Стерильные чувства

В гостиной дома Скамандеров пахло мандаринами, корицей и сосновой смолой. Для всех нормальных людей это были запахи праздника, уюта и тепла.    Для Ньюта же они пахли удушьем.   Ему было семнадцать. Последний курс Хогвартса, впереди — выпускные экзамены, неопределенность и вечный укор в глазах отца, который так и не смирился с его «странным» увлечением магическими тварями. Но сейчас Ньюта заботило не это. Он сидел в глубоком кресле в темном углу гостиной, подтянув колени к груди и делая вид, что увлеченно рассматривает набросок лукотруса в своем блокноте. На самом деле пальцы его дрожали, а строчки расплывались перед глазами.   В камине то и дело вспыхивало зеленое пламя Летучего пороха. Прибывали гости — тетушки, дяди, коллеги отца из Министерства. Шум голосов становился все громче, смех — все навязчивее.    А потом камин взревел сильнее обычного, и из изумрудного огня шагнул Тесей.   Ему было двадцать. На три года старше Ньюта, и эта разница сейчас казалась непреодолимой пропастью. Тесей уже не был тем вихрем, который носился с Ньютом по полям в поисках гиппогрифов. Он был младшим аврором. На нем была безупречная мантия министерского покроя, осанка военного и взгляд человека, который слишком рано узнал, что такое ответственность.    Мать тут же бросилась к нему, осыпая поцелуями. Отец гордо похлопал по плечу. Тесей улыбался — той самой идеальной, выверенной улыбкой, которой его научили в Министерстве.   Ньют сжался еще сильнее, желая стать невидимым.    Тесей обвел комнату взглядом и на долю секунды замер, встретившись глазами с младшим братом. Улыбка на его лице едва заметно дрогнула, сменившись тенью вины и глухого раздражения, а затем он вежливо отвернулся, отвечая на вопросы какого-то дяди о своей работе в аврорате.   «У него нет на меня времени», — горько подумал Ньют, утыкаясь подбородком в колени.    Это было официальной версией для родителей. «Тесей так занят в Министерстве, у него столько дежурств». Но Ньют знал правду. Тесей не просто был занят. Тесей бежал. Бежал от него, от их общего дома, от воспоминаний, которые жгли изнутри.   Память — уродливое, безжалостное существо. Она не спрашивала разрешения. Она просто выворачивала Ньюта наизнанку, возвращая его туда, в ту душную, пахнущую грозой и страхом ночь, когда между ним и Тесеем всё пошло не так.   Ему едва исполнилось шестнадцать. Шестой курс Хогвартса, который едва не закончился для него катастрофой. В тот вечер Ньют сидел на полу своей комнаты, забившись в угол между платяным шкафом и кроватью, и задыхался. Воздуха не хватало. В груди клокотала паника: министерское разбирательство, угроза исключения, холодные, разочарованные взгляды родителей, которые уже тогда видели в нем лишь позор семьи. У него хотели отобрать палочку. Отобрать его мир, его существ — единственное, что делало его живым.   Ньют дрожал так сильно, что зубы стучали, а пальцы, судорожно вцепившиеся в колени, немели.   И тогда пришел Тесей.   Тесею было девятнадцать. Он только-только заступил на службу в Аврорат — гордость семьи, идеальный сынок, безупречный защитник. Он вошел в комнату, все еще пахнущий дождем, мокрой шерстью своего тяжелого аврорского пальто и дорожной пылью. На его плечах лежал груз взрослой, опасной жизни, но когда он увидел Ньюта — сломленного, задыхающегося на полу, — весь его напускной профессионализм мгновенно осыпался пеплом.     — Эй... Ну же, Ньют, посмотри на меня. Дыши. Слышишь? Дыши, — голос Тесея был хриплым, уставшим, но в нем билась такая отчаянная, болезненная нежность…что у Ньюта заболело сердце.     Тесей опустился перед ним на колени, и его сильные, теплые ладони легли на дрожащие плечи Ньюта, притягивая к себе. Он обнял его так крепко, словно пытался своим телом закрыть младшего брата от всего мира, от суда, от гнева отца. Ньют уткнулся лбом в жесткую ткань его пальто, вдыхая запах брата — порох, мята и абсолютная безопасность.     — Я не позволю им, — шептал Тесей, зарываясь пальцами в растрепанные, слегка влажные волосы Ньюта. — Я все улажу, слышишь? Я поговорю с Дамблдором. Я найду способ. Ты только успокойся, пожалуйста, не смей так убиваться… Я все сделаю, Ньют.      Это была забота, переросшая в одержимость. Тесей всегда защищал его, но в ту ночь в его ласке было что-то слишком острое, граничащее с безумием.  Тесей гладил его по лицу, стирал большими пальцами слезы с горячих щек, и его дыхание — прерывистое, тяжелое — обжигало чужие губы.     — Всё хорошо, я с тобой... я здесь... — шептал Тесей, и в какой-то момент его голос сорвался.     Ньют поднял глаза. Он искал в лице брата спасения, но увидел нечто пугающее. Глаза Тесея потемнели, в них горело странное, лихорадочное отчаяние человека, который слишком долго держал все под контролем и наконец сломался. В этой душной полутьме, среди страха и слез, границы между правильным и неправильным истончились до предела. Тесей искал способ заглушить боль Ньюта, а может — свою собственную невыносимую усталость.   Его пальцы скользнули к затылку Ньюта, сжимая волосы чуть сильнее, чем требовалось для простого утешения. И Тесей поцеловал его.   Это не было случайным прикосновением. Это был глубокий, отчаянный, почти яростный поцелуй, пахнущий дождем и металлом. Ньют замер, парализованный. Мир вокруг него перевернулся. Земля ушла из-под ног. В первый миг он попытался отстраниться, издать протестующий звук, но Тесей лишь крепче перехватил его, словно пытаясь влить в него свои силы, свое тепло, свою жизнь через этот запретный, безумный контакт. И Ньют, ослабевший от паники, на секунду поддался. Он ответил — неумело, испуганно, судорожно цепляясь за воротник аврорского пальто, потому что Тесей был его якорем, его богом, и если бог делал это, значит, так было нужно.   Но иллюзия длилась лишь мгновение.   Внезапно, словно от удара током, Тесей отпрянул.   Звук от их разорвавшегося поцелуя показался Ньюту оглушительным выстрелом.   Ньют, все еще тяжело дыша, приоткрыл глаза и посмотрел на брата. То, что он увидел на лице Тесея, ударило его сильнее, чем если бы тот ударил его наотмашь.   В глазах Тесея не было больше нежности. Там застыл дикий, первобытный ужас. Тесей судорожно вытер рот тыльной стороной ладони, словно на его губах остался яд, и резко поднялся на ноги, отступая назад, к двери.     — Боже... — выдохнул Тесей. Его голос дрожал от омерзения. — О Мерлин...     — Тесей?.. — тихо, жалобно позвал Ньют, протягивая к нему дрожащую руку. Ему казалось, что его только что выбросили на мороз без одежды. — Тесей, что...   — Замолчи,— тихо, почти безжизненно выплюнул Тесей. — Не говори сейчас ничего.     Лицо Тесея исказилось тем самым слепым, трусливым гневом, который рождается из глубокого, жгучего стыда. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он смотрел на свои руки, которыми только что обнимал Ньюта, с таким видом, будто они были испачканы в крови.     — Это неправильно, — быстро, лихорадочно заговорил Тесей, словно убеждая в этом самого себя, пытаясь выстроить стену из слов между ними. — Мы братья, а я…а я просто сотворил глупость. Я не должен был этого делать, Ньют. Но и ты…     Каждое слово было ядовитой иглой. Тесей трусливо, с мясом вырывал из себя ответственность за то, что произошло секунду назад. Он сам пришел. Он сам обнял. Он сам поцеловал. Но теперь вся вина, вся гниль этого момента легли на плечи шестнадцатилетнего Ньюта, который просто хотел, чтобы его спасли.     — Это против природы, — почти выплюнул Тесей, и в его глазах Ньют увидел приговор. — Забудь об этом. Если ты хоть кому-то... если ты заикнешься об этом... я клянусь, Ньют. Забудь.     Он развернулся и почти бегом бросился вон из комнаты. Дверь захлопнулась с оглушительным треском, от которого задрожали стекла в рамах, и этот звук навсегда остался в памяти Ньюта как момент, когда его окончательно и беспощадно выпотрошили.   ...Ньют моргнул.   Тесей уехал на следующее же утро. И за полгода не прислал ему ни одного личного письма. Только короткие сухие записки на праздники, адресованные всей семье. Он вычеркнул то, что между ними произошло, закопал это глубоко в землю, как авроры закапывают опасные артефакты. Он вел себя так, словно ничего не было. Он справился.   А Ньют не справился.   Ньют жил с этим каждый день в Хогвартсе. Просыпаясь в спальне Хаффлпаффа от фантомного ощущения теплых рук на своих плечах и задыхаясь от стыда и тоски. Он любил своего брата. Не так, как положено младшему брату. И эта любовь была его личным проклятием, медленным ядом, от которого не было противоядия.   Ньют давно научился жить с этой болью. Она не была резкой, как укус какого-нибудь потревоженного существа, и не вспыхивала мгновенным ожогом. Нет, это была тягучая, глухая, почти привычная тоска, которая поселилась где-то глубоко под ребрами, прямо за узкой грудной клеткой, и пустила там корни.   Ньют знал всё задолго до того злосчастного поцелуя. Тот поцелуй — неловкий, отчаянный, пахнущий дождем, Тесеем и каким-то надрывным страхом потери — лишь сорвал тонкую плёнку с застарелой раны. Он просто сделал тайное слишком реальным, чтобы продолжать притворяться.   Но правда была в том, что Ньют любил Тесея всегда. Любил той запретной, мучительной любовью, о которой не пишут в учебниках и которую не обсуждают в приличном обществе.   Что ему нравилось в брате? О, Ньюту казалось, что он мог бы составить целый бестиарий чувств и деталей, посвященных одному только Тесею. Это было странное, почти пугающее притяжение, основанное на величайшем противоречии их жизней.   Тесей был его братом. Когда Ньют смотрел на него, он видел в его лице знакомые черты, словно отраженные в чуть искаженном, более благородном зеркале. Тот же разлет бровей, те же упрямые скулы, та же линия подбородка, которую они оба унаследовали от матери. Иногда, когда Тесей хмурился или задумчиво прикусывал губу, Ньют ловил себя на мысли: «Мы из одного теста. В наших венах течет одна и та же кровь». Эта кровная близость дарила странное, почти животное чувство безопасности, но она же была и его проклятием. Они были похожи, как две ветви одного дерева, но росли в совершенно разные стороны.   Тесей был полной, абсолютной противоположностью Ньюта. И именно это сводило с ума.   Там, где Ньют был тенью, Тесей был слепящим, полуденным солнцем. Ньют вечно горбился, пытаясь казаться меньше, незаметнее, словно извиняясь за свое присутствие в мире. Тесей же занимал собой всё пространство, в которое входил. Он держал спину прямо, его плечи были широкими, развернутыми — плечи героя, мужчины, на которого можно опереться. Ньют двигался бесшумно, почти невесомо, привыкнув не пугать пугливых тварей; Тесей ступал уверенно, твердо, и этот шаг заставлял всех вытягиваться по струнке.   Ньюту безумно нравилась эта его сила. Не грубая, разрушительная сила стихии, а мягкая, уверенная мощь человека, который точно знает свое место в мире. Тесей излучал тепло. От него всегда пахло чем-то очень родным: дорогим одеколоном с нотами сандала и кожи, свежевыглаженными рубашками и едва уловимым запахом пороха и пыли.    Ньюту, который вечно пах сушеными травами, шерстью гиппогрифов и сыростью, этот запах Тесея казался лучшим запахом на свете. Когда брат обнимал его — всегда слишком крепко, слишком собственнически, прижимая к своей широкой груди, — Ньют замирал, боясь сделать вдох, чтобы не выдать себя. В этих объятиях было столько невыносимого блаженства и столько же боли.   Ему нравился голос Тесея.   У Ньюта он был тихим, прерывистым, часто срывающимся на шепот, когда волнение брало верх. Голос Тесея, напротив, был глубоким, бархатистым баритоном, который мог одинаково легко вести за собой полки в бой или звучать бесконечно мягко и успокаивающе . Когда Тесей произносил его имя — «Ньют», — в этом звуке было столько тепла, заботы и... права владения, что у Ньюта подкашивались колени.   Ему нравились руки Тесея. Большие, с мозолями от волшебной палочки , с аккуратно подстриженными ногтями — руки человека, который привык созидать порядок из хаоса. Сам Ньют вечно ходил с исцарапанными пальцами, в пятнах от зелий и чернил. И когда эти теплые, сильные ладони Тесея ложились ему на плечи, сжимая их в подбадривающем жесте, или когда Тесей мимоходом поправлял воротник его пальто, Ньюту хотелось зажмуриться и остаться в этом моменте навсегда.   Это было невыносимо: видеть в человеке свое продолжение, чувствовать его родным до каждой клеточки тела, и одновременно понимать, насколько он недосягаем. Тесей был идеален во всем, в чем Ньют чувствовал себя ущербным. Тесея любили люди, им восхищались женщины, его уважали мужчины. Он умел говорить правильные слова, умел очаровывать, умел быть частью общества. Ньют же чувствовал себя уютно только среди тех, кто не умел говорить вовсе.   И эта пропасть между ними притягивала Ньюта с непреодолимой силой. Он смотрел на брата, на золото его волос в лучах заходящего солнца, на легкую, уверенную улыбку, предназначенную только для него, и задыхался от нежности. Это была чувственность, доведенная до предела, ведь в ней смешивалось всё: братская преданность, восхищение предводителем, одиночество непонятого ребенка и чистая, взрослая, запретная страсть.   Тот поцелуй разрушил хрупкое равновесие, но он же и подтвердил то, что Ньют знал всегда: Тесей — его одержимость.     — Ньют, дорогой, принеси еще бокалов из буфета, — раздался мягкий голос матери.     Ньют вздрогнул, захлопнул блокнот и поднялся. Его слегка пошатывало. Он почти на ощупь пробрался мимо смеющихся родственников в темный коридор, ведущий к кухне. Здесь было прохладнее и тише.   Он открыл буфет, тупо уставившись на хрустальные бокалы. Ему хотелось закричать. Или аппарировать прямо отсюда, плевать на запреты, сбежать в какой-нибудь глухой лес к диким зверям, которые не знают, что такое человеческая мораль, грех и разбитое сердце.     — Тебе помочь? — раздался тихий, слишком знакомый голос у самой двери.     Ньют замер. Он медленно повернулся. В дверном проеме стоял Тесей. Без мантии, в одном жилете, с ослабленным галстуком. Он выглядел усталым. И безумно красивым.     — Не нужно, — тихо ответил Ньют, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Он взял поднос с бокалами. — Я сам справлюсь. У тебя ведь дела. Дела министерской важности.     Тесей поморщился, как от зубной боли. Он сделал шаг вперед, перекрывая выход из кухни.     — Ньют, прекрати. Мы не разговаривали несколько месяцев.     — По твоей инициативе, — отрезал он, глядя куда-то в район узла галстука брата. Только не в глаза. Если он посмотрит в эти глаза, то он окончательно сломается.     — Так было лучше, — глухо произнес Тесей. В его голосе прорезалась та самая взрослая, рассудительная интонация, которую Ньют теперь ненавидел больше всего на свете. — То, что случилось... это была ошибка. Минутная слабость. Мы должны перерасти это, Ньют. Ты заканчиваешь школу, у тебя впереди вся жизнь. Мне нужно было дать тебе пространство и время, чтобы ты все понял...     — Чтобы я понял, что я тебе противен? — прошептал Ньют. Слова обжигали горло. — Чтобы я понял, как легко ты можешь сделать вид, будто меня не существует?     Тесей зажмурился на мгновение, его кулаки сжались.     — Ты не противен мне! — его шепот был яростным, полным скрытой муки. — Но мы братья, Ньют! Мерлин, неужели ты не понимаешь? Это тупик. Это... это противоестественно. И это было всего лишь раз. Я пытаюсь защитить нас, понимаешь?      — Защитить? — Ньют поднял глаза, и в них блеснули слезы, которые он так отчаянно пытался сдержать. — Ты защищаешь свою карьеру в аврорате и свое спокойствие. А меня ты просто бросил. С этим. Один на один.     Тесей протянул руку, словно хотел коснуться его плеча, но в последний момент отдернул пальцы, будто испугавшись, что этот контакт снова разрушит его хрупкий самоконтроль.      — Мне тоже тяжело, — тихо сказал Тесей. — Но мы должны быть сильнее этого. Пожалуйста. Ради мамы и папы. Давай просто проведем это Рождество как нормальная семья.     Нормальная семья.   Это словосочетание прозвучало как приговор.   Ньют молча обошел брата, едва не задев его плечом, и вышел в коридор. Его трясло.    Вернувшись в шумную, сияющую гостиную, он поставил поднос на стол. Смех родственников казался ему оглушительным, фальшивым шумом.   Он снова забился в свое кресло в углу, глядя на то, как Тесей возвращается к гостям, как он снова надевает маску идеального старшего сына, вежливо смеется над шутками отца и принимает поздравления с повышением.   Ньют смотрел на него сквозь пелену непролитых слез и думал о том, как было бы здорово, если бы этого Рождества не было. Если бы Тесей вообще не приезжал. Если бы он остался в своем холодном Лондоне, среди бумажек и министерских отчетов.    Потому что находиться в одной комнате с человеком, которого ты любишь до ломоты в костях, но к которому тебе запрещено даже прикасаться — было самой изощренной пыткой, которую только можно было придумать в этот праздничный вечер.    

*** 

    Рождественский ужин наконец-то закончился. Звяканье столового серебра, натужный смех дяди Перси, бесконечные вопросы тетушки Марты о его будущем, смешиваясь с едким запахом подгоревшей индейки и перегаром, растворялись в сгущающемся зимнем воздухе. Гости, сытые и разомлевшие, прощались у камина, их голоса постепенно затихали. Родителям, само собой, было не до Ньюта: они суетились, провожая очередную пару, и их лица были вымученно-довольными.   Ньют же, словно призрак, выскользнул на веранду, растворяясь в сумерках, прежде чем кто-либо успел бы заметить его отсутствие.   Зима в этом году выдалась непривычно колкой, вымораживая до костей одним лишь взглядом из окна. Сейчас он стоял на продуваемой всеми возможными ветрами веранде, в одной тонкой рубашке и брюках, и смотрел, как кружатся и падают крупные, пушистые снежинки. Ему не было холодно. Оцепенение, поселившееся внутри, обволакивало его куда сильнее любого мороза. Оно глушило даже пульсирующую боль от бесконечных споров родителей по поводу его "сомнительного выбора" – каждый их спор, словно укус, оставлял на его и без того истерзанной душе свежий след.    Приближающиеся ЖАБА были тяжелой тучей на горизонте, грозящей разразиться бурей, а чувства к Тесею… ох, чувства к Тесею были не бурей, а цунами, что никак не могли отступить.   Ньют не знал, где Тесей, и, честно говоря, не хотел знать. С того столкновения на кухне, когда слова, похожие на осколки льда, звенели в воздухе, а невысказанные желания обжигали сильнее любого заклятия, он ни разу не взглянул на брата, ни единым словом не обменялся. Каждый раз, когда Тесей оказывался в поле его зрения, Ньют чувствовал, как его грудная клетка сжимается, а легкие отказываются вдыхать воздух.   Он стоял так, вслушиваясь в шелест падающего снега, чувствуя, как мороз щиплет кожу. Каждая снежинка, словно маленькая звезда, гасла на темном бархате пальто, брошенного на стул рядом.    И тут, сквозь шепот ветра и нежное касание снега, он уловил другое движение. Едва различимое, но знакомое. Шуршание ткани, глухой, размеренный шаг, который мог принадлежать только одному человеку. Сердце Ньюта пропустило удар, а затем забилось так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и улетит вслед за снежинками.   Он не повернулся. Не мог. Как будто какая-то невидимая сила приковала его к месту, заставляя ждать неизбежного. Запах… Древесный, свежий, с едва уловимой ноткой эвкалипта, запах, который был так же неотъемлем от Тесея, как его глубокий голос, как мозоли на его ладонях. Запах, от которого у Ньюта всегда кружилась голова, а в животе порхали тысячи бабочек, пытаясь вырваться на волю.   Шаги остановились прямо за его спиной. Ньют чувствовал, как тепло, исходящее от тела Тесея, пробивает тонкую ткань его рубашки, как аура брата, густая и почти осязаемая, обволакивает его. Тишина между ними была такой плотной, такой звенящей, что казалось, она могла разорвать его на части. Ньют замер, ожидая.   Ожидая упрека, вопроса, или, что было бы еще хуже, того самого "права владения", которое заставляло его колени слабеть.   И тут он почувствовал. Теплые, сильные ладони, слегка огрубевшие за эти полгода, легли ему на плечи. Не сжали, не толкнули, а просто легли, невесомо, но так, что все мускулы Ньюта напряглись в предвкушении. От прикосновения по его коже пробежали мурашки, иглы холода и тепла смешались в одном невыносимом ощущении. Тесей наклонился. Ньют почувствовал его дыхание, теплое и влажное, на своем затылке, а затем — легкое касание губ к виску. Всего лишь мимолетное, почти дружеское касание, но оно пронзило Ньюта насквозь, высекая искры из каждой клеточки его тела.     — Ньют… — в голосе Тесея была слышна усталость, но и что-то еще, что-то глубокое, что всегда было только для Ньюта. — Ты промерзнешь до костей.     И в этом одном слове, в этом мягком, едва слышном выдохе его имени, Ньют услышал столько заботы, столько тревоги и… да, того самого права. Права быть рядом, права прикасаться, права беспокоиться. Он закрыл глаза. Да, это было невыносимо: чувствовать его родным до дрожи, и одновременно понимать, что мир вокруг них никогда не позволит этому чувству стать чем-то большим, чем просто братской привязанностью. Или, по крайней мере, так мир должен был считать. А его собственное сердце уже давно отказалось подчиняться.   Он ощутил, как пальто, то самое, что лежало на стуле, легким движением набросили ему на плечи. Тяжелая, теплая ткань окутала его, принося облегчение. Но не это было главным. Главным было тепло чужого тела за его спиной, чужие руки, которые все еще лежали на его плечах. Ньюту так отчаянно хотелось прислониться к этому теплу, раствориться в нем, забыть обо всем на свете, но он лишь крепче сжал губы. Ответить ему сейчас означало бы разрушить хрупкую, звенящую тишину, которая держала их обоих на грани. И Ньют не знал, что страшнее: разрушить ее или навсегда остаться на этой грани, чувствуя, как его разрывает изнутри.   Тесей наклонился чуть ниже, так что его дыхание коснулось покрасневшего от холода уха Ньюта, заставив того мелко вздрогнуть.     — Расскажи мне что-нибудь хорошее, — тихо, почти умоляюще попросил Тесей, и его бархатистый баритон мягко завибрировал в груди Ньюта. — Про Хогвартс. Например… расскажи, как там бывало в такие же дни.     Ньют замер. Вопрос застал его врасплох, заставил судорожно сглотнуть скопившийся в горле ком. Ему было трудно говорить о Хогвартсе — слишком много призраков прошлого бродило по тем коридорам, слишком много боли было связано с его уходом оттуда. Но близость брата, его тепло, обволакивающее со всех сторон, действовали как мягкое, неодолимое заклинание.     — Ну же, — мягко подтолкнул Тесей, слегка сжав его плечи. — Пожалуйста.     — Там… — голос Ньюта прозвучал хрипло, и он поспешно откашлялся, глядя на то, как медленно кружатся в воздухе снежинки. — В такие дни в третьей теплице всегда пахло сухой землей и прелыми листьями герани. Профессор Спраут разрешала мне оставаться там после уроков. Снег бился в стекла, снаружи выла буря, а внутри… внутри было так жарко, что плавился воск на свечах. Лукотрусы прятались в моих карманах, они ужасно боятся сквозняков, и… и их лапки щекотали мне ребра через рубашку. Это было…хорошо?     Он говорил неохотно, запинаясь, подбирая слова. Но по мере того, как он погружался в воспоминания, его плечи чуть расслабились.    Тесей за его спиной тихо рассмеялся. Этот смех — теплый, искренний — отозвался дрожью в позвоночнике Ньюта.     — О, Мерлин, я помню это, — выдохнул Тесей, и в его голосе послышалась улыбка. — Помнишь, как я обыскал всю школу, думая, что тебя похитили, а нашел в этой самой теплице? Ты спал прямо на мешках с компостом, обняв какой-то полуживой куст, а на твоей щеке отпечатался лист папоротника. Я тогда принес тебе горячий шоколад из Большого зала, который стащил прямо из-под носа у домовиков. Ты еще долго возмущался, что шоколад слишком сладкий, но выпил все до последней капли.     Ньют невольно улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, и на мгновение — всего на одно короткое, ослепительное мгновение — ему стало невероятно хорошо. Эта общая память, этот кокон из тепла и смеха укутал его, даря иллюзию абсолютной безопасности. Ему показалось, что они снова те двое мальчишек, у которых впереди целая жизнь, и нет никакой войны, никаких чудовищ — ни внешних, ни тех, что живут внутри них самих.   Но за этой мимолетной вспышкой счастья, как неизбежный отлив, хлынула черная, удушливая тоска. Она накатила внезапно, сдавив легкие, отравляя каждый глоток морозного воздуха. Ньют почувствовал, как глубокая, неизлечимая печаль ослепляет его изнутри. Это была тоска по брату — по тому Тесею, который стоял сейчас так близко, но одновременно находился на расстоянии целой вселенной. Ньют любил его. Любил так глубоко, так болезненно и отчаянно, что эта любовь давно переросла рамки простого родственного чувства, превратившись в постоянную, ноющую рану.    И самое страшное, самое разрушительное знание заключалось в том, что Тесей никогда — никогда — не почувствует к нему ничего подобного. Тесей любил его как младшего брата, как непутевого, странного мальчишку, которого нужно защищать и опекать. В его объятиях, в его поцелуях в висок, в его заботливом шепоте не было той темной, лихорадочной страсти, которая сжигала Ньюта дотла. Для Тесея это было чистое, светлое и правильное чувство. Для Ньюта — сладкая пытка, грех, который он прятал в самых темных уголках своей души, боясь, что Тесей однажды увидит эту грязь и с отвращением отшатнется.   Смех Тесея постепенно затих. На веранду снова опустилась плотная, ватная тишина зимнего вечера. Слышно было только, как шуршит падающий снег и как тяжело, неровно дышит Ньют.   Чувствуя, как резко изменилось состояние брата, Тесей медленно убрал руки с его плеч. Ньют почти физически ощутил эту потерю тепла, едва не застонав от холода.   Но Тесей не ушел. Он плавно обошел Ньюта и встал прямо перед ним, преграждая путь к отступлению. Мягким, но уверенным движением он взял Ньюта за подбородок, заставляя поднять голову.    Ньют попытался отвести взгляд, спрятаться за челкой, как делал всегда, но Тесей не позволил. Его пальцы, коснувшиеся обнаженной кожи шеи и щеки Ньюта, были обжигающе горячими.   Они долго стояли так, глядя друг другу в глаза. В серых, глубоких глазах Тесея отражался тусклый свет из окна веранды и белые искры падающих снежинок. Он всматривался в лицо Ньюта так пристально, словно пытался прочесть все те тайны, которые тот так тщательно скрывал, словно искал ответы на вопросы, которые сам боялся задать. На ресницах Ньюта таял снег, смешиваясь с непролитыми слезами тоски, и этот влажный блеск делал его взгляд совершенно беззащитным.   Тесей вздохнул. Его ладонь скользнула выше, очерчивая линию скулы Ньюта, стирая большим пальцем снежинку с его щеки. В этом жесте было столько невысказанной нежности, что у Ньюта перехватило дыхание.     — Ты вырос, Ньют, — негромко, с какой-то особенной, грустной гордостью произнес Тесей.      Его голос надломился на последнем слоге. В этих трех словах крылось признание всего: и того, что время неумолимо идет вперед, и того, что маленький Скамандер больше не нуждается в его защите так, как раньше, и, возможно, глухое, интуитивное осознание того, что между ними выросла стена, которую ни один из них не в силах разрушить.   Ньют молчал, чувствуя, как сердце бьется в груди пойманной птицей, готовое вот-вот разбиться о ребра. Он смотрел на любимое лицо и понимал, что готов отдать все на свете, лишь бы это мгновение длилось вечно — даже если за него придется платить этой невыносимой, разрывающей душу тоской.     — Мне тоже тяжело, — негромко, надтреснуто произнес Тесей, и его теплое дыхание коснулось губ Ньюта белым облачком пара. Он заглянул в его глаза, пытаясь отыскать там прежнего, открытого мальчика. — Я разрываюсь. Каждый божий день. Я так безумно, так чертовски скучаю по своему брату…     Слово «брат» ударило Ньюта под дых. Оно прозвучало не как утешение, а как острый, безжалостный скальпель, который разом вскрыл едва затянувшуюся рану в его груди. Брат. Всего лишь брат. Это слово очерчивало между ними непреодолимую пропасть, границу закона, морали и природы, которую Тесей никогда не посмеет переступить. Оно душило Ньюта, лишая возможности дышать.   От этой невыносимой, концентрированной боли Ньют судорожно дернулся назад, пытаясь вырваться, разорвать этот контакт, уйти в спасительную тьму, спрятаться, раствориться. Но Тесей не позволил. Его пальцы мгновенно скользнули к затылку Ньюта, зарываясь в жесткие, влажные от снега кудри, а вторая рука крепко, до боли перехватила его за предплечье, удерживая на месте.     — Не надо, — хрипло попросил Тесей, прижимаясь своим лбом к его лбу, так что их дыхание смешалось в один общий, судорожный вдох. — Я еще не договорил. Послушай меня…     Ньют замер, чувствуя, как внутри все дрожит от невыносимого напряжения. Он зажмурился, молясь только о том, чтобы сердце в его груди не стучало так громко, чтобы Тесей не почувствовал эту позорную дрожь.     — Я вижу, что происходит, — тихо, почти умоляюще продолжил Тесей, и в его голосе проскользнул непривычный страх. — Ты отдаляешься. С каждым днем ты становишься еще закрытее, еще тише. Словно ты уходишь туда, куда я никогда не смогу за тобой последовать. Ты прячешься в своих мыслях, в своих зверях, в своем молчании… И меня это пугает, Ньют. До смерти пугает. Ты значишь для меня слишком много. Ты ведь знаешь это? Я готов на все ради тебя. Абсолютно на все. Я готов перевернуть этот чертов мир, если это сделает тебя счастливым. Но…     Тесей запнулся. Его пальцы на затылке Ньюта слегка задрожали. Он опустил взгляд на бледные, искусанные губы младшего брата, и в его глазах отразилась целая буря из сомнения, тоски и запретного, темного желания, которое он сам так долго боялся себе признать.     — Но это неправильно, — прошептал Тесей, и этот шепот прозвучал как приговор. — Все это… неправильно. То, как я смотрю на тебя. То, как ты смотришь на меня. То, как сильно я хочу удержать тебя рядом. И будет совершенно неправильно, если я сейчас… если я поцелую тебя…     Каждое его слово тянулось бесконечно долго, превращаясь в изощренную, сладкую пытку. Ньют больше не мог этого выносить. Все барьеры, все страхи, все годы молчаливого, сжигающего изнутри обожания рухнули в одну секунду, погребенные под тяжестью этого момента. Ему было плевать на правильность. Плевать на законы, на грех, на весь мир, который остался за пределами этой заснеженной веранды.      — Плевать, — рвано выдохнул Ньют, обрывая его на полуслове.     И прежде чем Тесей успел осознать услышанное, Ньют подался вперед и поцеловал его. Этот поцелуй не был нежным или правильным. Это было отчаянное, голодное, лихорадочное столкновение. Ньют вцепился пальцами в тяжелое сукно пальто Тесея, словно тонул и пытался удержаться на плаву. Его губы, холодные от морозного воздуха, мгновенно смялись под натиском горячего, жадного тепла Тесея. В этом поцелуе было все: годы невысказанной боли, ревности, сводящего с ума одиночества и той самой темной, разрушительной страсти, которую Ньют так долго прятал в глубине своей души.   Он целовал Тесея так, словно этот вдох был последним в его жизни, выпивая его дыхание, сминая его губы со всей накопившейся внутри отчаянной злостью и нежностью. И самое страшное, самое упоительное было в том, что Тесей не оттолкнул его. На долю секунды он замер, ошеломленный этой вспышкой, а затем с тихим, утробным стоном ответил — так же жадно, так же грубо и отчаянно, прижимая Ньюта к себе почти до хруста ребер, стирая все границы между «правильным» и «неправильным».   Приподняв руку, Тесей обхватил ладонью затылок брата, зарываясь пальцами в растрепанные, влажные от осевшего инея кудри, удерживая его лицо так близко, что их ресницы почти соприкасались. Он медленно, с какой-то мучительной, тягучей нежностью скользнул кончиком языка по линии губ Ньюта, обводя их дрожащий, искусанный контур. Ньют судорожно вздохнул, его плечи мелко задрожали, а пальцы еще сильнее сжали  пальто Тесея.      — Какие же они у тебя красивые… — сорвался с губ Тесея хриплый, едва узнаваемый шепот. Он терся своим лицом о щеку Ньюта, ловя губами его рваный выдох, словно пьянел от этого вкуса холода и чужого тепла. — Похожи на мои, да… Но совсем другие. Мягче. Теплее. Ты вообще… ты вообще красивее меня, Ньют. Всегда был красивее.     Эти слова казались безумием, бредом человека, замерзающего в зимнем лесу, но для них двоих на этой темной веранде они звучали как единственная, оголенная правда.   Внутри у Тесея в этот момент завывал ледяной шторм. Это неправильно. Это катастрофа. Это черта, за которой нет возврата, это грех, который разрушит все, что они так долго строили.   Он — старший. Он должен быть скалой, ориентиром, защитником. Он должен остановить это безумие прямо сейчас, пока ночь не поглотила их целиком.   Но когда Тесей чуть отстранился, чтобы посмотреть Ньюту в глаза, все его доводы рассыпались в прах.   В полумраке зимней ночи глаза Ньюта блестели от выступивших слез. В них, как в зеркале, отражалось все то, о чем младший брат молчал годами: невыносимая, звенящая боль, удушающее одиночество, вечная изоляция от мира, который его никогда не понимал. Ньют слишком долго терпел. Он слишком долго прятал свои чувства в глубине души, сжимал зубы и уходил в тень, позволяя холоду выстужать себя изнутри. Он выглядел таким израненным, таким отчаянно нуждающимся в простом, человеческом спасении, что сердце Тесея пропустило удар.   Тесей понял: если он сейчас оттолкнет его, если включит «правильного старшего брата», он окончательно сломает Ньюта. Оставит его. Опять.   Один на один с самим собой.   «Пусть это будет ошибкой, — подумал Тесей, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкой и горькой обреченности. — Пусть завтра будет ад. Но не сегодня. Не сейчас».   Он хотел согреть его. Отдать все свое тепло, весь свой внутренний огонь, лишь бы заполнить ту пустоту, что выедала Ньюта изнутри.   С тихим, глухим стоном Тесей снова накрыл губы Ньюта поцелуем. Его свободная рука скользнула под воротник пальто Ньюта, касаясь горячей кожи на шее, чувствуя, как бешено бьется пульс.    Тесей целовал жадно, словно пытался выпить саму суть Ньюта, впитать его целиком, запомнить каждый изгиб, каждый оттенок этой податливой нежности. Его губы, до сих пор жесткие и требовательные, медленно размягчались, становясь нежнее, неистовее. Он углублял поцелуй, забирая каждый вздох, каждый стон, что вырывался из горла Ньюта.    Ньюту казалось, что он тает, растворяется в этом прикосновении, теряя границы между собой и братом, между прошлым и настоящим. Его руки, до этого неловко лежавшие на груди Тесея, поднялись, обхватывая его шею, истерзанные морозом пальцы зарылись в короткие волосы на затылке брата, отвечая на его настойчивость.   В этом безумии Тесей вдруг осознал одну простую истину: это не просто поцелуй. Это был прощальный подарок, жест отчаяния и нежности, который он, Тесей, мог себе позволить. Завтра рассвет принесет не только утро Рождества, но и его неизбежное исчезновение из этого дома. И тогда Ньюта снова окружит холод, который он оставит после себя. Эти секунды, эти тающие мгновения были всем, что у них было, всем, что он мог дать Ньюту напоследок. С этой мыслью его объятия стали еще крепче, а поцелуй — слаще.    Наконец, с невыносимой болью Тесей оторвался от его губ. Воздух между ними тут же показался ледяным, забирая остатки тепла. Глаза Ньюта, расширенные и влажные, встретились с его взглядом – в них плескалась растерянность, боль и что-то, что Тесей не смел назвать надеждой. Он тяжело дышал, его щеки пылали румянцем.    Не давая брату времени на осмысление, Тесей скользнул поцелуем по его подбородку, затем мягко, почти благоговейно прикоснулся губами к ледяной коже щеки, впитывая крошечные иголочки инея. Ньюту показалось, что он слышит шепот снежинок, тающих на его коже. Затем Тесей переместил губы к уголкам его глаз, стирая влагу, которая там собралась – слезы ли, растаявший ли иней, было непонятно. Каждый поцелуй был легким, невесомым, словно бабочка, но Ньюта пронзала острая боль, перемежающаяся с обжигающей нежностью. Наконец, он задержался на россыпи веснушек на переносице Ньюта, целуя их одну за другой, словно пытаясь выучить их расположение наизусть.     – Мой Ньютон… – прошептал Тесей хрипло, едва слышно, вдыхая его запах, – Всегда… помни…     Голос Тесея был словно зимний ветер, шепчущий древнюю тайну, обволакивая, но пронизывая до костей. Эти слова, казалось, высекали борозды в сердце Ньюта, причиняя сладкую, невыносимую боль. Приятно было чувствовать эту нежность, эту беспрецедентную открытость, но одновременно больно до спазма в груди от осознания хрупкости и временности всего происходящего. Это был самый жестокий и самый желанный подарок. Он хотел кричать, чтобы Тесей не уходил, чтобы остался, но слова застряли где-то в горле, превратившись в противный ком.   На веранде воцарилась тишина, прерываемая лишь их прерывистым дыханием и легким скрипом старых досок под ногами. Наступила пауза, наполненная невысказанными словами, прощальными взглядами и холодным воздухом.   Ньюту вдруг стало невыносимо от этого напряжения. Он резко выдохнул, его взгляд стал решительным.     – Пошли, – произнес Ньют, и его голос был глухим, слегка дрожащим, но твердым.      Он потянул Тесея за руку, которую тот все еще держал на его затылке, легко, почти невесомо, ведя его прочь от ледяной веранды, в сторону тепла и полумрака дома. Туда, где среди старых стен и пыльных воспоминаний их ждала их комната – когда-то общая, хранящая следы их детства и невысказанных секретов, а теперь ставшая пристанищем для того, что должно было произойти или быть забытым.   Тепло дома обрушилось на них сразу же, стоило переступить порог, но оно не принесло мгновенного облегчения — лишь заставило кожу покалывать от резкого перепада температур. Ньют не отпускал руки Тесея. Его пальцы, длинные, вечно испачканные в чернилах, крепко и упрямо сжимали ладонь брата, увлекая его за собой сквозь золотистый полумрак коридора.    Из гостиной доносился приглушенный гул голосов. Слышался звон хрусталя, вежливый смех миссис Скамандер, шуршание зимних пальто и тяжелые шаги отца. Ньюту казалось, что их заговорщический побег виден абсолютно всем, но он не замедлил шаг. Он лишь сильнее натянул на плечи свое пальто — старое, слегка великоватое, но зато теплое. Под этим слоем шерсти его ключицы и горло оставались беззащитно открытыми, а брюки казались слишком легкими для зимнего вечера.    Тесей шел следом, послушный этому безмолвному руководству.    Они проскользнули мимо широкой лестницы, ведущей к парадному входу, и поднялись на второй этаж, где звуки прощания внизу начали медленно угасать, превращаясь в неразборчивый шепот.    Дверь их бывшей общей спальни поддалась с тихим, знакомым с детства скрипом.    Левая половина — территория Тесея — выглядела безупречно и безжизненно. Идеально заправленная постель с темным покрывалом, чистый письменный стол, на котором не осталось ни пылинки, ни случайного клочка бумаги. Эта сторона дышала холодом пустующего музея; было очевидно, что здесь уже давно никто не спит, что Тесей окончательно перебрался в свою взрослую, независимую жизнь в Лондоне, оставив детство позади.   Правая же половина — обитель семнадцатилетнего Ньюта — буквально взрывалась хаотичной, бурной жизнью. На его кровати одеяло лежало скомканным комком, на полу выстроились стопки потрепанных книг по магической зоологии, у стены сиротливо примостился приоткрытый чемодан, из которого торчал край пушистого пледа, а на подоконнике сушились какие-то корешки и пучки трав, наполнявшие комнату терпким, сухим ароматом леса.    Они остановились на самом пороге, не решаясь разрушить эту тишину. Тесей мягко высвободил свою руку из пальцев Ньюта, повернулся и закрыл тяжелую дубовую дверь. Послышался глухой щелчок замка, но этого было мало. Тесей вытащил волшебную палочку и, едва шевеля губами, прошептал заклинание. По контуру двери пробежала едва заметная серебристая искра, и все звуки внешнего мира — далекий смех гостей, скрип половиц внизу — мгновенно отсеклись, оставив их в абсолютной изоляции. Теперь сюда не мог проникнуть ни один случайный свидетель.   Ньют повернулся к нему. В полумраке комнаты, освещаемой лишь слабым светом зимней луны сквозь морозное стекло, его глаза казались огромными и темными. Он сделал шаг вперед, преодолевая то крошечное расстояние, что еще разделяло их. Вся его угловатость, вся подростковая неловкость вдруг исчезли, уступив место какой-то отчаянной, тихой решимости.   Ньют медленно поднял руку. Его пальцы, все еще хранившие уличный холод, коснулись щеки Тесея. Это было робкое, но невероятно чувственное прикосновение. Ньют положил ладонь на его скулу, чувствуя легкую шершавость двухдневной щетины и то, каким горячим был Тесей по сравнению с ним. Кожа к коже.    Тесей прикрыл глаза, шумно выдыхая сквозь зубы, и чуть заметно подался вперед, прижимаясь щекой к этой ладони, словно искал в ней спасения от всего, что давило на него за пределами этой комнаты. Пальцы Ньюта скользнули чуть выше, очерчивая линию виска, путаясь в мягких волосах, даря то самое молчаливое понимание, в котором они оба так отчаянно нуждались.     — Ты когда сегодня сказал… — голос Ньюта прозвучал тихо, чуть хрипло, ломаясь на вдохе. Он не смотрел в глаза, его взгляд был прикован к траектории собственного пальца, очерчивающего контур чужого лица. — Ты сказал, что я красивый. Но это не так, Тесей. Это глупость.      Тесей замер, почти перестав дышать. Его взгляд — тяжелый, пристальный, полный затаенной настороженности и глухой боли — сканировал лицо младшего брата. Он ждал подвоха, ждал, что Ньют сейчас отстранится, испугавшись собственной смелости, но тот лишь мягко провел ладонью чуть ниже, касаясь чужих губ.     — Вот ты… ты действительно красивый, — прошептал Ньют, и в его голосе не было ни капли лести, только истина, какой он её видел. — Мне нравится эта линия… упрямая, жесткая челюсть. И то, как у тебя собираются мелкие морщинки у глаз, когда ты устаешь или злишься. Твои губы… они всегда кажутся слишком строгими, но на самом деле они такие теплые. У тебя благородное лицо, Тесей. Лицо человека, за которым хочется идти. А я… я просто хаос. Но ты…     Слова Ньюта падали в тишину комнаты, как тяжелые капли дождя. Тесей чувствовал, как внутри него что-то с треском ломается. Эта нежность была невыносимой, она ранила сильнее круцио.    Не выдержав, он медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку вперед. Его ладонь скользнула под полы распахнутого пальто Ньюта, сминая тонкую ткань рубашки на его талии. Пальцы Тесея сжались на узком бедре брата, притягивая его ближе, почти вплотную.    Другой рукой Тесей лихорадочно, одним резким движением сбросил с плеч собственное тяжелое пальто. Оно с глухим стуком упало на стоящий рядом старый деревянный стул, но никто из них даже не повернул головы.      — Ньют… — выдохнул Тесей, и этот звук был похож на мольбу.      Как только Ньют замолчал, закончив свою тихую исповедь и затаив дыхание в ожидании реакции, Тесей больше не мог сдерживаться.   Тесей впился в его губы поцелуем — яростным, голодным, копившим в себе месяцы, если не годы, удушающего молчания. Это не было мягким соприкосновением, это было падение в бездну. Тесей целовал его глубоко, заставляя приоткрыть рот навстречу влажному, горячему прикосновению. Его язык настойчиво изучал чужой рот, лаская нёбо, дразня, слизывая тихие, рваные выдохи, которые Ньют больше не мог контролировать.   Ньют слабо вздрогнул, его пальцы судорожно вцепились в плечи Тесея, комкая ткань. Он плавился. Земля уходила из-под ног, колено Ньюта безвольно ткнулось между бедер брата, и из его горла вырвался тихий, надломленный стон, который тут же был поглощен чужим ртом. Тесей пил этот стон, как измученный жаждой путник, сжимая талию брата, прижимая его к себе так плотно, словно он пытался врасти в него, стать единым целым.   Не разрывая поцелуя и задыхаясь от близости и вкуса друг друга, Тесей начал слепо пятиться назад. Он вел Ньюта за собой, увлекая его в сторону своей кровати. Ноги Ньюта запнулись о край ковра, он тихо охнул, и Тесей повалил его на покрывало, наваливаясь сверху всей тяжестью своего тела. Поцелуй стал еще более лихорадочным и рваным. Руки Тесея уже не просто держали — они метались по телу Ньюта, пытаясь с какой-то дикой, отчаянной поспешностью избавиться от одежды.    Когда рубашка Ньюта наконец распахнулась, обнажая бледную кожу, Тесей замер на секунду, ошеломленный тем, как часто вздымается грудь брата. Каждая веснушка на ключицах Ньюта казалась ему святыней, которую он осквернял своим безумным желанием. Тесей склонился ниже, впечатываясь горячим поцелуем в ямку у основания шеи, чувствуя, как Ньют мелко подрагивает под его весом. Язык Тесея очерчивал каждый выступ ключицы, спускался к груди, пробуя на вкус эту нежную, слишком хрупкую для него кожу. Ему было невыносимо осознавать, насколько это «неправильно», но голос разума был заглушен бешеным, рваным стуком сердца.   Ньют, сбитый с толку этим натиском, не оставался в долгу. Его пальцы, ловкие и настойчивые, путались в ткани жилета Тесея. Ткань поддалась, и его пальцы скользнули под накрахмаленную сорочку, касаясь горячей, напряженной кожи живота старшего брата. Тесей выдохнул, прерывая поцелуй и всего лишь на мгновение прикрыл глаза.   — Ньют… — выдохнул он, когда ладонь младшего, осмелев, опустилась ниже, уверенно ложась на пах Тесея.   От этого неожиданного, дерзкого прикосновения Тесей издал низкий, гортанный стон. Он резко прижал Ньюта к матрасу, нависая сверху со всей своей мощью, и прошептал ему прямо в губы, вкладывая в каждое слово и обожание, и едва сдерживаемый гнев на самого себя.   — Ты совсем разошелся, Ньют. Боже, ты даже не представляешь, до чего ты меня довел.   Нутрь грудной клетки Ньюта сдавило спазмом, когда ласка Тесея поднялась выше, и из его горла вырвался надломленный, хриплый полувздох-полувсхлип.   — Т-тесей...   Но старший брат не слушал. Он упивался этим звуком, ловил его губами, жадно слизывая дрожь со впалых щек Ньюта. Тесей смотрел на него сверху вниз — тяжело, затуманенно, взглядом хищника, который наконец загнал свою самую долгожданную добычу. Ньют под ним извивался, точно в лихорадке, простыни под его спиной давно смялись, а пальцы судорожно искали опору, впиваясь в плечи Тесея, пытаясь то ли притянуть его ближе, то ли удержать от опасного падения в бездну. Ньют до боли закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон, и на его бледной коже проступил неровный, пугающий своей яркостью румянец.    Тесей завороженно следил за этим движением — за тем, как капля слюны блеснула на покусанных губах брата, как дрожали его ресницы, влажные от подступивших слез. Это зрелище, казалось, окончательно лишило Тесея остатков самообладания. Он медленно, не разрывая зрительного контакта, начал двигаться.    Его тело скользнуло вниз. Ньют почувствовал, как горячая тяжесть чужого тела покидает его. Сначала он не понял, что происходит. В его затуманенном разуме промелькнула паническая мысль, что Тесей останавливается, что он опомнился, пресытился или испугался этого безумия. Ньют приоткрыл потемневшие глаза, дезориентированный и беззащитный, готовый умолять — о чем угодно, лишь бы этот невыносимый жар не прекращался.   Но Тесей не уходил. Он сползал все ниже, его поцелуи становились все более редкими, но тяжелыми, оставляя влажные дорожки на животе Ньюта, заставляя того судорожно втягивать воздух. И вот Тесей опустился на колени на холодный пол у самого изножья кровати.    Ньют приподнялся на локтях, его взъерошенные медные кудри закрывали обзор, дыхание сбилось окончательно. В его глазах застыло немое, испуганное непонимание.    — Тесей?.. — позвал он, и этот голос, тихий и ломкий, прозвучал почти по-детски.   Вместо ответа Тесей протянул руки. Его сильные, широкие ладони уверенно легли на бедра брата. Пальцы сжались чуть выше колен, до легкой боли, заявляя свои права на младшего. Одним мощным, но удивительно бережным движением Тесей потянул его на себя, увлекая вниз по простыням.    Ньют ахнул, когда его спина скользнула по постели, и он оказался на самом краю. Его ягодицы теперь покоились на упругом ребре матраса, а согнутые в коленях ноги безвольно свесились по обе стороны от широких плеч Тесея, стоявшего перед ним на коленях. В этой позе Ньют почувствовал себя невероятно открытым. Вся его хрупкость, вся его неловкость теперь были полностью подвластны человеку, который смотрел на него снизу вверх, как на своего личного бога. И как на свою самую сладкую погибель.   Тесей потянулся к поясу брюк Ньюта. Его пальцы коснулись грубой ткани, контрастируя с нежной кожей живота, которую он только что целовал. С легким металлическим шорохом он начал расстегивать пряжку.   Паника, сладкая и одновременно пугающая, острой иглой прошила позвоночник Ньюта. Мысль о том, что Тесей — его авторитетный, всегда безупречный старший брат — сейчас стоит перед ним на коленях и собирается сделать это, казалась почти святотатством. Ньют судорожно дернулся назад, пытаясь опереться на ладони, его голос сорвался на шепот.   — Тесей, нет... — он задыхался, качая головой. — Пожалуйста, это... это слишком. Может... может, лучше я?.. Я могу...   Он искренне хотел перехватить инициативу, лишь бы избавить Тесея от этой роли, лишь бы заглушить чувство вины, которое тяжелым свинцом наливалось в груди. Ньют потянулся руками вперед, слабо пытаясь перехватить запястья брата.   Но Тесей был непреклонен. Он мягко, но совершенно непреодолимо перехватил ладони Ньюта одной рукой, прижимая их к матрасу по бокам от его бедер, фиксируя его на месте. В его темных глазах горело упрямство, смешанное с безграничной, почти болезненной нежностью.   — Тихо, — его голос был низким, бархатным рокотом. — Если это кто и должен сделать, то только я. Ты заслуживаешь этого. Заслуживаешь всего.   Тесей наклонился чуть ближе, его дыхание опалило обнажившуюся кожу на бедрах Ньюта, заставляя того задрожать. Он высвободил свои пальцы и вновь вернулся к пуговицам брюк, расправляясь с ними с дразнящей медлительностью.   — Расслабься, — прошептал Тесей, коснувшись губами чувствительной внутренней стороны бедра. Ньют судорожно выдохнул, запрокинув голову назад. — Я не кусаюсь, маленький мой. Ну... а если и кусаюсь, то очень приятно. Обещаю.   Этот вкрадчивый, обещающий тон окончательно сломил сопротивление Ньюта. Он закрыл глаза, сдаваясь на милость старшего брата, чувствуя, как ткань брюк наконец стягивается вниз, обнажая его полностью перед этим жадным взглядом Тесея.    Ньют инстинктивно попытался свести ноги, но ладони Тесея снова легли на его бедра, разводя их шире. Тесей подался вперед. Его горячие губы коснулись нежной кожи паха, и Ньют издал звук, который больше не пытался сдерживать — протяжный, дрожащий стон.    Каждое прикосновение Тесея было неторопливым и осознанным. Его пальцы очерчивали напряженные мышцы живота Ньюта, успокаивающе поглаживали бедра, пока губы и язык творили настоящее безумие, медленно и нещадно лишая младшего брата последних крупиц рассудка. Он чувствовал каждый влажный мазок, каждое осторожное прикосновение зубов, от которого по телу разбегались искры. Ньют плавился под этим напором, его пальцы комкали простынь, а в голове не осталось ничего, кроме тяжелого, сумасшедшего стука их сердец и осознания, что прямо сейчас Тесей перед ним на коленях. И Тесей отсасывает ему.   Когда Тесей коснулся языком головки, из груди Ньюта вырвался хриплый, умоляющий стон. Это было слишком остро, слишком глубоко. Тесей действовал неторопливо, с мучительной, сводящей с ума нежностью, словно изучал редкое, хрупкое существо, но в каждом его движении сквозила уверенность хищника, знающего, что добыча никуда не денется. Его язык ласкал Ньюта уверенно и жадно, очерчивая каждый миллиметр, собирая выступающую влагу, толкаясь вперед и заставляя младшего брата буквально плавиться.   — Тесей... пожалуйста... я сейчас... — лепетал Ньют, теряя связь с реальностью. Звуки собственного голоса казались ему чужими, надтреснутыми. Он был на грани. Каждое движение губ брата отзывалось сладкой судорогой внизу живота.    Мир сузился до этого влажного тепла, до тяжелого тела Тесея между его бедер и до невыносимого, искрящегося напряжения, которое стягивалось в тугой узел. Ньют выгнулся навстречу чужому рту, его бедра мелко дрожали, и в этот момент лавина сорвалась.   Он кончил — резко, судорожно, сжимая пальцы Тесея своими ослабевшими пальцами. И вопреки всему, вопреки ожиданиям Ньюта, Тесей не отстранился. Он остался там, принимая всю горячую, липкую сладость прямо в свой рот, продолжая ласкать чувствительную плоть мягкими, сцеживающими движениями губ и языка, заставляя Ньюта содрогаться в бесконечно долгих послезвучиях оргазма.   Когда все закончилось, в комнате воцарилась оглушительная, влажная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ньюта.   Тесей медленно, плавно отстранился. Он поднялся с колен, садясь на пятки у ног брата. Его лицо было слегка раскрасневшимся, волосы растрепались, а глаза потемнели. Удерживая затуманенный, влажный взгляд Ньюта, Тесей медленно, дразняще провел кончиком языка по своим губам, слизывая оставшиеся капли, словно смакуя самый дорогой в своей жизни нектар. Это движение было настолько интимным и показательным, что Ньют почувствовал, как к его щекам прилила новая волна обжигающего жара.   — Ты... ты... — Ньют попытался отодвинуться, его голос все еще дрожал, а грудная клетка тяжело вздымалась. Он растерянно посмотрел на практически одетого Тесея. — Но как же ты сам? Тесей, это же... ты ведь даже не...   Он не договорил, уставившись на брата с искренним, глупым беспокойством.   Тесей тихо, хрипло усмехнулся. В этой усмешке не было издевки — только безграничная, сытая нежность и легкое самодовольство. Он потянулся вперед, мягко погладил Ньюта по дрожащей голени и опустил взгляд вниз, на свои брюки.   — Мне не нужно было ничего делать с собой, Ньют, — тихо произнес Тесей, и в его бархатном голосе проскользнула лукавая нотка. — Ты довел меня до грани одним своим видом. Тем, как ты смотрел меня. Как вздрагивал под моими руками.   Ньют проследил за его взглядом и обомлел. На темной, плотной ткани брюк Тесея, прямо в районе ширинки, расплылось заметное, влажное темное пятно. Старший брат кончил прямо так, просто лаская его губами и слушая его стоны. Осознание этого факта ударило по Ньюту с новой силой. Смущение, смешанное с невероятным, почти благоговейным трепетом, затопило его. Чувство вины окончательно растворилось, уступая место чистой, звенящей нежности.    — Иди сюда... — прошептал Ньют, протягивая к нему покрасневшие руки. Его пальцы все еще немного подрагивали. — Тесей, ну же. Пожалуйста. Поднимись ко мне.   Тесей не заставил себя ждать. Он стянул с себя испачканные брюки, оставаясь в белье, быстро сбросил туфли и забрался на кровать, мгновенно притягивая Ньюта к себе. Его сильные руки обхватили младшего брата поперек талии, утыкаясь носом в растрепанные кудри. Ньют устроился на его груди, чувствуя, как бешено и тяжело стучит сердце Тесея. Они оба были уставшими, опустошенными этой внезапной, сокрушительной близостью.   Тесей натянул тяжелое одеяло до самых их плеч, укрывая их от всего мира.   — Закрывай глаза, — тихо, убаюкивающе прошептал он, поглаживая спину брата широкой теплой ладонью. — Закрывай глаза и засыпай. Я здесь. Все хорошо.  

***

Серый, стерильный свет зимнего утра пробивался сквозь плотные шторы, дробясь на блеклые полосы на тяжелом одеяле. Ньют проснулся не от звука или движения, а от внезапного, пронизывающего ощущения сквозняка, который пробрался под ткань, лишая его сна.    Его рука, всё еще слабая и слегка подрагивающая, инстинктивно скользнула вбок, ища тепло чужого тела. Пальцы наткнулись лишь на холодную, разглаженную простыню.    Ньют открыл глаза.    Пространство рядом с ним было пустым. Подушка, на которой еще недавно покоилась голова Тесея, сохранила лишь слабый, едва уловимый вмятый след и ускользающий запах его одеколона. Никакого тепла. Никакого присутствия. Только звенящая, давящая на уши тишина пустой спальни.   «Я рядом, всё хорошо...» — эти слова, сказанные шепотом в темноте, всё еще звучали в сознании Ньюта, как навязчивое эхо. Тесей целовал его в висок, его сильные руки сжимали его талию так крепко, словно он действительно пытался удержать Ньюта у самого своего сердца, защитить от всего мира. Тесей обещал. Он убаюкивал его, даря иллюзию абсолютной безопасности, заставляя поверить, что этот безумный, хрупкий мост, который они перекинули друг к другу прошлой ночью, — настоящий.   Это оказалось ложью.    Оглушительной ложью, которая ударила по Ньюту гораздо больнее, чем вся предшествующая вина.    Ньют медленно сел в постели, подтягивая колени к груди и кутаясь в тяжелое одеяло, которое теперь казалось неподъемным, словно налитым свинцом. Каждое движение причиняло тупую, ноющую физическую боль во всем теле, но она была ничем по сравнению с тем, как расширялась и горела пустота внутри его грудной клетки.    Тесей ушел. Не оставив ни записки, ни единого следа своего присутствия, кроме этой остывшей постели. Он просто исчез, вернувшись к своей безупречной, правильной жизни, к своей маске идеального старшего брата и аврора, оставив Ньюта один на один с последствиями их общего безумия.    Именно тогда, в этой звенящей утренней тишине, пришло осознание. Оно вонзилось под кожу ржавой иглой, заставляя Ньюта судорожно вдохнуть холодный воздух.    Это был всего лишь подарок.   Красивый, завернутый в иллюзию нежности и заботы подарок на Рождество. Тесей видел, как младший брат ломается под гнетом тоски, одиночества и чувства вины. Тесей, со своей вечной, почти удушающей потребностью всех спасать и опекать, просто решил облегчить его боль. Он подарил ему эту ночь. Себя, свою теплоту, свои объятия и поцелуи — как милостыню, как утешение для израненного ребенка, которому нужно дать сладкую конфету, чтобы он перестал плакать.    От этой мысли к горлу подступила тошнота. Ньют зажмурился, уткнувшись лбом в свои колени. Его пальцы судорожно вцепились в собственные волосы.    Тесей ничего не знал. Он не понимал — и, верно, никогда бы не смог понять, — что для Ньюта это не было «утешением». Это не было временной передышкой. Для Ньюта это было обнажением самой души, окончательным и бесповоротным падением в бездну, из которой нет возврата. Тесей поиграл в спасителя, завернул свою жалость в красивую обертку из шепота и поцелуев, а утром просто ушел, уверенный, что сделал доброе дело и «помог» младшему брату справиться с кризисом. Ему было легко уйти. Он оставил Ньюта позади, как оставляют прочитанную книгу или ненужную игрушку после праздника.    Ньют чувствовал себя абсолютно опустошенным. Словно из него аккуратно, по капле, выцедили всю жизнь. Не было сил даже на слезы. Только тупая, серая безысходность и понимание собственной жалкости. Он поверил. Он позволил себе расслабиться в этих руках, поверил в убаюкивающий шепот, в то время как для Тесея это был лишь красивый, снисходительный жест рождественского милосердия.    Ньют медленно лег обратно на бок, сворачиваясь в клубок на той половине кровати, которая еще хранила едва заметный запах его брата. Он уткнулся носом в холодную подушку Тесея, вдыхая остатки его парфюма, презирая себя за эту слабость и умирая от невыносимой, разрывающей сердце боли.