Якорь

Сирена взвыла в пятом часу утра — но не так, как раньше. Прежние выбросы начинались с низкого, нарастающего гула, который давал время проснуться, одеться, дойти до аппаратной. Сегодня сирена с первой же секунды зашлась в истерике — вой на грани срыва, захлёбывающийся, почти визгливый. Элиот распахнул глаза и понял, что не слышит сирену — он слышит аномалию. Она рванула не как пчелиный рой и не как далёкий колокол — она ударила как молот по наковальне, и этот удар прошёл сквозь него, сквозь койку, сквозь бетонный пол, заставив задрожать всё тело. Зубы свело. В ушах зазвенело так, что на секунду пропал слух. Воздух стал плотным, густым, как вода. Он скатился с кровати, даже не пытаясь нашарить сапоги. Босиком, в одной форменной рубашке, рванул дверь на себя и побежал. Коридор плыл. Аварийные лампы мигали красным, но их свет казался тусклым, размытым, словно под толщей мутной воды. Кто-то кричал. Где-то хлопнула дверь. Элиот нёсся к аппаратной, потому что знал — Виктор будет там. Протокол. Сначала датчики, потом выход. Протокол, чёрт бы его побрал, протокол… Он влетел в купол и увидел Виктора: тот уже стоял у стойки с ремнями, лицо бледное, движения точные, но в глазах — то, чего Элиот не видел раньше. Страх. Настоящий, голый, едва прикрытый профессиональной собранностью. — Садись, — сказал Виктор, разматывая ремни. — Быстро. Показатели зашкаливают, такого выброса не было за всё время, что я здесь… — Нет времени. Виктор замер. Элиот уже схватил со стойки переносную гарнитуру — тонкий обруч с микрофоном и наушником, — нацепил на голову, даже не поправляя волосы. Схватил залатанную рабочую куртку с крючка, накинул на плечи, не застёгивая. — Ты не выйдешь туда без датчиков. — Уже вышел, — бросил Элиот через плечо, направляясь к двери. — Я буду на связи. Следи по общим приборам. И, Виктор… — Что? — Сиди в аппаратной. Не высовывайся. Обещай мне. — Элиот! Но он уже выскочил наружу, и дверь захлопнулась за ним с металлическим лязгом. Рассвет ещё не наступил. Небо над аномальной зоной было не серым и не чёрным — оно было неправильным. Такого цвета не существовало в природе: смесь багрового, болотного и ртутно-серебристого, перетекающая сама в себя, как масляное пятно на воде. Воздух дрожал и гудел. Трава между бараками полегла вся, до последней травинки, будто прибитая невидимым прессом. От чёрных деревьев на горизонте тянулись тени — только тени эти шли не от солнца, потому что солнца не было, а от самого фона, искажающего геометрию пространства. Элиот бежал к границе. Босиком по ледяной земле, чувствуя, как каждый камешек впивается в ступни — но эта боль была почти приятной, она возвращала в тело, не давала раствориться в гуле аномалии, которая тянула его к себе, как океанская воронка тянет щепку. Он перемахнул через столбик с красным кругом, даже не заметив, и остановился только когда понял: дальше идти нельзя. Фон здесь был уже такой плотности, что кожа начала зудеть — не изнутри, а снаружи, словно тысячи иголок вонзались в каждую пору. — Виктор, — сказал он в микрофон, тяжело дыша. — Слышишь меня? — Слышу. — Голос в наушнике был напряжённым, но ровным. — Фон по периметру — шестьдесят два и растёт. В центре зоны — больше ста. Элиот, это… — Знаю. Работаю. Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. И начал. То, что он делал раньше, было похоже на уборку пыли мягкой тряпкой. Теперь же на него нёсся поток ледяной, обжигающей, неестественно плотной энергии, и он не впитывал его — он становился плотиной. Каждая клетка тела кричала. Нервные окончания, которые всегда были его инструментом, теперь обратились против него: они передавали в мозг сигналы, которых не должно было существовать. Цвета, которых нет. Звуки, у которых нет источника. Запахи — металл, озон, гниющая листва, что-то сладкое и тошнотворное, как разлагающиеся цветы. Он стоял и держал. — Шестьдесят, — раздался голос Виктора в наушнике. — Пятьдесят восемь. Ты снижаешь. Пятьдесят пять. Элиот, как самочувствие? — В норме, — выдавил он сквозь зубы. — Ещё капельку, и придёт в норму. — Ты врёшь. — Конечно, вру. Но ты всё равно сиди там. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы — всё смешалось в вязкий сироп. Небо над головой продолжало переливаться ядовитыми оттенками. Земля под ногами нагрелась, хотя солнце так и не взошло. Элиот чувствовал, как по вискам стекает пот, как дрожат колени, как судорога зарождается где-то в глубине позвоночника — пока ещё далёкая, но уже неизбежная, как гроза на горизонте. — Сорок два, — голос Виктора. — Ты держишь. Сорок. Тридцать восемь. Ещё немного. В какой-то момент он услышал в наушнике посторонний звук: шаги, стук в дверь, приглушённый голос Карсена. Сержант говорил что-то про головную боль — «…как будто обруч сжимается…» — и Элиот понял: фон пробивается даже сквозь его защиту. Даже обычные люди чувствуют. Значит, он пропускает. Значит, он недостаточно хорош. Он стиснул зубы и потянул на себя ещё. Ещё. Ещё. — Тридцать, — сказал Виктор. — Двадцать пять. Элиот, ты снижаешь. Ты справляешься. Справлялся он или просто горел — Элиот уже не различал. Тело стало чужим, непослушным. Пальцы онемели, потом их начало покалывать, потом они задрожали мелкой, противной дрожью. Дрожь поползла выше — запястья, локти, плечи. Он пытался удержать контроль, но контроль утекал, как вода сквозь пальцы. — Двадцать, — голос Виктора был глуше, чем раньше, или это слух начал отказывать? — Девятнадцать. Восемнадцать. Пятнадцать. Элиот, фон стабилизируется. Ты сделал это. Небо над головой медленно, нехотя начало сереть. Ядовитые переливы поблёкли, расползлись, уступили место обычным облакам. Гул в ушах стихал, но тишина, пришедшая ему на смену, была нехорошей — ватной, мёртвой. — Элиот? — позвал Виктор. — Подтверди. Слышишь меня? Элиот! Он хотел ответить — и не смог. Рот открылся, но звук застрял где-то в горле. Ноги подогнулись, и он рухнул в траву, даже не почувствовав удара. Сознание не погасло — оно сузилось до маленькой точки, окружённой со всех сторон болью. Элиот лежал на спине, глядя в серое небо, и тело его тряслось в судорогах. Не в той мелкой дрожи, что была раньше, — теперь это были настоящие конвульсии, волнами прокатывающиеся от плеч до колен, заставляющие мышцы сокращаться до хруста, до скрежета в суставах. Он не мог пошевелить рукой. Не мог повернуть голову. Мог только лежать и смотреть, как облака плывут в вышине — равнодушные, спокойные, не имеющие к нему никакого отношения. Где-то в стороне хлопнула дверь. Быстрые шаги — бег. Потом торопливый, сбивающийся голос: — Элиот! Элиот, я здесь. Слышишь? Я здесь. Виктор упал на колени рядом с ним, приподнял его голову, подсунув ладонь под затылок. Лицо у него было белое как мел, очки съехали набок, на скуле — царапина, должно быть, задел что-то по дороге, — но он был здесь, он прибежал, он держал его, и это было единственное, что сейчас имело значение. Элиот посмотрел на него снизу вверх. Судорога скрутила плечо, заставив дёрнуться, но он — каким-то чудом, какой-то невероятной упрямой силой, которая жила в нём отдельно от тела, — заставил губы раздвинуться в улыбке. — Ну… и чего ты прибежал? — вытолкнул он сквозь стиснутые зубы, между двумя спазмами. — Даже полежать… не даёшь… изверг. Я, может… просто отдохнуть… решил. — Замолчи, — сказал Виктор, но голос его сорвался, и «замолчи» прозвучало как «пожалуйста, не умирай». — Не дождёшься. — Элиот снова дёрнулся — на этот раз судорога прошла через спину, выгнув его дугой, — и зашипел сквозь зубы, но улыбку удержал. — Слабо… меня заткнуть. Виктор уже не слушал. Его свободная рука метнулась к набедренной сумке, пальцы ловко, на автомате, расстегнули клапан и нашарили внутри ампулу с препаратом — противосудорожное, сильное, быстродействующее, то самое, которое он всегда держал под рукой именно для таких случаев. Элиот увидел. Улыбка исчезла. — Только посмей, — сказал он. Голос был слабым, но тон — железным. — Я сломаю тебе нос. — Элиот… — Я сказал. Убери. — Это противосудорожное. Оно не глушит чувствительность, оно просто снимает спазм. Это не то лекарство, от которого ты отказывался. Это другое. — Ты серьёзно сейчас? — Элиот попытался приподняться на локте, но тело не слушалось, и он рухнул обратно, ударившись затылком о ладонь Виктора. — Ты… серьёзно думаешь, что я… поверю? Что ты… подменил препараты? — Я не подменил. Это правда другое средство. Клянусь. Элиот смотрел на него снизу вверх. В глазах — боль, муть от перегрузки, но и прежнее упрямство. Виктор смотрел в ответ, и в его лице Элиот прочитал то, что редко видел: не профессиональную маску, не спокойную уверенность, а голую, беспомощную мольбу. Виктор убрал ампулу обратно в сумку. Медленно, осознанно. Застегнул клапан. Элиот выдохнул и закрыл глаза. Дрожь всё ещё сотрясала его — не так сильно, как минуту назад, но волны продолжали накатывать, скручивая мышцы в жгуты, выбивая воздух из лёгких. — Расскажи что-нибудь, — попросил он глухо. — Что? — Что-нибудь. Не важно. Отвлеки. Виктор замер. Потом, неловко, осторожно, переложил его голову себе на колено — так, чтобы было удобнее обоим. Его пальцы лежали на плече Элиота, чувствуя, как под тканью куртки ходят ходуном мышцы. — Я не умею рассказывать, — сказал он. — А ты попробуй. Как я. Только… хуже. Виктор помолчал. Потом начал — неуверенно, запинаясь: — Есть один сериал. Про врачей в портовом городе. Я смотрел его… давно, ещё в академии. Там в первой серии главный герой — молодой хирург — приезжает в больницу и сразу попадает на сложную операцию. И он… он роняет скальпель. Прямо в разрез. Все в шоке, медсестра кричит, а он говорит: «Я не уронил, я проверил стерильность поля». И ему верят. Потому что он говорит это с таким лицом… как у тебя обычно. Элиот фыркнул. И тут же застонал — судорога скрутила живот. — Продолжай, — прохрипел он. — Потом выясняется, что он вообще не хирург. То есть он учился, но не закончил. Он подделал документы, чтобы устроиться в больницу, потому что ему нужны были деньги на лечение сестры. И весь первый сезон он пытается не выдать себя, а параллельно учится по ночам — по настоящим учебникам, не поддельным. И к финалу он действительно становится лучшим хирургом в городе. Потому что он не сдался. Даже когда всё было против него. Элиот слушал. Судороги постепенно становились реже — уже не каждые несколько секунд, а раз в полминуты, раз в минуту. Дыхание выравнивалось, хотя всё ещё было хриплым, с присвистом. — Это хорошая история, — сказал он тихо. — Я не очень хорошо её передал. — Нет. Хорошая. Просто… — он поморщился, пережидая очередную волну, — до моей манеры рассказа тебе очень далеко. — Это правда. — Но ты… старался. Я ценю. Судороги уходили. Тело, наконец, начало расслабляться — не полностью, но мышцы уже не сокращались в спазмах, а лишь изредка вздрагивали, как у засыпающего зверя. Элиот лежал, привалившись головой к колену Виктора, и смотрел в небо. Облака плыли. Серые, обычные. Никаких ядовитых переливов. Мир возвращался на место. — Виктор, — позвал он чуть слышно. — Я здесь. — Я устал. — Я знаю. — Можно я… тут. Немного. — Можно. Спи. Элиот прикрыл глаза. Ресницы дрогнули раз, другой, а потом замерли. Дыхание стало глубже, ровнее. Он провалился в зыбкую, неглубокую дрёму — не сон даже, а то пограничное состояние, когда тело отключается, чтобы восстановиться, а сознание ещё теплится где-то под поверхностью, как огонёк под слоем пепла. Виктор не двигался. Он сидел на холодной земле, на границе аномальной зоны, спиной к мёртвым деревьям, и держал на коленях спящего абсорбента, который только что в одиночку сдержал выброс, способный убить всех на станции. Светало. Серый рассвет пробивался сквозь облака, окрашивая мокрую траву в серебро. Где-то за спиной, на станции, затихала сирена. Он поправил воротник куртки Элиота, чтобы прикрыть шею от утреннего холода. Проверил пульс — слабый, но ровный. Убрал прядь волос с его лба. И остался сидеть, не решаясь пошевелиться, чтобы не разбудить. — Ты невозможный человек, — сказал он едва слышно, ни к кому не обращаясь. — Ты абсолютно невозможный человек. Элиот не ответил. Он спал. Улыбка, едва заметная, всё ещё держалась в уголках его губ.