Слава

      Через свисающую руку тянулся выход.       Осторожно, чтобы не содрать со своего присутствия тишину, звенящую у меня в ушах, я вытащил наружу еще и ногу.       Вода мне поможет.       Я приклеен к грязной, рыхлой простыне.       Я сел и лег заново, утянутый, покрытый потом, как болотной тиной. Блокнул вибрацию на телефоне, пропустив один из череды важных звонков. Мне звонят снова и снова.       Нужно ответить. Нужно сходить в туалет.       Влажные, пропитанные запахами стены квартиры сдавливали мои виски. Чтобы сесть и быстро найти нужный документ на полу, требуется пара секунд. Чтобы ответить на четвертый звонок, нужно посчитать еще до десяти.              Вчера он ощупывал мои зубы. В этом не было ничего такого. Он просто просунул пальцы в мой рот, я облизал их, и он нажал на мою челюсть. Зачем-то скрупулезно, как стоматолог, проверил мои дальние зубы, потрогал их, нажал. Мне вдруг показалось, что я снова хожу с брекетами и что он вырвет их из челюсти через пару секунд.       Я дернулся, и он придержал меня за затылок. Он спросил, сколько стоят мои зубы, и я не слишком понял, что он имеет в виду.       Я ничего не ответил, и он уточнил:       — Не знаешь?       Я все еще не понимал.       — Не знаю.       Он рассмеялся глубоко, ядовито, я улыбнулся тоже, и его хватка на моей шее ослабла, стала практически ласковой. Я с наслаждением зажмурился и повернул голову, чтобы оставить на его ладони короткий поцелуй. Он в ответ помассировал мою голову.       — Тебе нравится? — спросил он. Моя голова была забита ватой.       Мне было безумно приятно от того, как он нежен со мной.       — Да.       Его губы оставили несколько невесомых поцелуев на моей шее. Воздух вырвался из моей груди, я быстро, нервно облизал сухие губы.       Я был словно подменен в собственном теле. Мне было странно, стыдно, тошно.       — Пиздабол, блять, — два часа до этого говорил он. — Что еще ты от меня скрываешь?       Два часа назад он разбил мне губу, два часа назад я вымаливал у него прощение за то, что переписывался с одногруппником, к которому он меня ревновал.       Я не хотел просить прощения, я не чувствовал себя виноватым. Я ощущал, что это несправедливо, неправильно. Но мой рот открывался, мой язык говорил, и ложь о сожалении срывалась с него, как сладкий, сочный сок.       И теперь я отзывался на одно ласковое прикосновение к голове, на несколько аккуратных поцелуев в шею. Я весь был вывернутым, испачканным, подведенным к острому краю. Он погладил мое плечо и провел по коже языком. Мое лицо горело, поясница неосознанно выгнулась, тело преследовало его влажные прикосновения. Между ног стало горячо, пальцы поджались.       — Ты ненасытный, — сказал он с усмешкой, и мне захотелось разрыдаться от ощущения собственного возбуждения. Я был уставшим, измотанным, я ужасно хотел спать, но почему-то все во мне отреагировало на считанные поцелуи. Что со мной было не так? Что не так?       Я быстро смаргивал слезы и лениво посасывал его пальцы, пока он расстегивал джинсы. Я был грязным после прошлого, еще вчерашнего раза, после которого так и не сходил в душ, мокрым от жаркого, пронизывающего возбуждения, липким от пота. Он почему-то любил в рандомный момент пихать пальцы в мой рот, может, он просто не хотел, чтобы я разговаривал.       Я не знал, что со мной было не так.       Перед тем, как он уехал на следующее утро, мы вместе сходили в душ. Я понимал, для чего он это делал, но все равно был благодарен — без него, в одиночестве, добираться до ванной было мне тяжело.              Я потянул одеяло, и половина моего тела грузно повисла. Конец кровати упирался мне в желудок.       Несмотря на утренний душ, я не чувствовал себя чистым. На моей простыне все еще были пот и сперма. Мои ногти вцепились в одеяло, потянули на себя.       Кровать оставляла на мне невидимые грязные отпечатки. Они были как ожоги на правом предплечье — незаметные, незримые и прилипшие навсегда.       Я упал на пол, поставил одно колено. Дал себе пощечину. Заставил подняться.       Я открыл окно нараспашку и быстро завесил зеркало в полный рост, прежде чем успел что-то разглядеть. Заметил только свою растянутую футболку и мелькнувший более светлый цвет волос на отросших корнях.       Пока я одевался, одна слеза почему-то совершенно внезапно стекла по моей щеке, и я быстро вытер ее, смахнул, даже ничего не почувствов.       Я затянул ремень на джинсах — на привычном отверстии они особо не держались, и я с наслаждением застегнул пряжку на последнее.       Собственная одежда ощущалась чужеродно, будто я натянул чужую кожу и притворялся другим человеком.       Я, вообще, постоянно притворялся. Притворялся всю жизнь.       Что со мной стало?       Кто я?       Кто я такой?       Я выбросил остатки пиццы, которые Макар оставил на столе, убрал тарелки в посудомойку.       Ничего из этого не помогало.       Было так же грязно. Так же мерзко здесь находиться.       — Тебе нужно побольше заниматься квартирой, — неделю назад сказал он. Мы сидели на кухне. Я ел творожную булку из пекарни, он гладил мое бедро. — Как-то навести порядок, там, хуй знает. Ты поэтому и не жрешь — тут просто неприятно сидеть, бля. Вот и результат.       Я поднял на него взгляд. Мне хотелось сказать, что ему бы не мешало иногда подметать осколки посуды, которую в порыве ярости разбил он сам, но прикусил язык.       — Надо вызвать клининг, — ответил я.       — Да бля, какой клининг, у тебя что, рук и ног нет? — Макар рассмеялся булькающим, грудным смехом. — Ноги есть точно… — Это он сказал уже тише — прежде чем потянуть меня за бедро.       Он вынул из моей руки сочник и посадил меня на колени. Мы поцеловались.              Когда я вышел из дома, я сразу замерз.       Это чувство холода было освежающим, долгожданным, человеческим.       Я насладился им так, как не наслаждался ничем за последние несколько недель.       Я потоптался и выкурил четыре сигареты, потому что боялся заходить в свою любимую кофейню в ЖК. Мне почему-то показалось, что бариста, знающий мое имя, ужаснется при виде меня.       Этого, конечно, не случилось.       Я взял фильтр и подключился на созвон.       Как только окошко камеры зажглось и в конференционном зале появилось несколько человек, я выпрямился, улыбнулся и быстро переключился на английский.       Я был рад, что мне нужно было переговорить с иностранцами. Это шло легче, словно мой язык был отделен от меня, словно мои слова являлись частью чего-то другого — меня не касающегося.       — Hello. — Я дружелюбно кивнул и сделал глоток кофе. — I’m glad to see you. So, is it appropriate to discuss…       Я провел три созвона — остальные два на русском — и какое-то время стоял на улице, пока не замерз окончательно.       Когда люди, с которыми я разговаривал через экран, пропали, передо мной появилось окошко браузера и куча непрочитанных сообщений в мессенджере, и все вернулось в ту же точку — дурацкой, бессмысленной слабости, тревоги и пустоты.       Пока я поднимался на лифте, мне показалось, что сегодня особенный день, потому что я хорошо провел несколько созвонов, сегодня — день, когда я все изменю, мне стоит лишь прийти домой, убраться, поделать домашку для универа, и все станет иначе.       Но я пришел домой и снова оказался в постели.       Я тупо пялился в ленту в телефоне.       Кровать была моим удушьем.              — Было бы клево хотя бы один денек провести вместе в кровати. — Мой звонкий голос отдавался у меня в ушах. Был жаркий июнь. Мы лежали напротив друг друга. Его губы были влажные, распухшие от поцелуев. — Когда-нибудь такое вообще будет?       Он поцеловал мою шею. Я застонал. Его прикосновения вызывали во мне дрожь, ощущались сильнее, чем что-либо. В ушах стоял гул, пальцы ног поджались.       — Это ты у нас такой занятой, — с усмешкой сказал он. Мы посмотрели друг на друга. В его взгляде была нежность — мне показалось, что он, правда, любит меня. — Давай после госов устроим совместный выходной.       — Давай! — Я игриво улыбнулся.       А потом в моем рту скопилась еда.       Этой еды стало так много, что она стекала по моему подбородку, капала на мои руки, на футболку, на кафельный пол.       — Что ты делаешь? — Он стоял надо мной. Еда была под моим ногтями, еда на локтях, еда прилипла к волосам. — Что ты, блять, творишь?       Он вымыл раковину, в которую меня стошнило. Повел меня в ванную. Снял с меня футболку. Вытер мои слезы, мою блевотину и слюну.       Он молчал, пока мы стояли в душе.       Это было началом конца.              — Ты что, думаешь, что мне как-то ебать просто? — говорил он, а я устало смотрел на него. — Ты вообще, нахуй, слышишь меня?!       — Я слышу.       — Ты, блять, реально не понимаешь. Я сдам тебя. Ты это осознаешь вообще? Ты понимаешь? Я не шучу. Я сдам тебя.       — Успокойся.       — Тебя там будут через вену, нахуй, кормить. Ты, блять, это понимаешь?!       — Я не собираюсь…       — Я тебе клянусь, нахуй, я тебя сдам, если станет еще хуже. Я тебя не пугаю, Слава. Мне реально не до шуток, не до уговоров. Это все — пиздец.       — Ты можешь помолчать хотя бы минуту?       — Круто, просто круто. Просто помолчать. Тебе же охуенно — ни о чем не думать.       — Я устал.       — А я, Слав, не устал?! Я просто не могу понять, почему ты упираешься в элементарных…              Однажды Юра сказал, что, когда его отец начал выпивать, он по шагам научился определять, в каком тот состоянии. Тогда я подумал, что это просто отвратительно.       Сейчас — я понимал настроение Макара по тому, с какой громкостью он стучится в мою дверь.       Я поднялся с кровати и открыл ему. Я знал, что он не в настроении, потому что постучал он три раза — быстро и настойчиво.       Макар прошел в квартиру. Я взял телефон, чтобы заказать еды, но ему не понравилось это.       — Ты хоть ждешь меня, нет? — спросил он. Мы прошли на кухню. Он открыл холодильник. — Не скучаешь?       — Жду.       — Я тебе два вопроса задал.       — Скучаю тоже.       Он выпил энергетик и улыбнулся мне.       — Ну чего ты там стоишь, а? — Потянул меня за футболку. Я, как загипнотизированный, двинулся к нему навстречу. — Если скучал.       — Устал немного.       — Что делал?       — Работал.       — То есть в ноуте сидел?       Он рассмеялся.       Я безучастно улыбнулся.       — Пойдем. — Макар вытащил из моих рук телефон. — Нормально поработаешь.       Мы не дошли до спальни. На пороге кухни мы поцеловались. Он сжал мою челюсть и, оторвав меня от себя, дал мне хлесткую, звонкую пощечину.       Я машинально всхлипнул, отпрянул.       Он целовался слюняво, я глотал его слюну, скопившуюся у меня во рту.       — Почему на сообщения не отвечал?       — Блин, извини… — Я снова потянулся к телефону, но он бросил его на стул. — Не хотелось как-то переписываться.       — А тебе много кто пишет?       Я лишь пожал плечами.       Накопившихся сообщений было действительно много.       — Извини, реально. — Я приобнял его за шею и потерся об него. Поцеловал ухо. — Не обижайся.       Он хмыкнул. Толкнул меня.       Холод стены обжег мою спину.       Мой телефон разразился вибрацией.       Макар был зол изначально, я осознавал это. Его кто-то выбесил на работе или задел из знакомых.       Макара, в целом, легко было задеть.       Поэтому когда он увидел звонок от Иры, моей одногруппницы, с которой у нас был двухдневный роман на втором курсе и о котором я зачем-то рассказал Макару в начале отношений, он, конечно, разозлился.       Я умел сглаживать углы. Я научился говорить правильные вещи, вовремя шептать ему комплименты, предлагать ему свое тело как утешение, как решение конфликта.       Но иногда Макар просто был в ярости, и я был бессилен.       Однажды он сорвался, когда мы чуть не влетели в поворачивающую машину. Он был испуган и шокирован, винил все в этой почти случившейся аварии. Начал бить мою машину, ударил меня, когда я сжал его руку, орал на проезжающих мимо водителей. Я просил его поменяться местами, просил дать мне сесть за водительское, чтобы спокойно доехать, и он кричал на меня, без остановки, без перерыва, и я настоял на своем, я довел машину до дома, пока он комментировал каждый мой шаг на дороге. Ему не нравилось, что я водил лучше него. Я знал это.       Как и сейчас — он бросил посуду, бросил мой телефон. Я начал толкать его, подальше от посуды, подальше от кухни, и он схватил меня за руку, выкрутил мое запястье.       Я машинально пнул его, он ударил меня в живот. Я не хотел драться, но желал, чтобы он меня отпустил. Ударил его затылком. Он взял меня за волосы, поднял голову. На секунду все остановилось. В следующую — я захлебнулся болью и кровью. Она, стекая по переносице, копилась у меня во рту.       — Хватит, — говорил я. — Возьми, блять, себя в руки. Послушай меня. Хватит.       Он задел мое колено, махнув ногой как-то наотмашь, и я схватился за его плечо, чтобы не упасть. Мое тело прижалось к его телу, и что-то переключилось в его голове.       Он поцеловал меня.       Я замычал ему в рот, почти повис на нем. Все лицо горело, дрожащие пальцы сжимали его футболку.       Мы целовались глубоко, грубо. Мое дыхание рвалось неровно, через горло и через забившийся кровью нос. Он развернул меня лицом к стене. Рукой прижал мою голову.       Холодная плитка, к которой я прислонился щекой, была почти успокаивающей.       Я почувствовал, как он расстегнул мой ремень, как вошел в меня. Его дыхание было рядом с моим ухом. Одной рукой я держался за стену, другой — вцепился в его волосы.       После секса он успокоился.       Сам убрал осколки, сам поднял мой телефон.       — Прости, — сказал он. Мы в обнимку лежали в кровати. Он гладил мою спину, массировал голову. На кровати мы переспали еще раз, и он был совсем уставший, разморенный. — Перегнул.       — Когда ты прекратишь так делать? — спросил я.       — Прости, Слава… — Он погладил мой подбородок. — Больше не повторится.       — Ты врешь.       — Нет. Сейчас реально нет.       — Ладно.       — Веришь?       — Да.       Я не верил.       — Так что произошло?       — Да там, Слава, у меня с приятелем пиздец, а не ситуация…              У него стояла ночная смена.       Было одиннадцать, когда я закрыл за ним дверь.       Час, когда я дошел до ванной.       Под моим носом была засохшая кровь. Желудок тянуло после его удара.       Я почувствовал, как в груди у меня разверзается пожар, как дыхание сводится до одной бьющейся, пульсирующей точки.       Было почти два ночи.       Почти два ночи.       Звонить нельзя.       Нельзя, нельзя.       Дыра в груди не давала мне сделать вздох.       Я склонился над ванной. Ни слез, ни рвоты.       Только выдохи — ломкие, хрупкие, острые, втыкающиеся в глотку.       Возможно, я испугался их — этих выдохов, норовивших меня убить.       Раздался гудок.       Один, второй, третий…       Сонный голос.       С моей стороны — тишина.       — Слав?       Рука тряслась, онемевшие пальцы сводило дрожью.       — Прости… Прости, Юр, тут такое дело…