Два диагноза

Октябрь подкрался незаметно, как всегда подкрадывается настоящая осень — не календарная, а та, что чувствуется кожей. Утренние туманы теперь висели над школьным двором аж до второго урока, и ученики, зябко кутаясь в пиджаки, пробегали через них, оставляя за собой вихрящиеся дорожки. Листья гинкго, ещё недавно лишь робко желтевшие по краям, теперь полыхали чистым золотом, а платаны и вовсе стояли наполовину голые, роняя на мокрый асфальт широкие, похожие на растопыренные пальцы, бурые листья. Воздух стал прозрачным и колким, пахнущим дымом от уличных печей, мокрой корой и теми особыми, терпкими духами, которые носят только в октябре — с нотами корицы, мускуса и сухой листвы. Школа жила предвкушением. До ежегодного Осеннего фестиваля культуры — Бункасай — оставалось две с половиной недели, и каждый класс, каждый кружок, каждый клуб гудел от предвкушения. Коридоры пестрели афишами и плакатами нарисованными от руки, распечатанными на принтере, большими и маленькими, яркими и не очень. С каждого угла кричали приглашения посетить кафе-призрак класса 3-А, или лабиринт ужасов от второгодок, или выставку акварелей художественного кружка. На первом этаже, в вестибюле, уже начали монтировать сцену: старшеклассники в рабочих фартуках таскали доски и молотки, а учитель труда, красный и запыхавшийся, руководил процессом, размахивая чертежом и поминутно вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. В воздухе витал запах свежих опилок, лака для дерева и нагретого клея. Для большинства учеников Бункасай был праздником. Для членов ученического совета — полем боя. И где-то там, в эпицентре этого урагана, мелькала знакомая высокая фигура с неизменной стопкой бумаг в одной руке и ручкой, заложенной за ухо. Но сегодня была не её смена. Сегодня была смена Кацуки Бакуго. Октябрьский вторник начался для него так же, как и любой другой день: подъём затемно, когда за окном ещё стояла густая, почти осязаемая темнота, а уличные фонари только начинали гаснуть один за другим. Затем пробежка в тумане, который в этот час был особенно плотным и влажным и оседал на волосах и ресницах мельчайшей водяной пылью. Растяжка на холодном заднем дворе, где изо рта вырывались облачка пара, а пальцы на ногах немели от холода, даже несмотря на интенсивную разминку. Завтрак — рис, мисо-суп, жареная рыба, — съеденный почти механически, пока мать, зевая и кутаясь в старый фартук, наливала себе вторую чашку кофе и вполголоса рассуждала о том, что отец вчера опять забыл вынести мусор. Кацуки слушал её вполуха, уткнувшись в учебник по английскому, и время от времени бросал короткие реплики вроде «ага» и «угу», которые, впрочем, вполне устраивали сонную Мицуки. Дорога в школу под серым, низким небом, с которого то и дело срывалась мелкая, почти невидимая морось. Все это казалась для него отвратительной погодой, с самого начала дня задавая мерзкую атмосферу. Кацуки шагал быстро, перепрыгивая через лужи, и думал о предстоящей тренировке. В последнее время он начал замечать, что его левый бок во время длительных пробежек стал уставать быстрее правого. Возможно, следовало скорректировать технику удара или добавить упражнения на баланс? Он мысленно перебирал варианты, прокручивая в голове схемы движений и таблицы нагрузок, и почти не замечал ничего вокруг: ни стайку первоклашек, бегущих с ранцами наперевес, ни ворону, деловито копошащуюся в мусорном баке, ни того же соседского кота, который снова разлёгся поперёк тротуара, вынуждая его перешагнуть через наглую рыжую тушу. В классе же с самого утра царило гулкое, вибрирующее оживление, и это оживление действовало ему на нервы еще больше. Как комариный писк над ухом — вроде бы и не опасно, но игнорировать бало невозможно. Первый урок — математика. Учитель, молодой мужчина с вечно расстёгнутой верхней пуговицей и привычкой грызть колпачок от маркера, объяснял новую тему — квадратные уравнения, — но его голос тонул в приглушённом гуле. Класс, казалось, вообще не интересовался дискриминантами и корнями. Все обсуждали глупый фестиваль, недавая заниматься, ни себе, ни людям. Кацуки сидел за своей партой у окна, подперев щёку рукой, и смотрел на доску, но его мысли то и дело соскальзывали. Не на фестиваль, а на тренировку, которую он запланировал на сегодняшний вечер. Нужно было увеличить количество подходов на грушу, попробовать новую комбинацию ударов. Апперкот с правой, затем разворот и боковой с левой, и, возможно, добавить в расписание ещё один час в музыкалку. Руки уже чесались. Второй урок — японский язык, прошёл не лучше. Учительница, пожилая дама с пучком седых волос на затылке и очками на цепочке, которые она то и дело поправляла, монотонно диктовала правила пунктуации, и её голос убаюкивал, как шум далёкого прибоя. Кацуки, сам того не заметив, начал клевать носом, но вовремя встряхнулся и заставил себя сосредоточиться. Он никогда не позволял себе спать на уроках. Дисциплина есть дисциплина, даже если урок скучен до зубовного скрежета. К большой перемене его терпение окончательно истончилось, как старая верёвка, которую слишком долго натягивали. Взрыв произошёл не на пустом месте, а скорее стал закономерным итогом всего, что копилось с самого утра. Учитель вышел из класса, чтобы принести дополнительные учебные материалы, и оставил учеников без присмотра минут на пять. Этого хватило, чтобы гул голосов перерос в полноценный хаос. Кто-то включил музыку на телефоне — какую-то дурацкую поп-песню с писклявым припевом. Кто-то затеял перестрелку скомканными листами бумаги, и белые шарики летали через весь класс, как из катапульты. Кто-то просто орал, обсуждая, кто что наденет на фестиваль и какой класс победит в конкурсе за лучшее оформление в этом году. Рюсей и вовсе спал ничуть не потревоженный окружением, положив голову на сложенные руки, а его тихое посапывание сливалось с шумом класса и дождя за окном. Кацуки сидел, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки, и пытался читать учебник по геройскому праву, который прихватил с собой. Строчки прыгали перед глазами, слова путались ведь из-за разговоров вокруг, он не мог сосредоточиться. Он перечитывал один и тот же абзац уже в четвёртый раз, но смысл ускользал, растворяясь в окружающем шуме. И посреди всего этого балагана к его парте подошёл Харуто, у которого уже затекли ноги сидеть на одном месте столько времени, поэтому тот решил как обычно поболтать. Подошёл он не спеша, с той особой, расслабленной походкой, которая бывает у людей, ещё не осознавших, что они идут по минному полю. Его рыжие волосы сегодня были взлохмачены больше обычного, а на губах играла ленивая усмешка человека, который только что придумал отличную, по его мнению, шутку. Он облокотился о край парты Бакуго, чуть не смахнув локтем его учебник, что у того аж глаз дёрнулся, и, наклонившись ближе, доверительным тоном произнёс: — «Слушай, Бакуго, я тут подумал… На фестивале же будет сцена, да? И президент, наверное, будет речь толкать. Может, тебе тоже выступить, да Рю? Хорош, спать!» — Харуто слегка возмутился, весело, но несильно ударив ладонью по парте второго, чтобы вовлечь в разговор и его тоже, прежде чем переключиться обратно. — «Представляешь Бакуго, как круто будет: выходишь на сцену, такой весь в белом, и прямо в микрофон: "Сирайама-сан, я следил за вами уже месяц, и я хочу сказать…"» Договорить он не успел. Кацуки вскочил с места, что Хару даже перевести на него взгляд не успел, ведь у тот уже действовал, сдерживающий себя от того чтобы вцепиться ладонями в чужую рубашку за грудки. Стул, на котором он сидел, с протестующим скрежетом отлетел назад и врезался в стену, оставив на штукатурке белую царапину. В классе мгновенно воцарилась тишина — та особенная, ватная тишина, когда кажется, что даже воздух загустел и перестал двигаться. Два десятка пар глаз уставились на них. — «Что ты сказал?» — голос Бакуго был низким и хриплым, как скрежет металла о металл. Его ладони, всё ещё лежащие на парте, начали испускать тонкие, едва заметные струйки дыма, а на кончиках пальцев заплясали крошечные золотые искры. Верный признак того, что нитроглицерин, всегда дремавший в его порах, напоминал о себе. Харуто побледнел. Усмешка сползла с его лица мгновенно, как дешёвая краска под дождём, уступив место выражению запоздалого осознания собственной ошибки, незаметив явно непозитивный и хмурый настрой друга, сегодня. Он выставил перед собой ладони, словно пытаясь отгородиться от надвигающейся угрозы и в случае чего прикрывать голову. — «Эй, эй, Бакуго, ты чего? Это же шутка была! Просто шутка! Мы же всегда так шутили, ты не возражал! Что с тобой вдруг случилось?..» Вопрос повис в воздухе. "Что с тобой?" Что с ним? Кацуки и сам не знал ответа. Он знал только, что эти шутки, которые раньше вызывали у него лишь раздражение, теперь почему-то цепляли за живое. Что каждый раз, когда Харуто или Рюсей упоминали её имя с этой дурацкой усмешкой, внутри него что-то болезненно сжималось. Что он не мог больше это слышать. Не хотел. Но говорить это вслух он, разумеется, не собирался. — «Шутка?» — переспросил Кацуки, и в его голосе послышалось что-то, от чего у Харуто волосы на затылке встали дыбом. — «Ты уже вторую неделю подряд «шутишь» на эту тему. Вторую неделю, Харуто. Сначала это было смешно. Вернее, нихуяшеньки не смешно. Но я терпел. А теперь мне кажется, что ты просто не понимаешь, когда нужно заткнуться.» Он сделал шаг вперёд, и Харуто инстинктивно отпрянул, упёршись спиной в край соседней парты за которой как раз спал Рюсей. Его глаза заметались по классу в поисках поддержки от остальных, но одноклассники, наученные горьким опытом, сидели тихо, как мыши, и старались даже не дышать. Только Рюсей, который только что проснулся от грохота и всё ещё моргал спросонья, сделал робкую попытку вмешаться, привставая со своего места. — Ребят, может, того… остынем? — пробормотал он, но осёкся, наткнувшись на взгляд Бакуго. — Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? — продолжал Кацуки, сверля Харуто глазами. — Ты вообще думаешь головой, прежде чем открывать рот? Или у тебя там пустота, как и в гнилом орешке? — Да ладно тебе, Бакуго… — Харуто попытался выдавить из себя подобие примирительной улыбки, но получилось жалкое, кривое подобие. — Я же ничего такого… Просто прикол… Че ты вспылил то на ровном месте. — «Просто прикол», — передразнил его Кацуки. — «А тебе не приходило в голову, что твои "приколы" могут кого-то достать? Что они могут быть не смешными, а просто тупыми? Что ты вообще знаешь о том, о чём болтаешь?» Он навис над Харуто, и в воздухе отчётливо запахло палёным. Это был дым от его ладоней, всё ещё сжатых в кулаки, тонкими струйками поднимавшийся к потолку. Где-то сзади испуганно охнула девушка — кажется, та самая Хина, подружка Харуто. Кто-то из парней пробормотал: «Он сейчас взорвётся…» Но Кацуки не взорвался. Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри него борются два противоречивых желания: врезать этому идиоту по лицу или просто развернуться и уйти, плюя на то что осталось еще 10 минут до конца урока. Первое было привычным, почти рефлекторным. Второе — новым, неожиданным, каким-то… чужим. — «Знаешь что,» — сказал он наконец, разжимая кулаки и выпрямляясь. Искры на ладонях погасли, оставив после себя только лёгкий запах гари и едва заметные тёмные пятна на коже. Взгляд потух и стал совсем безучастным. — «Иди-ка ты куда подальше в жопу, со своими шутками. Заебал.» Он подхватил свою сумку с пола у своего места, резко развернулся и, не глядя ни на кого, вышел из класса. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезав его от гомона голосов, которые тут же возобновились, едва опасность миновала. Харуто, всё ещё бледный, сполз на ближайший стул и выдохнул, кажется, впервые за последние две минуты. Рюсей похлопал его по плечу с видом человека, который сам чудом избежал смерти. Всё-таки они так и не смогли полностью научиться читать настроение Кацуки между строк, и понимать его натуру, и что он выкинет на этот раз, прямо как барабан в казино. В коридоре же было пусто и тихо, только издалека доносился приглушённый стук молотков с первого этажа да обрывки чьей-то фортепианной гаммы из музыкального класса. Кацуки прошёл несколько метров и остановился у окна, упиревшись лбом в холодное стекло. Стекло приятно остужало разгорячённую за этот день кожу. За окном всё так же моросил дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки, напоминающие карту несуществующей речной системы. Где-то в кроне старого клёна, мокрой и поникшей, наверное чирикал невидимый воробей. Он стоял так несколько минут, пытаясь унять бешеный стук сердца и разобраться в собственных ощущениях. Злость всё ещё бурлила внутри, как лава под земной корой, но к ней примешивалось что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Какая-то смутная, неоформленная мысль крутилась на периферии сознания, но как только он пытался ухватить её за хвост, она ускользала, оставляя после себя лишь чувство неясного беспокойства. Он сам не знал почему разозлился и почему его вообще стали цеплять такие комментарии на эту тему. Если честно он сам себя то перестал понимать в последнее время.. Парни, разумеется, выскочили в коридор следом за ним. Сначала робко, потом чуть смелее. Харуто мялся в дверях, теребя край рукава, а Рюсей, вздохнув, взял на себя роль парламентёра, шел впереди. — «Бакуго, стой. Ты куда? Может, ну её эту поднятую тему и этот урок, и просто пойдём в столовую? Там сегодня, говорят, булочки с корицей дают, свежие ещё. И молоко со скидкой.» Кацуки не обернулся на них, он предпочел бы их вообще не слышать. Поэтому он продолжал смотреть в окно, на мокрые листья, прилипшие к стеклу, на серое, низкое небо, на птицу, которая наконец выпорхнула из кроны клёна и улетела куда-то в сторону спортивной площадки. — «Отвалите,» — бросил он, но без обычной резкости. Скорее устало, чем зло. — «Мне надо ещё кое-куда зайти. Кое-что забрать. И не притесь за мной. Ясно?» — «Да ладно тебе!» — Харуто, осмелев, не выдержав сделал шаг вперёд. — «Мы же помочь успокоиться и расслабиться хотели…» Вот тут Кацуки обернулся. Медленно, как турель, наводящаяся на цель. Его алые глаза встретились с глазами Харуто, и тот осёкся на полуслове, снова втянув голову в плечи. Никаких искр, никакого дыма — только взгляд, тяжёлый и неподвижный. — «Я сказал — ясно.» Парни переглянулись, обменявшись тем самым красноречивым взглядом, который не требует слов. "Лучше не спорить". "Да понял я". "Потом поговорим". — «Ясно-ясно,» — хором выдохнули они и, пятясь, отступили обратно к дверям класса, уловив намёк. С Бакуго в таком состоянии не спорил никто — это было аксиомой, законом, не требующим доказательств, фундаментальной истиной их школьной вселенной. Кацуки развернулся и зашагал дальше, чувствуя, как напряжение медленно начинает отпускать его с каждым шагом. Он поднялся по лестнице, миновал холл с большим аквариумом, где лениво шевелили плавниками золотые рыбки, и свернул в коридор, ведущий к библиотеке. Школьная библиотека располагалась в дальнем конце второго этажа, в стороне от основных коридоров, и это делало её идеальным убежищем — своего рода островком спокойствия в бушующем море школьной суеты. Здесь редко бывало шумно, а ещё реже — многолюдно, и всегда пахло бумагой, клеем и временем. Кацуки бывал тут не часто, но каждый раз испытывал странное, почти неуютное чувство умиротворения, которое обычно ассоциировалось у него с чем-то неправильным, с чем-то, что противоречило его натуре. Тишина была не его стихией. Но сегодня, кажется, именно она была ему нужна. Дверь в библиотеку была массивной, дубовой, с потускневшей медной табличкой, на которой аккуратными, уставными иероглифами было выгравировано: «Библиотека средней школы — часы работы с 8:00 до 18:00. Просьба соблюдать тишину». Буквы были старыми, кое-где стёртыми от времени и бесчисленных прикосновений, но всё ещё хорошо читаемыми. Кацуки толкнул дверь плечом и вошёл. Внутри царил тот особый, неповторимый полумрак, который бывает только в старых библиотеках — не тёмный, а скорее приглушённый, смягчённый, как свет, проходящий через толщу воды. Высокие, до самого потолка, стеллажи из тёмного, почти чёрного от времени дерева уходили вглубь зала бесконечными рядами, образуя узкие, похожие на ущелья проходы. Каждый стеллаж был заставлен книгами: старыми и новыми, толстыми и тонкими, в кожаных переплётах с золотым тиснением и в простых бумажных обложках. Между рядами витал терпкий, многослойный запах: бумажная пыль, старый клей, древесина, едва уловимый аромат лаванды — кажется, библиотекарша раскладывала саше с сушёными цветами между полками, чтобы отпугивать моль, — и ещё что-то, что Кацуки про себя называл «запахом времени». Так пахли старые дома, антикварные лавки и чердаки, куда годами никто не заглядывал, даже его музыкалка пахла чем-то похожим. Свет лился сквозь высокие арочные окна, расположенные под самым потолком, но сегодня, в пасмурный день, он был рассеянным и мягким, как акварель, размытая водой. Лампы на читательских столах горели вполнакала, отбрасывая на деревянные столешницы тёплые жёлтые круги, и в этих кругах, если присмотреться, танцевали мельчайшие пылинки. Где-то в глубине зала тихо, почти неслышно гудел компьютер — древний, ещё с кинескопным монитором, на котором библиотекарша вела электронный каталог. Сама библиотекарша — пожилая женщина с седым пучком на затылке, в вязаной жилетке поверх строгой блузки с кружевным воротничком, — сидела за своей кафедрой у входа и спала. Её очки в тонкой золотой оправе сползли на самый кончик носа и грозили вот-вот упасть, голова склонилась на грудь, а из приоткрытого рта вырывалось тихое, размеренное посапывание, больше похожее на некое завывание ветра в оконной раме. Перед ней на стойке лежала раскрытая книга. Какой-то исторический роман в мягкой обложке, и закладка, выпавшая из страниц, одиноко белела на полу, рядом с забытой чашкой давно остывшего чая. Кацуки на цыпочках прошёл мимо неё, стараясь не скрипеть половицами. Народу в библиотеке почти не было, только пара учеников сидела за дальними столами, уткнувшись в учебники. Один из них, старшеклассник в очках с повязкой дежурного на рукаве, что-то сосредоточенно переписывал из толстой энциклопедии в тетрадь, шевеля губами и время от времени поправляя сползающие очки. Второй — девушка с короткой стрижкой, в больших наушниках, из которых едва слышно доносился ритмичный бит, которая бездумно листала какой-то глянцевый журнал с фотографиями знаменитостей на обложке, явно не имеющий никакого отношения ни к учёбе, ни к библиотечному каталогу. Кацуки прошёл в самый дальний угол библиотеки, туда, где стояли стеллажи с геройской литературой и старыми подшивками газет. Это было его место — он открыл его для себя ещё в прошлом году, когда искал материалы для проекта по истории героев и их начала. Здесь, в этом углу, его никто не трогал. И тут можно было сидеть часами, листая старые выпуски «Геройского вестника» или изучая биографии знаменитых героев прошлого, их тактики, их сильные и слабые стороны, их ошибки и победы. Но сегодня, впрочем, у него не было настроения читать. Он достал телефон, прислонился плечом к стеллажу и открыл ленту новостей. Ничего интересного. Статья о новом рейтинге героев: Всемогущий снова на первом месте, Старатель на втором — привычная, устоявшаяся картина, которая не менялась уже несколько лет. Заметка о недавнем инциденте в соседнем районе: какой-то мелкий злодей с причудой, позволяющей превращать предметы в желатин, пытался ограбить банк и был пойман за две минуты — даже не смешно. Спортивная колонка: результаты бейсбольного матча между старшими школами, счёт 5:3 в пользу команды из Осаки. Погода на завтра: дождь, дождь, дождь — кажется, октябрь решил взять реванш за сухой сентябрь. Как же он ненавидел дождь.. Он скользил пальцем по экрану, почти не вчитываясь скорее интуитивно, когда краем уха уловил звук. Где-то в глубине библиотеки, за несколькими рядами стеллажей, скрипнула дверь. Старая, рассохшаяся, с несмазанными петлями — Кацуки уже знал этот скрип. Потом послышались шаги. Двое. Одни — мягкие, почти бесшумные, с тем особым, упругим ритмом, который бывает у людей, привыкших ходить быстро и бесшумно. Другие — более тяжёлые, уверенные, с лёгким шарканьем, выдающим человека, который не особенно заботится о том, слышат его или нет. Кацуки не придал бы этому значения, мало ли кто ходит по библиотеке, если бы не отдалённо знакомый голос, прозвучавший в тишине. — «Сиройама-сан, ну подожди же. Дай хоть помогу.» Бакуго замер, не успев даже опустить телефон. Сердце, только начавшее успокаиваться после недавней вспышки, снова забилось быстрее только от одной фамилии — он почувствовал это по глухим ударам где-то в висках. Он осторожно, стараясь не издавать ни звука, выглянул из-за стеллажа, заинтересовавшись происходящим. Между книжными рядами, в нескольких метрах от него, шли двое. Вернее, шёл один, а второй семенил следом, пытаясь не отставать, и при этом умудрялся забегать то справа, то слева, как назойливый щенок, который никак не может решить, с какой стороны ему удобнее путаться под ногами у хозяина. Первой — и единственной, кого по-настоящему видел Кацуки, — была Киёми Сиройама. Сегодня, как он заметил, её волосы были собраны не в привычную косу и не в низкий хвост, а в аккуратный, тугой пучок на затылке, перехваченный простой чёрной резинкой и заколотый парой невидимок. Несколько коротких прядей, которые не доставали до пучка, выбились и спадали на лоб и виски, смягчая общую строгость причёски. Высокие скулы, острый подбородок, бледная, почти фарфоровая в тусклом библиотечном свете кожа, на которой, если присмотреться, можно было заметить россыпь едва заметных веснушек на переносице которые проявлялись только при определённом освещении. Кацуки заметил их впервые, слегка удивляясь как не замечал их раньше. Очертания её лица были все таким же резкими, угловатыми и лишёнными той мягкой округлости, что казалось для многих милой и очаровательной. Как он слышал это считалась эталоном в японских стандартах красоты, и именно это делало её такой непохожей на всех остальных. На ней была стандартная школьная форма, но на рукаве пиджака красовалась белая повязка члена ученического совета, а на груди, над карманом, была приколота маленькая золотая булавка в форме герба их школы — знак президента. В руках она несла стопку книг — тяжёлых, старых, в тёмных переплётах и судя по корешкам, имеющих отношение к истории педагогики и реформам образования периода Мэйдзи. Она двигалась быстро, как всегда, тем самым ровным, чеканным шагом, от которого половицы под ногами жалобно поскрипывали, а пучок на затылке слегка подрагивал в такт движению. Кацуки поймал себя на том, что засмотрелся на этот ритм: шаг левой, шаг правой, лёгкое колебание пучка, снова шаг левой. В этом было что-то гипнотическое. Вторым был парень. Высокий, широкоплечий, с зачёсанными назад тёмными волосами, в которых при каждом движении поблёскивал гель. Форма на нём сидела почти идеально, но с тем особым оттенком нарочитой небрежности, который выдавал в нём человека, привыкшего выглядеть хорошо, но не готового тратить на это слишком много усилий. Пиджак был расстёгнут, демонстрируя белую рубашку, которая, в свою очередь, была не заправлена в брюки, а свободно свисала поверх ремня. Галстук приспущен, узел ослаблен. Верхняя пуговица рубашки отсутствовала — то ли оторвалась в недавней потасовке, то ли была намеренно оторвана, чтобы придать образу тот самый "бунтарский" шарм, который так ценят некоторые девушки. На губах его играла лёгкая, самоуверенная улыбка — та, что бывает у людей, которые привыкли получать то, что хотят, и искренне, почти по-детски удивляются, когда им отказывают. Это был Сато Хаору. Тот самый. Бывший хулиган, бывшая гроза школы, а ныне якобы примерный ученик и добровольный помощник президента ученического совета. По крайней мере, так гласили слухи. На деле же он выглядел как человек, который сменил одну одержимость на другую и теперь не знал, что делать с тем, что объект его новой одержимости упорно не отвечал ему взаимностью. — «Сиройама-сан, ну серьёзно, дай мне эти книги, они же тяжёлые,» — он попытался выхватить стопку из её рук, но Киёми ловко, даже не взглянув на него, переложила книги на другую руку, отведя их подальше от его цепких пальцев. Движение было отточенным, почти рефлекторным, видно было, что она проделывала это уже не в первый раз. — «Я справлюсь. Спасибо,» — ответила она, не сбавляя шага. Её голос прозвучал ровно, без раздражения, но и без тени теплоты. — «Да какое там "справлюсь",» — Сато всплеснул руками, едва не заехав локтем по книжной полке. С ближайшего стеллажа, покачнувшись, слетела какая-то брошюра и шлёпнулась на пол, но он даже не заметил. — «Ты же девочка! Девочки не должны таскать тяжести. Это мужская работа.» Кацуки, наблюдавший за этой сценой из своего укрытия, скривился. Девочки не должны таскать тяжести? Кто вообще такое говорит в двадцать первом веке? Да она, судя по всему, была в разы выносливее этого напомаженного павлина. Из того что он знал о ней в своей предоставленной "базе данных" были слухи, что Сиройама играет в волейбольном клубе, причём весьма неплохо. Кто-то из парней рассказывал, что видел её на товарищеском матче, где она, стоя на подаче, отправила мяч через всю площадку с такой силой, что соперницы просто не успели среагировать. После такого таскать книги — вообще не нагрузка. — «Сато-кун,» — голос Киёми прозвучал всё так же ровно, но в нём появилась та особая, едва уловимая стальная нота, которая обычно предшествовала чему-то неприятному, намекая на то что ее это начинает раздражать, — «я уже говорила тебе: мне не нужна помощь. Я здесь по делу. Ты тоже, насколько я помню, должен быть на собрании баскетбольного клуба, а не в библиотеке.» — «Боже, да ну это собрание!» — Сато пренебрежительно махнул рукой, и этот жест был таким театральным, таким наигранно-небрежным, что Кацуки едва не фыркнул вслух, пытаясь убежать цоканье. — «Подождёт. Я лучше здесь, с тобой побуду. Ты же знаешь, я всегда рад тебе помочь.» Киёми тяжело вздохнула, но не ответила на это, лишь подошла к одному из дальних стеллажей — туда, где хранились книги по истории образования, и, присев на корточки, начала просматривать корешки на нижней полке. Её пальцы скользили по названиям легко и привычно, как пальцы пианиста по клавишам. Сато, воспользовавшись тем, что она на мгновение оказалась ниже его, резко придвинулся ближе. А затем, с той особой, отрепетированной небрежностью, которая бывает только у людей, хорошо знающих, насколько они привлекательны, и не стесняющихся этим пользоваться, закинул руку на стеллаж — прямо над её опущенной головой. Классический кабадон. Кацуки не знал этого термина в подробностях. Он вообще не разбирался в романтических штучках, которыми были напичканы сёдзё-манги и дорамы, так любимые девчонками из его класса и его матерью. Но он точно знал, что ему сейчас дико, до скрежета зубовного хочется выйти из-за стеллажа и заехать этому самодовольному типу по лицу, плюя на то что тот старше. Просто за то, как он на неё смотрит. За то, как он нависает над ней, зажав её между собой и книжной полкой. За то, что он вообще позволяет себе стоять так близко, вторгаться в её личное пространство без приглашения, будто имеет на это какое-то право. Но он сдержался, понимая что это глупо, внутренне смутившись осознав эту мысль. Заступиться за девку которая ему никто, кринж какой. Наоборот это все потому что ему вдруг стало интересно, что будет дальше, вот и все. — «Брось, Киёми…» — голос Сато прозвучал ниже, интимнее, с теми вкрадчивыми бархатными нотками, которые обычно приберегают для особых случаев. Он наклонился ещё ближе, почти касаясь губами её волос, собранных в пучок. — «Ты меня уже несколько месяцев игнорируешь. Давай уже выберемся куда-нибудь или сходим куда-то, м? Мне также безумно нужна твоя помощь. Ты же такая умная, могла бы помочь другу, нет? Мне всё никак не даётся "углублённая биология", а ты бы неплохо могла бы мне помочь.. Могли бы позаниматься друг с другом, часик-другой.. У меня или, если хочешь, у тебя? ..Ну же, подтяни меня.» В библиотеке повисла тишина. Такая глубокая и абсолютная, что было слышно, как за окном шелестит дождь, как посапывает библиотекарша у входа, как на соседнем стеллаже тихо, едва слышно осыпается бумажная пыль с корешка какой-то совсем уж древней энциклопедии. Кацуки задержал дыхание. До него не сразу дошёл смысл сказанного — потребовалась пара секунд, чтобы юный мозг обработал интонацию, контекст, это «часик-другой, у меня или у тебя», это «углублённая биология», произнесённое с таким грязным подтекстом, что даже у него, человека, обычно глухого к подобным намёкам, внутри всё перевернулось от омерзения. Углублённая биология. Он серьёзно сейчас? Это вот так, в открытую? Без стеснения, без уважения, будто она — какая-то легкодоступная шваль, которая должна растаять от одного его внимания? Будто все девушки только и мечтают о том, чтобы их позвали «позаниматься биологией»? Будто она, Киёми Сиройама, президент ученического совета, человек с железной выдержкой и очевидным умом, могла клюнуть на такой дешёвый, пошлый, высосанный из пальца подкат? Что за дикость. Кацуки скривился, чувствуя, как к горлу подступает отвращение. «Вот же придурочный..», — пронеслось у него в голове, и он даже не заметил, как его губы беззвучно зашевелились, передразнивая Сато с утрированной, издевательской интонацией: — «Углублённая биология, помоги мне, я такой тупой, а ты такая умная». Ну и мразь же ты, Сато. Реально думаешь, что если когда-то был крутым хулиганом, то теперь любая девушка — твоя? Что все они без ума от плохих парней и только и ждут, когда ты соизволишь обратить на них своё драгоценное внимание? Серьёзно? Он перевёл взгляд на Киёми и вдруг почувствовал странный, почти азартный трепет. «Киёми, пожалуйста, только не разочаруй меня», — мелькнула мысль, быстрая и неожиданная, как вспышка молнии. Он сам не знал, почему это было так важно. Почему ему было не всё равно, как она ответит, будто от этого что-то зависело. Но он всеже ждал. А Киёми молчала. Она продолжала стоять на корточках, всё так же глядя на книжную полку, и со стороны могло показаться, что она просто не услышала вопроса. Или решила его проигнорировать, как игнорировала всё, что не имело отношения к её непосредственным обязанностям. Но потом она медленно, очень медленно подняла голову. Её рука, державшая одну из книг — старый, потрёпанный том в коричневом переплёте с выцветшим названием, — замерла на полпути к стопке. Она выпрямилась во весь свой немалый рост, и Сато, не ожидавший этого, был вынужден убрать руку со стеллажа и слегка отшатнуться, чтобы не столкнуться с ней лбом. И тогда она кажется впервые по его мнению улыбнулась. Но это была не та улыбка, которую Кацуки ожидал или же хотел подсознательно хотел, в целом ее увидеть. Не вежливая, не смущённая, не холодная. Это была улыбка, от которой у него — стороннего наблюдателя, стоящего в нескольких метрах за книжным стеллажом, как преступник, — по спине пробежал холодок и зашевелились волосы на затылке. Губы Киёми растянулись ровно настолько, насколько требовалось, чтобы этот жест можно было классифицировать как улыбку, но в нём все также не было ни тепла, ни радости, ни даже простого человеческого участия. Это было чисто механическое сокращение лицевых мышц. Маска, надетая ровно на одно мгновение, и за ней, в глубине её голубых, почти блеклых глаз, скрывалось что-то совсем другое. Что-то, что заставило Сато инстинктивно отступить ещё на шаг, а его самоуверенная улыбка дрогнула и сползла с лица, как снег с крыши. Он явно вспомнил что-то. Что-то, что случилось между ними раньше. Что-то, что и сделало его "шёлковым", о чём судачила вся школа, но чего никто не знал наверняка. — «..С какого такого момента.. мы перешли на имена, а?» — её голос прозвучал тихо, почти лениво, с той особой, обманчивой мягкостью, которая бывает у хищников перед броском. Каждое слово было острым, как лезвие бритвы, и падало в тишину библиотеки с отчётливостью капель, падающих в воду. Она поправила стопку книг в руках и выпрямилась ещё больше, вновь глядя на Сато сверху вниз — в прямом и переносном смысле. — «И знаешь, у меня нет намерений ходить куда-то. А особенно с тобой. Или ты забыл, кем являешься и кем навсегда останешься в моих глазах?» Сато открыл рот, но не произнёс ни звука. Его лицо, ещё минуту назад такое самоуверенное и расслабленное, теперь выражало растерянность, смешанную с нарастающей тревогой. Той самой, что заставляет людей оглядываться в поисках выхода. — «Если тебе просто нужна какая-нибудь тёлка, то поброди по округе и обязательно её найдёшь,» — продолжала Киёми всё тем же ровным, безжалостным тоном, и в её голосе не было ни гнева, ни возмущения, ни даже оскорблённой сути. Только констатация факта. Холодная, клиническая, почти научная. — «Потому что твои дешёвые подкаты с намёком на интим отвратительны, и я никогда не опущу себя до такого уровня. Мне это неинтересно.» «О-о-о-о, блять, вот это было неожиданно,» — мысленно присвистнул Кацуки, и в его груди разлилось странное, теплое чувство — смесь злорадства, восхищения и чего-то ещё, чего он не мог определить. Он бы, конечно, на её месте ещё добавил коленом под яйца для полного воспитательного эффекта, но и так сойдёт. «Ну что, мудила? Пососал? Нехер лезть куда не просят, придурок.» Она резко сделала шаг вперёд. Сато сделал шаг назад. Теперь не он зажимал её в углу, а она наступала на него, медленно и неотвратимо, как оползень, гроза или ураган которые невозможно остановить. — «И чтобы на будущее ты знал..» — её голос стал чуть громче, но не менее ровным, пока она продолжала немигающе смотреть на него без всякого выражения, — «меня не привлекают парни с криминальным прошлым и повадками гопника с эго до Китая. Это жалко. Все люди, которые кого-то, когда-то унижали, жалкие. Не забывай, что у меня всё ещё остался компромат на тебя, и если ты думал, что таким способом влезешь в мое доверие, то ты чертовски меня недооцениваешь.» Она аккуратно, почти невесомым движением, вынула из кармана пиджака небольшой телефон. Это была старенькуя раскладушка, явно не новая, с потёртыми кнопками и трещиной на уголке экрана, через которую, если присмотреться, проглядывала бледно-зелёная плата. Киеми приподняла его на уровень чужих глаз, при этом держа двумя пальцами, как вещественное доказательство в суде, как улику, способную перевернуть весь ход дела. Сато же побледнел ещё больше, если это вообще было возможно ведь теперь его кожа приобрела оттенок белила. — Если я ещё раз увижу, что ты пытаешься выкинуть что-то подобное, я не смолчу. Всё полетит в сеть. Все твои старые подвиги, все записи и все скриншоты. Ты меня понял? Сато судорожно кивнул. Что его кадык аж дёрнулся, когда он сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну. Киёми опустила телефон и, не глядя, сунула его обратно в карман своего широкого пиджака — туда, откуда достала. Её взгляд скользнул в сторону, будто ей было совершенно всё равно, стоит перед ней Сато или пустое место. На мгновение она стала похожа на человека, который только что выбросил мусор в урну и тут же забыл об этом. — «И ещё кое-что,» — добавила она, слегка заведя рукав чтобы проверить время на все тех же небольших тоненьких часах, попеременно заправив выбившуюся прядь волос за ухо, даже несмотря на него. — «Перестань пытаться таскать мои вещи, мою сумку и караулить у дома. Больно смотреть. С этим я могу справиться и сама. А если у тебя что-то не получается в учёбе, Хаору, найми себе репетитора. Средства, я уверена, у твоей семьи найдутся.» Она развернулась явно потеряв интерес к тому, чтобы взять сегодня ещё какую-либо книгу, оставив те что были взяты до этого на месте. И не прибавляя больше ни слова, направилась к выходу из библиотеки. Её шаги — чёткие, размеренные и чеканные — эхом разносились по пустому залу. Пучок на затылке слегка подрагивал в такт движению. Дверь за ней закрылась с мягким, почти деликатным щелчком, будто даже дверь боялась хлопнуть слишком громко. Сато остался стоять между стеллажами один на один. Он сжимал и разжимал кулаки, и на его лице медленно проступало выражение злости и унижения. Той самой глухой, бессильной злости, которая когда-то, вероятно, делала его опасным, но сейчас он ничего не мог сделать. Совсем ничего. Потому что она держала его на коротком по мнению Кацуки поводке, и он это знал. Он стоял так ещё с минуту, глядя на закрытую дверь, а потом, резко выдохнув, ударил кулаком по ближайшему стеллажу. Книги на верхней полке жалобно звякнули корешками, но устояли на своих местах. Сато видимо уже пожалев об этом, потряс ушибленной рукой и выругался сквозь зубы. После чего сунув руки в карманы, быстрым шагом вышел из библиотеки, даже не взглянув на спящую в углу библиотекаршу или даже тех кто мог быть рядом. Кацуки всё ещё стоял за своим стеллажом, вцепившись пальцами в одну из полок, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — глухо, тяжело, размеренно, как барабанная дробь перед битвой. Он только что услышал то, чего не должен был услышать и увидел то, чего не должен был видеть. И теперь в его голове царил полный, абсолютный хаос. Значит, Сато изменился не потому, что она на него как-то повлияла своей "добротой" или "силой духа", как судачили в школе. Вовсе нет. Она и правда просто прижала его к стенке. Собрала компромат, какой пока неизвестно, но было любопытно, что та все же могла на него собрать и как. После чего загнала в угол и держала там, как дрессированного пса не давая тому творить что вздумается. А он в свою очередь боялся её до дрожи, до побелевших костяшек, до судорожных, униженных кивков. Боялся не как старшеклассницу, не как президента ученического совета, а как человека, который знает о нём нечто такое, что может разрушить его жизнь в один момент. Это было… неожиданно и странно впечатляюще. Кацуки прислонился спиной к стеллажу и закрыл глаза, чувствуя, как прохладное дерево упирается ему в лопатки. Перед его внутренним взором всё ещё стояла она. Её холодная, фальшивая улыбка, больше похожая на оскал, её ледяной голос, в котором не было ни капли сомнения и её стойкий неподогнутый нрав. Она говорила с Сато так, как говорят с провинившимся щенком — не жестоко, но и без тени снисхождения. Жёстко и безжалостно, но при этом, если вдуматься, то справедливо, ведь тот столько всякой херни творил.. Он раздумывал над этим казалось бы еще несколько минут, полностью погружаясь с головой в эту загадку требующую решения, пока, тема не переключилась на совершенно другое. «Все люди, которые кого-то унижали, жалкие». Эта фраза вдруг резко промелькнула в его голове и застряла в ней, как заноза, которую невозможно бало вытащить. Бакуго прокрутил её в мыслях раз, другой, третий. Но она звучала снова и снова, как заевшая пластинка или навязчивый мотив, от которого невозможно избавиться. Она сказала это с такой уверенностью, с такой непоколебимой, гранитной убеждённостью, что было ясно. Это не ее пустые слова, брошенные в пылу раздражения, за откровенные пошлые намёки другого. Наоборот это принцип, возможно то, во что она верила по-настоящему. То чего он не понимал и та мораль, истории происхождения которой, он также не знал. И тут до него начало доходить — медленно, как вода просачивается сквозь пальцы. Она ведь говорила не только о Сато. Она говорила вообще. Обо всех вокруг. О любом, кто когда-либо унижал другого человека. О любом, кто считал себя выше других просто потому, что он сильнее, или популярнее, или богаче, или… или потому, что у него есть причуда, а у кого-то нет.. Кацуки медленно открыл глаза и уставился в потолок. Он был высокий, сводчатый, с тёмными деревянными балками, на которых осела многолетняя пыль. И его мысли, обычно такие чёткие и прямолинейные, сейчас путались, начиная наслаиваться друг на друга, как старые фотографии в альбоме. Он думал о себе. О том, как он обращался с Деку все эти годы. О том, как он унижал его — не потому, что тот ему что-то сделал, и не потому, что тот был его врагом. Просто потому, что тот был слабее. Просто потому, что он был без причуды. Просто потому, что он осмеливался мечтать о том же, о чём мечтал сам Кацуки, и это казалось ему оскорбительным. Он вспомнил, как в начальной школе, когда они ещё были детьми, Деку улыбался ему — искренне, открыто, с тем самым восхищением, которое Кацуки принимал как должное. Вспомнил, как они вместе смотрели видео с Всемогущим, сидя на полу в гостиной у Мидории, и как Деку бормотал себе под нос свои бесконечные аналитические заметки, а Кацуки слушал их вполуха, но всё равно запоминал — потому что они были дельными, чёрт возьми, они всегда были дельными. Вспомнил, как в какой-то момент что-то изменилось, не в Деку, а в нём самом, и это восхищение стало его раздражать, а улыбка вызывать желание стереть её с лица. Почему? Он не мог ответить на этот вопрос. Может быть, потому, что Деку, сам того не зная, напоминал ему о чём-то, чего он не хотел признавать. О чём-то, что было неудобным и неправильным. Был ли он, Кацуки Бакуго, жалким..? Эта мысль обожгла его, как удар током, как вспышка собственной причуды, направленной внутрь, он явно не должен был об этом думать. Он встряхнул головой, отгоняя её, как отгоняют назойливую муху. Нет. Нет, это другое! Деку сам виноват: он лез, куда не просили, он не знал своего места, он вечно путался под ногами со своим дурацким блокнотом и своими дурацкими мечтами. Он… Он не знал, что думать дальше. Внутренний голос, тихий и противный, нашёптывал ему откуда-то из глубин сознания: «А что, если она права? Что, если все, кто унижает других, — просто жалкие трусы, которые самоутверждаются за чужой счёт? Что, если ты один из них? Что, если все эти годы ты просто пытался доказать самому себе, что ты сильнее, унижая того, кто не мог дать сдачи?..» Кацуки резко закрыл глаза, жмурясь и несколько секунд стоял так, стараясь дышать глубже, при этом слушая, как шумит дождь за окном. Прежде чем все пришло в норму, а дыхание успокоилось вместе с подступающим неясным комом в горле. Он открыл их с совершенно другим блеском в глазах, вновь отбросив свою внутреннюю какую-либо эмпатию, которая была где-то внутри и время от времени смела выглядывать наружу. «Все люди, которые кого-то унижали, жалкие». ..Ну и что? Какое ему дело до того, что думает какая-то старшеклассница? Она вообще никто для него. Просто объект любопытства. Просто интересный экземпляр для изучения. Сильный человек, с которым, возможно, когда-нибудь можно будет посоревноваться. И только. Ничего больше. Он ведь не как Сато. Он не унижает людей просто так, ради удовольствия. Деку — это другое. Деку сам виноват: вечно лезет куда не просят, смотрит своими огромными глазами, полными слёз, и бормочет что-то про геройство, хотя у самого даже нет причуды. Это не унижение. Это… постановка на место. Естественный отбор. Сильный доминирует над слабым и так было всегда, так будет всегда. И если Деку не способен дать отпор, то это его проблема, а не Кацуки. Да, именно так. Он отлепился от стеллажа и, всё ещё пребывая в каком-то странном, взбудораженном состоянии, направился к выходу. Проходя мимо кафедры, он на мгновение остановился. Библиотекарша всё ещё спала, уронив голову на грудь, и её очки съехали на самый кончик носа. Кацуки посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на дверь, за которой только что скрылась Киёми. Потом — на свои руки. Он вновь вспомнил, как она сказала: «Все люди, которые кого-то унижали, жалкие». Вспомнил, как спокойно и уверенно это прозвучало. Вспомнил, как она даже не повысила голоса, но поставила Сато на место одним своим взглядом. Без причуды, угроз и демонстрации силы. Просто словами. Просто правдой. И что-то в этом было… впечатляющее. Он не мог отрицать. Но это ничего не меняло. Он всё ещё был Кацуки Бакуго. Будущий Герой Номер Один. Человек, который ни перед кем не преклоняется и ни под кого не подстраивается. И мнение какой-то там девчонки, пусть даже президента, пусть даже сильной и уверенной, не заставит его измениться. Он не обязан переосмысливать свою жизнь только потому, что она ловко отшила какого-то придурка. Это её дело. Её принципы. Её правда. А у него — своя. «Плевать», — подумал он, толкая дверь библиотеки и выходя в коридор. — «Плевать, что она там говорит. Я не Сато. Я не какой-то жалкий хулиган, который самоутверждается за чужой счёт. Я просто иду к своей цели. И всё, что я делаю, я делаю для того, чтобы стать сильнее. А Деку… Деку просто мешается под ногами. Это другое». Он повторял это про себя снова и снова, шагая по коридору и не замечая ни плакатов на стенах, ни учеников, пробегающих мимо с коробками для фестиваля, ни учителя труда, который орал на кого-то за то, что сцену опять поставили не по уровню. В его голове всё ещё звучал её голос — ровный, твёрдый, с лёгким акцентом, — и это раздражало. Раздражало, что он не мог просто выбросить её слова из головы. Раздражало, что они засели там, как семена, брошенные в почву, и теперь прорастали, пуская корни всё глубже. Но он не собирался их поливать, ведь ему все равно. Он свернул в лестничный пролёт и начал спускаться на первый этаж, перепрыгивая через ступеньку. Пора было возвращаться в класс. Пора было возвращаться к своей обычной жизни. К жизни, в которой не было места для сомнений, рефлексий и дурацких мыслей о том, что сказала какая-то девчонка. Она ничего для него не значит. Её мнение ничего для него не значит. Он сам решает, кем быть и что делать. И точка. С этой мыслью, удобной и привычной, как старый разношенный кроссовок, Кацуки Бакуго открыл дверь в класс и, не глядя ни на кого, прошёл на своё место. Новый урок ещё не начался и уже была перемена. Харуто и Рюсей сидели на своих местах с виноватыми лицами, явно собираясь извиниться, но он не стал их слушать. Он демонстративно достал учебник, открыл его на нужной странице и уставился в текст, всем своим видом показывая, что не расположен к разговорам. За окном всё так же моросил мелкий дождь. В классе пахло мелом и мокрой одеждой. И где-то на задворках сознания, тихо, почти неслышно, продолжала пульсировать одна-единственная фраза: «Все люди, которые кого-то унижали, жалкие». Но Кацуки проигнорировал её. Он был в этом мастером.