — Истинный. — Всегда был, — прошептал Чимин, и его глаза, медовые, полные слёз, смотрели в самую душу. — Всегда. Два года они были счастливы. Два года, которые пролетели как одно мгновение. Чонгук закончил университет и стал капитаном профессиональной баскетбольной команды. Чимин учился на дизайнера и рисовал по ночам, когда Чонгук возвращался с тренировок и обнимал его со спины. Они жили в маленькой квартире с видом на реку, держали на подоконнике герань и ссорились из-за того, кто сегодня моет посуду. Идиллия. Но прошлое не отпускало — даже то, которое они ещё не помнили. Расставание случилось глупо. Из-за недопонимания, из-за накопившейся усталости, из-за того, что Чонгук слишком много работал, а Чимин слишком мало жаловался. Одно резкое слово, второе, третье — и вот уже Чимин стоит в дверях с сумкой через плечо и говорит: «Нам, наверное, нужно время». Чонгук, гордый и злой, не остановил его. Позже он будет жалеть об этом каждую секунду. Месяц они не виделись. Месяц, который показался вечностью. Чонгук не спал ночами. Его внутренний альфа выл, рвался, требовал вернуть омегу. Он стоял под окнами квартиры Чимина, которую тот снимал вместе с Тэхеном, и смотрел на тёплый свет в окне. Не заходил. Не звонил. Просто ждал. Чимин тоже не спал. Он знал, что Чонгук там, внизу. Чувствовал его запах даже сквозь закрытое окно. И сердце разрывалось. Тэхен, глядя на это, только качал головой: «Вы оба идиоты. Любите друг друга до умопомрачения и страдаете порознь. Зачем?» Чимин не отвечал. Он и сам не знал. А потом был тот вечер. Вечер, когда Намджун, общий друг и ходячий учебник истории, собрал их всех у себя — Чонгука, Чимина, Юнги и Тэхена. Вечер, когда он начал рассказывать о древнем Императоре по имени Ким Чонгук. О том, как тот умер в двадцать лет, выпив яд. О том, как его возлюбленный омега покончил с собой перед свадьбой Императора с другой. О том, что имя омеги не смогли прочесть — начиналось на «М. Ч.». О том, как Император сжёг дворец, обнимая мёртвое тело. Чимин слушал и чувствовал, как холодеют пальцы. Чонгук смотрел на Намджуна и не мог дышать. А когда Тэхен сказал: «Ну и император — кусок дерьма, опозорил династию», — Чонгук вдруг ответил: «Я согласен. Я бы тоже отказался от всего». И посмотрел на Чимина. В тот вечер что-то сдвинулось. Что-то, что дремало в них четыреста лет, начало пробуждаться. Чимин ушёл первым, сославшись на усталость. Чонгук догнал его в коридоре. Обнял. Поцеловал. Сказал: «Я скучал». И Чимин, прижимаясь к нему, ответил: «Я тоже». Они вернулись в квартиру Чонгука. Сидели на кухне до рассвета и говорили — обо всём. О снах, которые начали сниться им обоим. О дворце, который Чимин видел так ясно, будто жил там. О стреле, которую Чонгук чувствовал спиной каждый раз, когда просыпался в холодном поту. О странном чувстве, что они уже любили друг друга. Уже теряли. Уже умирали. — Я не знаю, правда ли это, — сказал тогда Чимин. — Но если правда... если мы уже потеряли друг друга тогда... я не хочу терять тебя снова. — Не потеряешь, — ответил Чонгук, сжимая его пальцы. — В этот раз — нет. Сны продолжали приходить. Каждую ночь — новая сцена из прошлой жизни. Первая встреча на рынке. Кулон с бриллиантом. Покои дворца. Свадьба с Сарой. Яд. Огонь. И каждый раз, просыпаясь, они прижимались друг к другу и молчали. Слова были не нужны. Намджун, сам того не зная, запустил цепочку воспоминаний. И когда через несколько недель он показал им старые свитки, они уже знали правду. — Мы жили тогда, — сказал Чимин, глядя на полустёртый портрет Императора. — Это был ты. — А это — ты, — Чонгук коснулся изображения омеги со светлыми волосами. — Я искал тебя. Четыреста лет. Они снова были вместе. Не просто как двое влюблённых студентов. Как две души, которые прошли через смерть и возродились, чтобы исправить ошибки прошлого. Осень сменилась зимой. Чимин переехал обратно. Тэхен шутил, что их квартира скоро треснет от напряжения, но в глазах у него была только радость за друга. Юнги и Намджун, ставшие свидетелями их воссоединения, иногда заходили в гости, и они сидели все вместе, пили чай и смеялись над глупыми шутками. Обычная жизнь. Обычное счастье. Но теперь, ложась спать, они не боялись снов. Потому что знали: это всего лишь воспоминания. А реальность — здесь и сейчас. Тёплое дыхание на щеке. Знакомый запах. Родные руки, обнимающие перед сном. Однажды утром Чонгук проснулся первым и долго смотрел на спящего Чимина. На светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На кулон, который тот так и не снял за всё время. На улыбку, тронувшую губы во сне. Он вспомнил всё — от первого дня до последнего. Вспомнил, как держал его на руках в горящем дворце. Как обещал найти в следующей жизни. — Я нашёл тебя, — прошептал он, касаясь губами его виска. — И в этот раз не отпущу. Чимин открыл глаза. Медовые, тёплые, живые. — И я тебя, — ответил он, обнимая его за шею и притягивая к себе для поцелуя. — Всегда. Где-то далеко, в музее Сеула, хранится старый свиток. В нём написано об Императоре, который сжёг дворец, и о безымянном омеге, чьё имя начиналось на «М. Ч.». Историки до сих пор спорят, кем он был. Но двое в маленькой квартире у реки знают правду. Их история началась четыреста лет назад — и закончится только тогда, когда они сами этого захотят. Никогда.