Сын одноглазого лиса

      Лето 1880 года принесло не только жару и духоту, но и новость, которую А-Шу ждал два года.       В поместье прибыл не обычный гонец, а целая делегация: офицер в форме Хуайской армии, два писаря и четверо солдат сопровождения. Офицер — немолодой, сухощавый, с лицом, изрезанным шрамами, тот самый цяньцзун Чжоу, связной из штаба армии, протянул А-Шу пакет с печатью штаба.       — Приказ наместника Чжили, — сказал он. — Вам и вашему отряду.       А-Шу вскрыл пакет. Внутри был официальный документ — не короткое письмо, а настоящий приказ, составленный по всей форме, с печатями и подписями.       «На основании рапортов о действиях отряда под командованием Ли Жунцзы в операциях против бандформирований в провинциях Хэнань и Аньхой, а также против тайных обществ в районе трёх провинций, командование Хуайской армии постановляет:       Придать означенному отряду статус отдельной разведывательной роты Хуайской армии с прямым подчинением штабу наместника Чжили. Установить штатную численность в сто пятьдесят человек. Обеспечить отряд оружием, снаряжением и жалованьем по нормам регулярных частей. Командиру роты Ли Жунцзы присвоить звание шоубэй с правом самостоятельно проводить набор и обучение личного состава».       А-Шу дочитал и поднял глаза. Офицер — немолодой, сухощавый, с лицом, изрезанным шрамами, — стоял навытяжку, но в его глазах мелькала усмешка. Он знал А-Шу с тех пор, как тот мальчишкой мотался по поручениям наместника, и теперь смотрел на него с отцовской гордостью — впрочем, тщательно скрываемой за служебным тоном.       — Поздравляю, шоубэй Ли. Его превосходительство просил передать, что вы заслужили это. И добавил, чтобы вы не зазнавались.       — Его превосходительство всегда так говорит. — усмехнулся А-Шу.       — Я знаю. Я служу у него пятнадцать лет. — Он позволил себе улыбнуться. — И ещё он просил передать, что первая партия винтовок прибудет через две недели. А пока — вот бумаги на снабжение.       А-Шу взял бумаги и повернулся к плацу, где его парни — теперь уже его рота — заканчивали тренировку. Дашу, заметив делегацию, уже стоял навытяжку и ждал.       — Дашу! — крикнул А-Шу. — Построение.       Через минуту сорок пять человек стояли в две шеренги. А-Шу вышел перед строем и зачитал приказ. Когда он дошёл до слов «отдельная разведывательная рота Хуайской армии», по шеренгам пробежал гул. Дашу, не удержавшись, присвистнул.       — Тихо! — рявкнул А-Шу, но сам не мог сдержать улыбки. Он свернул приказ и обвёл взглядом своих людей. Тех, кто начинал с палок на берегу реки. Тех, кто шёл за ним в горы и ущелья. Тех, кто терял товарищей и возвращался снова.              — Ну что, — сказал он. — Теперь мы — рота. Сто пятьдесят человек. Жалованье, оружие, снабжение. Всё по-настоящему.       — А нас пороть будут, если что? — крикнул кто-то из заднего ряда.       — Обязательно. И в первую очередь — тебя.       По строю прокатился смех. Дашу покачал головой и пробормотал:       — Из деревенского ополчения — в регулярную армию. Кто бы мог подумать.       — Я мог, — тихо ответил Сяошу.       — Ты всегда мог. Ты у нас умный, — поддел его Ли, на что бойцы заулыбались.       Это было его первое слово за весь день. И оно стоило целой речи.       Никто из них не знал, что приказ подписан отцом их командира. Для всех А-Шу оставался просто талантливым парнем, которого старый лис взял в дом много лет назад, заметив его способности. Сирота. Выскочка. Человек, который сделал себя сам. Тем, кто догадывался, что всё не так просто — а догадывались немногие, — хватало ума молчать. Остальным хватало веры в своего командира.       Набор новых бойцов начался через неделю. Весть о том, что отряд Ли Жунцзы стал частью Хуайской армии, разнеслась по округе быстро. Крестьяне, прослышав о жалованье и снабжении, потянулись к поместью. Приходили и те, кто уже слышал о боях в Хэнани и в горах, — ветераны уездной стражи, бывшие солдаты, даже пара дезертиров из других частей, которым А-Шу дал шанс искупить вину.       Он отбирал жёстко. Не по возрасту, не по росту — по глазам. Если человек смотрел прямо и не отводил взгляда — брал. Если бегал глазами или начинал врать — гнал прочь. Лао Чжан, помогавший с отбором, одобрительно кивал.       — Ты правильно делаешь, — сказал он однажды. — В бою не рост важен. Важно, чтобы рядом с тобой стоял тот, кто не побежит.       — Я знаю.       — Знаешь. Но теперь у тебя будет сто пятьдесят таких. Справишься?       — Справлюсь.       Лао Чжан хмыкнул и пошёл отдавать приказы новобранцам. Через месяц рота была укомплектована. Сто пятьдесят человек, разбитые на пятнадцать отделений по десять бойцов — звенья, как учила его тактика малых групп. Дашу, Сяошу и Лю получили звания Бацзунов и под своё командование по три отделения каждый. Остальными командовали Вайвэи из числа ветеранов, прошедших обе операции.       Первая партия винтовок прибыла, как и обещал майор Чжоу, через две недели. Новенькие, в масле, с заводским клеймом Тяньцзиньского арсенала. А-Шу лично проверил каждую, раздал бойцам и провёл первые стрельбы.       Это была уже не ватага. Это была рота. Его рота. Часть Хуайской армии, признанная официально, обеспеченная и вооружённая. И теперь он отвечал за неё не только перед собой, но и перед штабом — и перед человеком, который дал ему этот шанс.       Вечером, сидя в своей комнате, он написал короткое письмо: «Рота укомплектована. Сто пятьдесят человек. Винтовки получены. Приступаем к тренировкам. Спасибо за доверие». Через две недели пришёл ответ. Ещё короче:       «Не за что. Работай».       И А-Шу работал. И хоть Шоубэй Ли, звучало непривычно, но он знал: это только начало.

***

      Рота тренировалась каждый день, с рассвета до заката.       А-Шу разбил обучение на три части. Первая — стрельба. Новые винтовки Тяньцзиньского арсенала били дальше и точнее старых, но требовали привычки. Он гонял бойцов на стрельбище до седьмого пота — сначала одиночные выстрелы, потом залпами, потом на скорость. Патронов не жалели: снабжение теперь шло через штаб, и цяньцзун Чжоу исправно присылал ящики с боеприпасами.       — Стреляете вы теперь прилично, — сказал А-Шу после первой недели. — Для новобранцев. Через месяц будете стрелять хорошо. Через три — отлично. А пока — продолжаем.       Вторая часть — засады. Тактика малых групп, которую А-Шу когда-то вспомнил на этом самом плацу, теперь отрабатывалась всерьёз. Он разбил роту на пятнадцать отделений, и каждое училось действовать самостоятельно: выдвигаться, окапываться, пропускать противника и бить с фланга. Лао Чжан, наблюдая за учениями, однажды заметил:       — Этому не учат в армии.       — Знаю.       — И слава богу. Потому что если бы кто-то ещё этому учил, нам бы пришлось труднее.       Третья часть была новой — взрывчатка. А-Шу знал о ней из прошлой жизни и теперь, получив доступ к армейским складам, начал экспериментировать. Первые опыты вышли неудачными: один из новобранцев едва не лишился бровей, заложив слишком большой заряд под учебный частокол. Но постепенно рота освоила и это: как закладывать шашки, как рассчитывать фитиль, как обрушивать мосты и ворота.       — Это не для каждого боя, — объяснял А-Шу. — Но когда понадобится — вы будете знать, что делать.       И наконец, четвёртое — то, чего никто не ожидал. Однажды утром к воротам поместья подъехала телега, накрытая промасленной тканью. Цяньцзун Чжоу, прибывший лично, спрыгнул на землю и откинул ткань. Под ней, на деревянной станине, поблёскивая воронёным металлом, стоял пулемёт Гатлинга.       А-Шу замер. Он знал, что это такое. Знал из прошлой жизни — там такие называли «картечницами Гатлинга», первыми настоящими пулемётами. Вращающийся блок из шести стволов, рукоятка сбоку, магазин сверху. Простая, надёжная, убийственная конструкция.       — Где вы её взяли? — спросил он, проводя рукой по ствольной коробке.       — Его превосходительство распорядился, — ответил цяньцзун Чжоу. — Американская. Выписали через шанхайских купцов. Дорогая, зараза. Но его превосходительство сказал: «Если уж у нас теперь разведывательная рота, пусть у неё будет чем удивить противника». А-Шу осмотрел механизм. В прошлой жизни он, кажется, держал такой в руках — или видел на картинках. Пальцы сами легли на рукоятку.       — Показать, как она работает? — спросил цяньцзун Чжоу, заметив его уверенность.       — Покажите.       Через час рота стояла на стрельбище. А-Шу установил Гатлинг на станину, засыпал патроны в магазин и взялся за рукоятку. Бойцы замерли. Он повернул рукоятку — и воздух разорвало грохотом. Шесть стволов завращались, выплёвывая пули одну за другой. Щиты, установленные в ста шагах, разлетелись в щепки за считанные секунды. Тишина. Потом Дашу присвистнул.              — Это… это что вообще?       — Гатлинг, — ответил А-Шу. — Американская система. Будете учиться с ней работать.       — Я? — Дашу попятился.       — Ты. И Сяошу. И Лю. Все трое. Это оружие не для пехоты — для поддержки. Пока рота наступает, Гатлинг прикрывает огнём. Если противник идёт в атаку — Гатлинг его останавливает. Поняли?       — Поняли, — хором ответили трое, хотя по их лицам было видно, что они всё ещё не верят своим глазам.       Вечером, когда рота разошлась, А-Шу стоял у Гатлинга и думал. Отец прислал ему это оружие — дорогое, редкое, выписанное через иностранных купцов. Это был не просто подарок. Это был знак. Знак того, что его роту готовят к чему-то большему, чем борьба с бандами и сектами.       Он не знал, когда это «большее» наступит. Но он знал: когда оно наступит, его рота будет готова.

***

      Чэнь Юэ приезжала теперь чаще.       Госпожа Чэнь, видя, что дочь всё равно делает по-своему, махнула рукой и перестала ворчать. «Только не позорь семью», — сказала она, и это было единственным условием. Чэнь Юэ приняла его с лёгкостью.       Она приезжала на два-три дня, иногда на неделю, и каждый её приезд А-Шу ждал с нетерпением, которое сам не мог объяснить. Она больше не была той мелкой девчонкой, что дёргала его за рукав и требовала рассказов об императоре. Она стала молодой женщиной — острой на язык, внимательной, с цепким умом, который впитывал всё новое, как сухая земля впитывает воду.       Однажды она застала его за английским учебником. Он сидел на веранде, переводил статью из шанхайской газеты и не заметил, как она подошла.       — Ты всё ещё учишь языки? — спросил она с легким удивлением, а он поднял голову. Она стояла, прислонившись к столбу веранды, и смотрела на него с лёгкой усмешкой.       — Я их не учу. Я их поддерживаю. Если не практиковаться — забываешь.       — Научи меня. — неожиданно безапелляционно заявила она.       — Ты же уже пробовала. Лет пять назад? — припомнил он ей ее же жалкие потуги на ниве изучения иностранных языков.       — Я была маленькая и глупая. — Она пожала плечами. — Теперь я большая и упрямая, — А-Шу усмехнулся, но промолчал. Она выдержала паузу и добавила: — Ну пожалуйста. — вот это вот «пожалуйста» прозвучало так неожиданно по-детски, что он невольно улыбнулся — не той обычной сдержанной улыбкой, а широко, открыто. — Ух ты! А-Шу, оказывается, ты улыбаться умеешь? — заметила она, подставив ладонь под голову.       — Иногда такое тоже бывает, — саркастично заметил А-Шу.       — Это хорошо. А то ты вообще редко улыбаешься. Как будто боишься, что кто-то тебя увидит.       — Я не боюсь. Но не считаю, что должен постоянно улыбаться, как Майтрея.       — Улыбайся чаще для меня. Тебе идёт, — неожиданно выдала она и немного покраснела, а сам Ли не нашёлся с ответом и просто подвинул ей учебник. Она села рядом — ближе, чем обычно, — и заглянула в страницу. — С чего начнём?       — С алфавита. Ты его ещё помнишь?       — Смутно. Но я упрямая. Ты же знаешь.       — Я помню. — важно закивал А-Шу, сдерживаясь, чтобы не хмыкнуть. А Чэнь Юэ улыбнулась и взяла карандаш. Урок начался.       Странно, но в отличие от тех далеких времен, она оказалась способной ученицей. Схватывала на лету, запоминала с первого раза, а когда ошибалась — злилась на себя и повторяла до тех пор, пока не получалось правильно. Через месяц она уже читала простые тексты, через два — пыталась говорить.       — «The French are building ships in Tonkin», — произнесла она однажды, старательно выговаривая звуки. — Это значит «Французы строят корабли в Тонкине»?       — Да. Где ты это прочитала?       — В твоей газете. Ты оставил на столе.       А-Шу мысленно сделал заметку: убирать газеты подальше. Но было поздно. С того дня Чэнь Юэ начала задавать вопросы — не просто из любопытства, а с тем особым прищуром, который означал, что она что-то задумала.       — Почему французы строят корабли в Тонкине?       — Потому что они хотят там остаться.       — А почему мы им позволяем?       — Потому что у нас нет достаточно сильного флота, чтобы их остановить.       — А почему у нас нет флота? — спросила она с неуемным любопытством, на что А-Шу вздохнул и отложил учебник.       — Ты хочешь, чтобы я прочитал тебе лекцию о том, как устроен мир?       — Я хочу понимать. Ты говоришь о войне так, будто она неизбежна. Если она неизбежна, я должна знать, с кем мы будем воевать и почему, — сказала она тоном, не терпящим отказа, а Ли посмотрел на неё новым взглядом. Она сидела напротив, положив подбородок на сплетённые пальцы, и смотрела на него с тем самым выражением, которое он помнил с детства: серьёзным, требовательным, ничего не пропускающим. «Хочу все знать!» — так назывался этот взгляд.       — Хорошо, — сказал он. — Слушай. — Он взял лист бумаги и начал чертить. Не карту — схему. — Французы здесь, в Тонкине. Англичане — в Бирме и на Янцзы. Русские — на севере. Японцы — на востоке, и они строят броненосцы быстрее, чем мы строим заводы. Китай в центре, и каждый из этих хищников хочет откусить свой кусок. Это называется «раздел мира», — сказал он. — Европейские державы делят земли, как ты делишь пирог за ужином. Только вместо пирога — целые страны.       — А мы? Мы тоже пирог?       — Мы — самый большой пирог, разве что, кроме Африки. Поэтому они все здесь. — он говорил, а Чэнь Юэ долго смотрела на схему. Потом подняла глаза.       — Ты поэтому тренируешь роту?       — Одна из причин. — кивнул А-Шу.       — А другие?       — Другие… они … сложнее.       — Я не боюсь сложного, — заявила она, на что А-Шу помолчал. Он не привык говорить о том, что думает. Но она смотрела на него с таким ожиданием, что отказать было невозможно.       — Поднебесная стара, — сказал он с горечью. — Она трещит по швам. Когда мой отец, императрица и другие старшие умрут — а это случится рано или поздно, — те, кто придёт после, либо продолжат их дело, либо всё развалят. Я хочу быть среди тех, кто продолжит. Для этого мне нужны люди, оружие и знания. Всё остальное — частности.       — И поэтому ты учишь языки? Чтобы знать, о чём говорят враги?       — Враги, союзники, торговцы. Все говорят на разных языках. Если ты понимаешь их речь, ты понимаешь их мысли.       Она кивнула и снова посмотрела на схему.       — Тогда научи меня ещё. Я хочу понимать их мысли.       — Зачем тебе?       — Чтобы понимать твои.       Он не нашёлся с ответом. Она улыбнулась — чуть насмешливо, но тепло — и придвинула к себе учебник.       С тех пор они занимались вместе каждый раз, когда она приезжала. Английский, французский, история. Он рассказывал ей о странах, которые никогда не видел, о войнах, которые шли давно или закончились недавно, о мире, который лежал за пределами Аньхоя. Она слушала, запоминала, задавала вопросы — и постепенно её вопросы становились всё более острыми.       — Если французы так сильны, почему мы не попросим помощи у англичан?       — Потому что англичане тоже хотят откусить свой кусок. Они не помогут нам против французов — они используют нас, чтобы ослабить французов, а потом ударят сами.       — Значит, у нас нет друзей?       — У держав нет друзей. У них есть только интересы. — память неожиданно (впрочем, как всегда) выдала подходящее утверждение.       — А у тебя?       — Что у меня? — он посмотрел на нее, не очень понимая вопрос.       — У тебя есть друзья? Или только интересы? — вопрос хоть и был задан в привычной, насмешливой манере, но Ли почему-то показалось, что для Чэнь Юэ он гораздо важнее, чем она показать.       — У меня есть брат, — сказал он, задумавшись. — Есть дядя. Есть мои парни. И есть ты.       — Я — друг? — все те же любопытные глаза, все та же улыбка на аккуратных губах цвета лепестков розы… Почему-то прямо сейчас А-Шу начал терять самообладание над собой.       — Ты — больше, чем друг. — Сказал он это прежде, чем успел подумать. Она опустила глаза, но он видел, как уголки её губ дрогнули в улыбке.       — Тогда я буду учиться дальше, — сказала она так, словно победила в каком-то споре. — Если я — больше, чем друг, я точно должна понимать, о чём ты думаешь.       — Ты и так понимаешь. — А-Шу вновь взял себя в руки и с интересом посмотрел на ее лицо.       — Не всё. Но я учусь, — сказала она с хитрой улыбкой юной лисицы, а Ли Жунцзы от чего-то поймал себя на мысли, что слишком хорошо чувствует, как бьётся его сердце.

***

      Несмотря на все заботы — роту, тренировки, учения с Гатлингом, — А-Шу не забывал о главном. Впереди были провинциальные экзамены.       Он с переменной интенсивностью готовился к ним уже пятый год. С тех пор, как получил степень сюцая в 1875-м, он знал: это только первый шаг. Провинциальный экзамен был сложнее, длиннее и требовал не просто знания канона, а умения толковать его глубоко и нестандартно. Это уже была не зубрежка, а глубокое понимание конфуцианства. Цзинфан, когда-то сам прошедший через это, безжалостно гонял брата по всем темам.       — Ты стал лучше, — говорил он, прочитав очередное сочинение. — Но всё ещё слишком логичен. Экзаменаторы не любят логику. Они любят, когда ты цитируешь древних и делаешь вид, что сам ничего не придумал.       — Я не умею делать вид. — раздражённо ответил он брату. Цзинфан уже однажды попытался сдать и планировал вторую попытку, параллельно натаскивая его самого. Специально для этого их отец даже отпустил Цзинфана со службы, чтобы не мешать подготовке.       — Научись. Экзамен — это театр. Ты играешь роль почтительного ученика, который ничего не утверждает, а лишь повторяет мудрость предков. Если ты скажешь: «Я думаю так-то», тебя завалят. Если скажешь: «Мэн-цзы учил, что…», тебя похвалят. Даже если Мэн-цзы такого никогда не говорил.       — Лицемерие.       — Нет. Это искусство маскировки собственных мыслей, — поправил его брат и хлопнул того по плечу.       И А-Шу, скрипя зубами, учился. Днём — рота, стрельбы, тактика. Вечером — конфуцианский канон, сочинения, толкования. Он спал по четыре часа в сутки и почти перестал выезжать за ворота поместья. Даже Чэнь Юэ, приезжая, заставала его либо на плацу, либо над книгами.       — Ты себя загонишь, — сказала она однажды, принеся с кухни чайный сервиз с жасминовым чаем.       — Экзамен через два года. Я должен быть готов. — сонный, уставший А-Шу смотрел на нее, стараясь не показывать того, насколько устал.       — Ты будешь готов. Ты всегда готов. Но если ты не будешь спать, ты свалишься раньше, чем дойдёшь до Нанкина.       — Я сплю. — вяло ответил А-Шу.       — Четыре часа — это не сон. Это передышка. — безапелляционно заявила она, поставив перед ним пиалу с ароматным чаем.       А-Шу хотел возразить, но она посмотрела на него тем самым взглядом, который не терпел возражений (и когда она успела его выработать?), и он промолчал.       Впрочем, он знал, что она права. Но провинциальный экзамен был важнее всего, что он делал до сих пор. Степень цзюйжэня открывала дорогу к столичному экзамену, к должности, к настоящей карьере. Без неё он так и останется капитаном разведывательной роты — не больше. А он хотел большего.       Цзинфан, как уже опытный человек, однажды сказал:       — Знаешь, что самое трудное в провинциальном экзамене?       — Что?       — Девять дней в келье. Три сессии по три дня. Ты сидишь в каменном мешке, ешь холодный рис и пишешь, пока пальцы не сводит. На третий день ты уже не понимаешь, что пишешь. На шестой — ты забываешь, как тебя зовут. На девятый — ты либо сдаёшь, либо сходишь с ума.       — Ты сдашь. Ты всегда был умнее меня, — сказал А-Шу, на что Цзинфан горько усмехнулся.       — Со второго раза. А мог бы и с первого, если бы не действовал с нахрапа, сразу после уездного. Так что не подведи меня. Сдай с первого раза и не усложняй жизнь ни себе, ни другим.       — Постараюсь. — буркнул А-Шу, бросив взгляд на кипу бумаг с записями брата, возвышавшихся на столе.       — Не старайся. Сделай. — категорически заявил брат и открыл очередной свиток. До экзамена оставалось два года. А-Шу знал: времени хватит. Но только если не терять ни дня. И он не терял.       И вот, наступил 1882 год.