lilac in the yard

Он видит ее впервые в Вашингтоне. Впервые ли? Вероятно да.  Ее волосы пламенеющим огнем светились от солнечных лучей. Слишком уж яркая, слишком заметная, слишком… красивая? Довольно странный образ для шпионки, пытающейся не светиться, когда один только цвет волос, сам по себе так манительно пылающий даже в тени, чего стоит. Взгляд легко выцепляет ее среди остальной кучи разбегающихся в панике людей. Прям как когда-то давно. В голове щелкает дежавю. Быть может, они могли бы поговорить.  Если бы он не выстрелил в нее.  Если бы вообще помнил.  Что-то смутно знакомое проскальзывает в сознание ярко рыжим пятном, стоит ее бедрам крепко обхватить его шею. Где-то он явно этот прием уже видел. Может даже и на себе чувствовать приходилось. Но времени на подумать не было. Потом появился Стив со своим жалобным «Баки» и выражением немого шока на лице, и вдруг взрыв, выстрелы из ниоткуда - все попытки зацепиться за проблески всплывающей в памяти красивой, некогда отчего-то хрупкой, но очень в тоже время смелой девушки, улетучиваются вместе с едким черным дымом, оставленным ее же выстрелом.  Четко сработала. Она или память уже было не ясно.  Все смешалось в какой-то непонятный хаос из звуков и людей. Последнее, что помнит Джеймс - как его уводят под конвоем люди Гидры. Последнее, что помнит Наташа - как ее силой заталкивают в машину вместе с Сэмом и Стивом, который, к слову, буквально выпал из реальности после всего произошедшего. Теперь то, после того, как он своего хваленого лучшего друга сороковых не вытащил из цепких лап Гидры, вряд ли его  причислят к лику святых. Если он сам вообще себя к таковому числу относил. После того, что произошло минутами ранее - навряд ли.  Все же стоило ему рассказать, что его бывший лучший друг жив. Наташа ведь это уже лет так 10 к ряду знала. По крайней мере, после Одессы ей явно дали понять, что это так. Несложно было сопоставить два и два, что тем самым другом, о котором рассказывал ей Джеймс еще в Академии, уже походу разговоров вспоминая детали, оказался никто иной как Стив. Совпадений лучше и придумать нельзя. На протяжении всех этих лет, Наташа дипломатично выбирала сторону «тишины», потому как в ином случае придется рассказывать подробности, откуда ей ведомо все про Бруклин, танцы по пятницам, друга-художника, драки в темных подворотнях - и попробуй увильни тем, что она из музея узнала, Стив бы не в жизнь на это не купился - а там и ниточки к их с Солдатом связи потянутся, и раскрывать данную сторону своего прошлого ей хотелось меньше всего. Так что в целом - сторона эгоистичная, но правильная для всех. И ей казалось это верным ровно до момента «сейчас», где она, сидя в машине и истекая кровью, смотрит на невероятно ошеломленное, но в тоже время до какого-то немого ужаса виноватое лицо Стива. Ему вроде бы и винить то себя не в чем, здесь винить вообще мало кого можно. Но Стив не был бы собой, если бы не стал упрямо доказывать всем, и себе в том числе, что виноват он и никто иной. «Ну пускай», - думается Наташе, потому что душевные терзания Стива волнуют ее сейчас меньше всего. Больше всего - зияющая дыра в плече, которая ноет и горит, и игнорировать боль от нее становится все сложнее.  Два - ноль. Не в ее пользу.  Надо бы сравнять счет, но у учителей выигрывать обычно сложнее всего. Хорошо, что она знает как сравнивать счет, не применяя оружия. Дорога вникуда - их ведь никто так и не уведомил, куда они едут - растягивается в монотонную вечность, пока эта вечность не прерывается посторонним шумом откуда-то слева. Для Наташи не оказалось большим сюрпризом, что Хилл будет здесь. Кто б сомневался. Зато липовая смерть Фьюри ударяет по больному. И дело не в том, что Наташе было слишком жаль, она умеет незаметно скорбеть и быстро отпускать, а в доверии, которого к ней, как оказалось, никто и не испытывал. Рану подлатали быстро - теперь, когда жизни мало что угрожает, появляется долгожданное время для рефлексии. Наташа соврет самой себе, если скажет, что ее память нисколько не отреагировала на внезапное появление Зимнего Солдата на мосту. Ей никогда не было все равно, ни в Одессе, ни сейчас. Даже если она делает вид, что ее это ни сколько не трогает. На этот раз - а он, по мнению Наташи, был не столько паршивым, сколько ожидаемо разочаровывающим - что-то в сердце вновь болезненно кольнуло, когда стеклянно-пустой взгляд смотрел на нее как на цель.  А ведь когда-то он был совершенно иным.  В ней он видел не задание - в ней он видел Наталью. В тех далеких, холодных вечерах, когда Джеймс приходил к ней в комнату, пробираясь тайком, скрываясь от развешанных повсюду камер, чтобы просто побыть с ней, прикоснуться так щемяще нежно, мягко поцеловать каждую оставленную им гематому и сказать, что она, возможно, лучшее, что когда-либо с ним случалось, что она - все, что у него есть - самая яркая, самая родная и ценная часть его разбитого на тысячи осколков сознания, которые вряд ли удастся склеить вновь.  Рефлексия, как обычно, приводит к непрошеным слезам, которые приходится мастерски скрывать, но впрочем оно и не впервой. Наташа вполуха слушает дальнейший план, недовольство Стива по поводу того, что ему никто не сказал о Барнсе, и другие прочие детали, которые Наташе мало сейчас нужны. Храни бог Фьюри, который промолчал о том, что Наташа обо всем уже давно знала. Подрывать доверие Стива было последней вещью, которую Наташа хотела бы заполучить при нынешних обстоятельствах. Особенно после всех пламенных речей в доме Сэма, когда они вроде бы расставили все точки над и. Некрасиво бы получилось. Даже скорее подло. Теперь ей чуть проще понять молчание Фьюри о фальшивой смерти. Наташа, конечно, могла бы сослаться на то, что она вроде как шпионка, а таким доверять априори нельзя - учитывая то, что врать ее научили раньше, чем ложку в руках держать - но от чего-то со Стивом ей дружеские отношения портить не хотелось. То ли в ее глазах он был единственным, что связывает ее с Джеймсом, то ли просто человек он по натуре неплохой, Наташа четко не определила исток этого желания, но он было явным и навязчивым. Конечно, если Стив попросит ее помочь ему потом отыскать Барнса, она не откажет. Все его дело из архивов Гидры у нее на руках, тут даже врать не придется.  После краткого повтора плана все расходятся по разных углам. У Наташи внезапно возникает порыв задать Фьюри пару насущных вопросов, но она вдруг находит это неуместным и предпочитает промолчать. Все и так очевидно, ничего нового она не услышит. Если она сама себе едва ли в чем-то доверяет, если сама скрывает то, о чем явно стоило бы сказать, что уж говорить о других. Отходя в сторону, она неожиданно вспоминает красивую майскую сирень, что цвела у них во дворе Академии. Одному богу известно, как Джеймс сумел сорвать пару ветвей и незаметно пронести к ней в комнату, но Наташа и по сей день помнит ее душистый, цветочно-весенний запах.  А потом и ночь, в которую случилось непоправимое.  Наташа, конечно, была в курсе, как только может быть в курсе семнадцатилетняя девочка, что от связей с мужчинами появляются дети, но кто бы мог подумать, что это произойдет так скоро. Вероятно, никто. И все же это не отменяет факта, что вернись она в прошлое, она сделала бы все, чтобы этого не произошло. Не потому что не хотела - потому что не думала, что эта потеря окажется настолько жестоко-болезненной и оставит невообразимых размеров рану, похуже той, что сквозь повязку видна сейчас на ее плече. Эта то хотя бы заживет, а та, что нанесли десятки лет назад до сих пор кровоточит безбожно, гноится и вскрывается вновь и вновь, и если не каждый день, то каждую неделю стабильно. Джеймса вырвать из памяти она не согласилась бы никогда и ни за что, потому что он был единственно хорошим и счастливым воспоминанием из тех суровых дней в Академии, где жизнь ее не щадила ни в чем. Эти воспоминания с годами превратились во что-то сокровенное - уже не то, что порождает надежду и дарит проблеск чего-то светлого, а скорее то, по чему безвозвратно скорбят, но оно все так же остается тем немногим, что заставляет жить дальше. А вот последствия, которые в их отношения зародились позже, хотелось бы забыть раз и навсегда, и Наташа готова поклясться, что заплатит любую цену, лишь бы уничтожить в памяти тот день, когда руководство обо всем узнало. И о встречах по ночам, до одури пьянящими запредельным избытком чувств, которые ему дюжины лет не доводилось испытывать, а ей - никогда; и о мягких прикосновениях холодной стали к нежным девичим бедрам, и о проклятой сирени, и о ребенке в том числе. Наташа морщится под гнетом воспоминаний.  Ненавидит чертову сирень по сей день. И саму себя тоже. Но почему бы не сделать себе больно в очередной раз, не надавить на ту самую уродливо-рваную рану, как она всегда любит делать, когда ситуация требует от нее каких-то действий или решений. Так ведь проще. Всегда было, по крайней мере. В данную конкретную секунду времени хочется о чем-то пожалеть, но оно от чего-то не жалеется. От малоприятных мыслей Наташу отвлекает противный скрип входной двери, за которой появляются Сэм и Стив. Ясное дело, о чем они говорили. Наташе не нужно гадать, чтобы понять, на их лицах все и так уже исписано крупно, понятно и подробно. Стив почти бесшумно подходит к ней, попутно оценивая ее взглядом.  — Ты как? Спрашивает почти неслышно, но от Наташи не скрываются ноты неподдельного беспокойства в его голосе. И все же приятно, что он на какую-то долю за нее переживает, даже если это беспокойство обусловлено долгом, чтобы все оставались живыми и невредимыми. В философии Стива этот пункт прописан всеми заглавными буквами. У Наташи же философии нет и подавно, поэтому просто пункт «жива» уже звучит вполне неплохо. Она лишь одаривает его дежурной улыбкой, надевает на лицо привычную, равнодушно-холодную маску, мастерки-искусно делая вид, что ничего критичного то и не случилось, и слегка отмахивается, потому что суть вопроса бессмысленна, а рана до чьей-нибудь свадьбы точно заживет. Сам факт, что не до своей. — Сойдет. Бывало и хуже.  О да, в Одессе было в тысячу раз хуже. И не потому, что он чуть не убил ее, да еще и  так легко по ее собственной неосторожности. А потому что это был первый раз, когда они встретились за несколько лет после того, как его обнулили на ее глазах, вытравили ее из его памяти наглухо, да так, что путь к возвращению туда ей вряд ли когда-либо будет заказан. Она сама в это уже однозначно не верит. Наташа совершила ошибку, когда позволила себе на долю секунды опешить и прошептать почти неслышное «Джеймс» куда-то в пустоту, а уже в следующее мгновение пришлось зажимать рукой сочащуюся из левого бока кровь, обжигающую руку на контрасте со стылым морозным воздухом вокруг. И пока она пыталась понять, как выжить и не получить вторую пулю со смертельным исходом, в душе клокотало что-то неожиданно горько и больно. Тогда ей удалось уйти. Сейчас же, в Вашингтоне, она себе совершить такую ошибку уже не позволила и действовала на опережение. От его выстрела ее это, конечно же, не спасло, но она подсознательно была к такому исходу готова, а потому даже раззадорить его было несколько приятно.  Это все равно не ее Джеймс.  Что-то отдаленно напоминающее его, только внешняя оболочка, но это точно не он. Ее Джеймс никогда не пустил бы в нее пулю. По этой причине ни за одну, ни за другую она его не винит. Гидру да, Зимнего Солдата отчасти, самого Джеймса - нет. Да и никогда не сможет. Сколько она сама их пустила в других людей не по своей воле. Разве эта воля у них обоих вообще когда-то была? К тому же, данный триумвират составляющих в нем - уже константа, и вычленить каждую из него по отдельности вряд ли теперь возможно. Но не за это ли она когда-то его…  Полюбила?  Наташа не верит в любовь. В нее верила Наталья, потому что ей до перехватывающего в груди дыхания было знакомо, какими нежными могли быть прикосновения Зимнего Солдата в маленькой и душной ванной комнате ее Академии, каким просяще искренним и заботливым мог быть его взгляд, обращенный на нее одну, как ласково могло звучать ее прежнее имя, что он проговаривал словно молитву - тихо и сокровенно. Наташа же такой чести не была удостоена ни в один из обоих раз. После того, как все самое страшное уже произошло, когда она сменила имя, фамилию, образ жизни, когда перечеркнула все, что хоть на долю было связано с ее прошлым, места для любви попросту и не осталось. Может быть в нее действительно играют только дети? Тогда почему в сердце все еще преодолимой тяготой ложится его чужой холодный взгляд на мосту и недрогнувшая при выстреле рука? У Натальи были бы ответы на оба вопроса. У Наташи не осталось ни одного. *** По пути в Щ.И.Т., который таковым уже давно не являлся, Наташа со Стивом трижды проговаривают план. Ей не приходится повторять и дважды, но Стив слишком уж настаивает, потому что позволить ей получить еще одну пулю ему совсем не хочется. То ли личные переживания, то ли все же личная его философия, но Наташа не спорит ни с тем, ни с другим, а спокойно разрешает ему повторить все несколько раз. Если ему так будет спокойней, то пускай. «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало» - думает Наташа прежде, чем они обсуждают все в последний раз и расходятся. В машине, заботливо выделенной Щ.И.Т.ом для той, кого Наташе сегодня отменно придется играть на публику, пахнет чем-то очень премиальным и даже слегка дурящим голову. Быть может, она просто давно в дорогих машинах не сидела. Дорога проходит в полнейшей тишине, за исключением тихо шипящего радио, по которому играла какая-то старая, заунывная песня, но и та оборвалась, когда водитель, с несвойственной работникам Щ.И.Т.а нервозностью, ее выключает. Наташа думает, что наверное это даже несколько приятно - нервничать. В последние лет 10 ей это чувство чуждо настолько, что она даже не может воспроизвести его в себе, как не пытайся. Последний раз, когда она чувствовала беспокойство, был слишком далек от момента «сейчас», да и ничего хорошего он за собой не повлек, только горечь и разочарование. Хотя даже слово разочарование здесь будет не подходящим. Скорее нечто похожее на глубокую скорбь, но и та со временем прошла, уступив место смеси сожаления и болезненной упущенности возможностей. С тех пор в ее каких-то мало-мальских принципах, если у нее таковые и могут существовать, появился важный пункт - понятие «нервничать» выбить из головы наглухо, чтобы даже вспоминать, как оно произносится было сложно. Причем на всех языках. Черная Вдова ведь лишена чувств и эмоций, и это не, чтобы сильно правильно, но проще что ли. Она точно не смогла бы трястись над всеми так, как это делает Стив, ей его никогда в этом не понять. Как минимум, потому что ее этому не учили. И если ему есть за что бороться, то Наташа не смогла бы даже собственную жизнь назвать таковым ориентиром. На большее, кроме как скромную и тихую резиньяцию ей расчитывать не приходится. Когда теряешь что-то очень значимое и очень ценное, жизнь преподает отличный урок на будущее - адаптироваться и превентировать подобные случаи, сводя их к устойчивому во всех смыслах нулю. А взяв во внимание тот факт, что ее потеря шла под степенью два, то и урок она усвоила вдвое быстрее.  У здания Щ.И.Т.а ее уже ждут. Наташе не терпится начать. Чего она не утратила с годами, так это чувство предвкушения. Больше дела - меньше времени на рефлексию, коей стало почему-то чересчур много за последнюю неделю. Все дальнейшие ее действия монотонно сливаются и растягиваются в четкую последовательность. Может и не зря Стив проговорил их план трижды. Наташе с трудом удалось бы признать его правоту в собственной голове, но делать это все же приходится. Как и приходится примиряться с одним абсолютно очевидным фактом. Она знает, что он будет там.  Какая Гидра и без Зимнего Солдата. Но в этот раз пулю скорее норовит получить от него Стив, нежели Наташа, потому что сегодня и не ей приходится с ним справляться. Достаточно с Наташи ранений, оставленных его рукой, потому что в третий раз - она более, чем уверена - он уже не оставит ей шанса на выживание. А поговорить все-таки когда-то хотелось бы. Пусть это когда-то наступит очень и очень нескоро, но все же тлеющие угли непривычной надежды где-то живут на задворках сознания и ждут, что это «нескоро» в принципе настанет. Может оно и есть тот самый ориентир, ради коротого стоит побороться? Да только с кем? Разве что, с самой собой. В какой-то момент все явно идет не по плану, так что на навязчивые мысли об ориентирах у Наташи не остается времени. Она не знает, что происходит у Стива - остается только задумчиво смотреть в панорамное окно и делать ставки, насколько сильно они с Джеймсом друг друга покалечали - но почему-то она уверена, что он выберется. Если она то сумела сделать это дважды, то Стив точно сможет. Из него оратор, как минимум, получается отменный, так что он найдет нужные слова. Наташа по истечении лет даже и не знает, что говорить. Рассказать о прошлом? Ей бы самой от него не свихнуться, а обрушить на Барнса такой поток информации она физически не в силах. Рассказать о Стиве? Так он и сам все как есть выложит, Стив ведь не Наташа, не станет прикрываться маской «добродетели» - что походит скорее на личный эгоизм - а будет с большой охотой помогать другу восстановить обугленные обрывки воспоминаний, если таковые у Джеймса и остались. Наташа беззвучно усмехается собственным мыслям. Давно ли она успела примерить образ добродетели? Она решает, что все же стоит брать пример со Стива. Хоть в чем-то ей пора бы уже поменяться. И если бы не гранитное наслоение плит из тех слов, что вживляли в ее подсознание едва ли не с младенчества, она наверное даже смогла бы. Вспышки ярко-красного зарева взрывов отрывают ее от созерцания мерцающей поверхности окон и заставляют вновь вернуться к делу. Пора бы заканчивать со всей этой богадельней.  Наташа искренне верит, что все под контролем, несмотря на сильное отклонение от изначального плана - надо было Стиву все в четвертый раз проговорить, чтоб наверняка -  прежде, чем она оказывается на полу от хорошей волны электричества по телу. Импульс принятого решения все еще стучит в висках. Лучше так, чем на поводке у Гидры. На чужом поводке она уже была и не один год - вспоминать какого это ей не хотелось бы от слова совсем. Вновь включиться в реальность приходится быстро, так как суетящийся над ней Фьюри заставляет без промедлений следовать за ним. Стива все же придется спасать. Ну он хотя бы попытался.  Все вокруг происходит слишком сумбурно. Падение хэликарриеров, снова взрывы со всех сторон, Зимний Солдат, скрывшийся со всех радаров в одночасье, и, как итог, Стив на больничной койке. Многовато событий даже для матерой Черной Вдовы, в которой подобные вещи вызывают разве что секундную толику жалости от того, что оно вот так все в итоге обернулось и для них, и для людей, и для города в целом. Впрочем, это сожаление исчезает так же быстро, как приходит ее вынужденное приглашение на встречу с правительством. И там уже не до жалости, там бы уже понимать, что и как сказать, чтобы всех троих не упекли туда, откуда в ближайшие годы даже солнечный свет виден не будет. Не самая приятная перспектива. Наташу не сильно напрягает все вокруг. И все эти пристально-осуждающие взгляды, и речь перед правительством, которая, к слову, вышла вполне сносной, хотя и Стива, и собственный разум она убеждала, что оратор из нее так себе, и вспышки сотен камер вокруг. Она минует снующих в разные стороны журналистов с абсолютно невозмутимым выражением лица. Вряд ли хоть один из них получит те ответы, которые они хотят слышать. Наташе даже на миг становится от этого смешно, поэтому последний кадр, который удается запечатлеть прежде, чем она покидает здание - ее легкая улыбка и ни грамма переживания на лице. Надо бы связаться со Стивом, пусть она и узнала, что он в порядке, но открытый вопрос, связанный с его бывшим лучшим друг, ощутимо между ними повис, и, наверное, думает Наташа, его неплохо было бы решить. Поэтому она появляется на кладбище даже раньше назначенного часа, стоя поодаль и не желая прерывать милую беседу Стива и Фьюри, которые, на удивление, будто бы сумели найти общий язык. Стив выглядит вполне здоровым, что не может не радовать, потому как, честно признаться, Наташа за него искренне беспокоилась. Ее, конечно, более этого волновал только один вопрос - от чего вдруг Зимний Солдат, изначально имевший одно четкое задание - убийство Стива Роджерса, спас ему жизнь, но вряд ли Наташа захотела бы услышать ответ. Каким бы он не был. Вспыхнувшее на мгновение чувство ревности даже ощущать смехотворно - они со Стив знали друг друга гораздо дольше, а не один год в стенах места, о котором бы никогда не вспоминать. Да и воспоминания там явно были поприятнее. В их же с Джеймсом прошлом все перечеркивает не только его неведение об этом прошлом, но и общая потеря совместно «созданного», тягость от которой не заживает до сих пор. Наташе не нужна жалость. Пусть он лучше ее не помнит, но не испытывает жалости или, хуже того, вины за то, что оба исправить были не в силах. Она с самого начала знала, каков будет исход. Знала и все равно на это пошла. Более умалишенной ее может сделать только факт, что она согласилась бы пережить с ним это вновь. Ни в коем случае не потерю ребенка, с которой она окончательно утратила в принципе все святое, что когда-либо в ней существовало, а те чувства, которые до сих пор способны тихим бьющемся в сердце пламенем делать ее живой. Теперь ей почему-то становится проще понять и Стива. Когда Наташа протягивает ему папку, она видит в его глазах то, чего самой ей сильно не хватает, но она отчаянно хочет, чтобы он этим с ней поделился - надежду. Ей не приходится верить, как минимум уже не во что. Она лишь желает, чтобы хоть у кого-то разговор, отложенный на большое и определенное «нескоро», все же наступил. Пусть и не у нее. Прежде, чем уйти, Наташа оставляет Стиву привычно дружеское напутствие позвонить медсестре, и черт с ним, что она не медсестра. Должна же хоть чья-то личная жизнь в конце концов наладиться. Стив в этом вопросе - идеальный претендент. У него за душой явно меньше грехов, а потому и собственного счастья он заслуживает куда больше Наташи, которая не то, что не рассчитывает на него - она даже о нем и не думает. Все, на что сейчас способен человек, с которым она может нечто подобное обрести, это сделать контрольный выстрел и наконец ее убить. В смерти от его руки она наверное долгожданный покой и сыщет. Миллионы вопросов, не высказанные ни Стивом, ни Наташей - а у них их к друг другу все еще целая прорва - тонут во влажном воздухе гнетущего кладбища, так и оставаясь без ответа. Да и вряд ли теперь они важны. Все позади. И неведение Стива о Барнсе, который оказывается жив, и воспоминания Наташи, которые услужливо окунают ее в то, что уже давно невозвратно потеряно. «Дальше должно быть лучше» - думает Наташа, и почему-то все же надеется, что Стив будет искать Джеймса как можно дольше. За это время она должна успеть обдумать все то, что сумеет ему сказать. Но учитывая громадную пропасть между ними в виде ушедших лет и забытых мгновений чувств, с силой которых не сравнилось бы ничто - даже если Стив его найдет, даже если они оба наконец по-человечески поговорят, то лучшее, что она действительно может сделать - просто промолчать. И это будет правильно. Если не для самой Наташи, то точно для Джеймса.  И кто сказал, что правильные решения должны быть обязательно приятными?  Наталья бы ответила, что ни правильными, ни приятными они не будут. Но Наташа уже давно не Наталья. И вряд ли когда-то станет ею вновь. Только если в очень далекой, очень красивой и несбыточной перспективе, но Наташа разучилась мечтать еще в тот момент, когда не пощадившая ни в чем судьба вынудила окончательно повзрослеть и примерить на себя статус Вдовы во всех аспектах жизни. Садясь в машину, Наташа тихо вздыхает. Она знает, что будет дальше. Теперь очередь Стива погоняться за прошлым. И отчего-то ей кажется, что справится он с ним в разы успешнее, чем когда-то справилась она сама. Но в чем-то она может хоть раз побыть неуспешной? *** Наташа проходит в свою конспиративную квартиру почти бесшумно, плавно ступая по слегка обшарпанному, выцветшему до безобразия паркету. Было бы неплохо его заменить, хотя на кой черт, если она бывает здесь только в крайних случаях, когда припирают к стенке настолько, что прятаться остается разве что в забытом богом месте, которое вряд ли на картах можно отыскать. Она засветилась, и засветилась по-крупному, с ее то послужным списком убийств и многочисленных врагов, которых она себе успела за много лет нажить, это ошибка была практически фатальной. Добить это все окончательно можно было разве что сливом всей информации деятельности Щ.И.Та и Гидры в сеть. Но она и тут преуспела. Так что теперь все, что ее ждет в ближайшие, тягуче долгие месяцы одинокого побега от всего мира, пока шумиха от упоминания ее фамилии в СМИ не уляжется - слоняться из угла в угол и захлебываться в собственных воспоминаниях прошлого, которые Джеймс так заботливо после встречи в Вашингтоне ей подкинул. Впрочем, это не первый, и даже не второй раз, когда с подобным ей приходится справляться. «После Одессы все же было хуже» - думается Наташе, ведь тогда нормально спать она не могла почти две недели, преследуемая сначала цветными, до умопомрачения приятными картинками, где Джеймс обнимал ее хрупкие плечи и нежно целовал ее шею, а после кроваво красной отметкой памяти, где у них обоих в одночасье отняли все, что у них когда-либо было. А тогда она думала, что уже точно прожила и забыла, заколотила тисовыми досками все эти воспоминания где-то настолько далеко в сознании, что до них даже при большом желании не добраться. И все же, Наташа более чем уверена, что и это пройдет. Она опять тихо и незаметно поплачет по прошлому, отпустит, сделает вид, будто ничего и не произошло, а после вновь ринется спасть мир вместе со Стивом и кем-нибудь еще. Все по старому, но приятно привычному сценарию. Хоть что-то в ее жизни более-менее стабильно. И это слегка греет душу, которую вряд ли что-то во всем оставшемся мире вновь может согреть. В квартире царит гробовая тишина за исключением тикающих на стене часов, которые с каждым движением стрелки через деления бьют по оголенным от недавних событий нервам все больше и больше. Наташа оставляет в узеньком коридоре сумку с вещами, и, навязчиво гонимая желанием наконец выдохнуть и принять теплую ванну, а после может и почитать что-нибудь приятное, проходит в маленькую гостиную, совмещенную с кухней, уже кожей ощущая холод сквозняка, который оттуда тянется. Все бы ничего, но…  Она никогда не оставляет окна открытыми, если надолго уходит.  Никогда. Почему одно из них настежь распахнуто сейчас? Стоит ей только переступить слегка выступающий порожек гостиной, как она едва заметно вздрагивает и в ту же секунду достает откуда-то из-за спины пистолет, направляя в непрошеного гостя. По комнате разлетается резкий щелчок снятого предохранителя, которые снимается уже скорее на автомате, а не от желания сделать заветный выстрел. Да и будет ли он заветным в их то ситуации. По лицу Наташи проходит сильно заметная тень удивления, которую она пытается скрыть за донельзя серьезным взглядом. Второе дежавю за неделю. Мысли вихрем проносятся одна за другой.  Как он сюда попал? Какого черта он тут делает? Добить пришел?  Слишком много вопросов и пока слишком мало ответов, которые Наташе, как минимум, хотелось бы получить. А как максимум пока не понятно, чего ей вообще хотелось бы больше, чтобы он действительно ее добил или посмотрел так, будто хоть на толику мгновения вспомнил нежность ее кожи, запах ее волос и то, как когда-то давно она его любила. Может быть и делает это до сих пор, а иначе от давно заколоченных в гроб воспоминаний у нее даже и в сердце бы ничего предательски не кольнуло в момент, когда он с холодной снайперской точностью пытался отнять у нее жизнь. Не смотря на то, что выстрелить в нынешних обстоятельствах один на один она в него вряд ли сможет, потому что тот, кто перед ней, уже меньше походит на Зимнего Солдата, оружие она все еще держит наготове и не опускает. Даже не знает, устрашает ли этим его или успокаивает этим себя. Но видя то, что Барнс нисколько не реагирует на звук снятого предохранителя, понимает - между ними никогда не была паритета, а ему даже и пистолет не нужен, чтобы убить ее прямо здесь и сейчас. Так что все же этот жест - для ее собственного успокоения.  — Это ни к чему. Я пришел поговорить. А Стива она все ж таки обошла. И наверное он безумно расстроится, что первый разговор его друга состоялся не с ним. Но не один только Стив на этот разговор имеет право. Наташе до странного чужд, и одновременно до мурашек знаком голос человека, сидящего на краю разложенного дивана. Он даже не смотрит на нее. Холодными, уже чуть более живыми, от этого все более Наташей узнаваемыми глазами он сверлит узорчатые рисунки паркета на полу и находится будто где-то не здесь. Она знает этот взгляд. Джеймс отчаянно бродит в пустых коридорах собственной памяти, пытаясь восстановить из пепла хоть что-то, что еще кажется уцелевшим, пусть и безвозвратно сломанным. Наташе уже доводилось видеть его таким, но это было настолько давно, что теперь она просто не понимает - почему он пришел именно к ней? Почему позволяет именно ей быть рядом в момент, когда он начинает вспоминать?  И начинает ли вообще? Судя по тому, что она видит перед собой - ответ очевиден. — О чем? В этот момент ей почему-то и собственный голос становится чуждым. Сколько лет с Одессы утекло? Три, четыре, пять? А может и все шесть, Наташа уже сбилась со счета. И если до Одессы надежда еще могла быть, то после нее остался лишь уродливый шрам как отголосок прошлого и осознание, что ничего больше не будет как прежде. Пора бы это уяснить. И если она искусно уверяла себя в этом, то самовнушение и выдержка беспощадно трещат по швам именно сейчас, когда, уже не, Зимний Солдат - с на столько человеческим взгляд, как слишком давно в стенах ее Академии, где он впервые начал восстанавливать в сознании свою прошлую жизнь - сидит в ее маленькой конспиративной квартире и смотрит так, будто что-то знает. И даже не знает, а… Помнит?  Нет, Наташа просто не может заставить себя в это поверить, а потому списывает это на состояние застигнутости врасплох. Он ведь хотел поговорить, а она наверное просто на просто не готовилась к тому, что они вообще когда-то смогут поговорить. Во всяком случае - так скоро. Поэтому и напридумывала себе всякого. — Я хотел извиниться за то, что случилось в Вашингтоне, - а потом тихо, едва слышно добавляет, - и за Одессу тоже. — Ты помнишь Одессу? «Он не может помнить, не сходи с ума!», - отчаянно кричит сознание Наташи, но судя по взгляду Джеймса - в котором явно уже чуть больше прежнего него - перед ней, все ее предыдущие попытки убедить себя в этом, что ей дорога назад к его памяти уж точно не заказана, начинают сводиться к устойчивому нулю. Поэтому и принципов у нее нет, потому что она никогда их не придерживается. — Смутно. Только помню, что подстрелил тебя, - он говорит как-то очень виновато, а его глаза медленно спускаются к тому самому месту, где красуется шрам на ее теле, оставленный его пулей.  Наташа, окончательно убеждаясь, что он вроде как «друг», убирает пистолет и чувствует себя загнанной в угол под тяжелым гнетом его взгляда. Именно потому какая-то часть нее не хотела, чтобы он вспоминал. Чувство вины штука очень болезненная и колючая, а пользы от нее как таковой и нет. И после всего, что им пришлось пережить, последнее, чего она, уже не своему, Джеймсу желала - считать себя во всем произошедшем виноватым. Там и правда никто не был виноват. Изначально воли и возможности выбора не дали обоим. И это тяжко, когда некого винить. Еще даже хуже, чем винить самих себя. — То есть, только извиниться? И все?  Наташу подогревает жгучий интерес, почему он пришел именно к ней. И знает ли вообще обо всем этом Стив, который сейчас изрезает вдоль и поперек все меридианы Европы, чтобы найти своего пропавшего друга. Может это он его и прислал? — Нет, не все. Он наконец поднимает на нее глаза, и Наташа на мгновение даже теряется. Давно они не смотрели друг на друга вот так - открыто, без фальши или необходимости притворяться и защищать собственную жизнь. Джеймс рассматривает ее с ног до головы. В его глазах - не расколотая толща суровых льдов из воспоминаний, которые тяжелят его душу каждый божий день, и если сейчас он сумел зацепиться хотя бы за одно - а оно пожалуй было самое яркое и самое эмоционально-сильное, что с его прошлым никаким образом не вяжется - то он просто обязан размотать его до самой сути. Почему эта невероятной красоты рыжая женщина заставляет его делать то, чего он уже очень давно не делал, а именно - чувствовать. — Я видел сон. В нем была ты. Как будто я знал тебя раньше, до Одессы. «Еще бы, там просто «знал» это мягко сказано» - не озвучивает вслух Наташа, смотря прямо на него. Почему-то вновь так знакомо блестят его светло-ледовитые глаза, и что-то давно утраченное в стенах Академии, подходящее то ли на интерес, то ли на едва заметный намек на прежнее чувство того, что женщина перед ним родная для его души, проскальзывает в них вновь. В глазах Зимнего Солдата на мосту Вашингтона она такого не видела. Там в целом не было ничего, кроме того, что она цель, которую нужно убрать быстро и беспощадно. Но тот злосчастный факт, что Джеймс, пройдя через очередное обнуление почти сразу после все этого происшествия, не то, что частично вспомнил ее, а не забыл в принципе - как это вообще возможно, Наташа даже предположить не может - заставляет ее искренне пытаться затушить все угли надежды, которые попутный ветер в виде находящегося в ее квартире Барнса, отчаянно желающего с ней поговорить, разжигает все сильнее. — Я звал тебя Натальей.  Оглушительная тишина, наступившая после его слов, отчаянно бьет в виски. Для Наташи это было сродни третьего выстрела. Только уже не в плечо или бок, а куда-то в область сердца, которое на мгновение вдруг забывает, как дальше биться. Себя она последние годы свято уверяла в том, что он не вспомнит. А еще в том, что ей уже никогда не суждено вновь стать той самой Натальей, которую так сильно любил однажды Зимний Солдат. Но когда он вновь, спустя столько прожитых лет и зим, называет ее тем именем, которое было похоронено для нее под неописуемых размеров грудой земли, разгоревшуюся в душе надежду тушить она уже не пытается. Наташа готова поклясться, что, назови он так ее еще раз прям здесь и сейчас, она позволит себе заплакать, словно девочка. Наверное потому что Наталья в ней никогда и не умирала, а просто ждала момента, чтобы проснуться вновь. — Что именно ты видел? Голос предательски дрогнул. Как теперь мелко и едва заметно дрожит она почти вся, стоит ему подойти к ней ближе и тихо, почти шепотом сказать: — Ты танцевала. Красиво. Я такого раньше не видел. А потом ты меня поцеловала. Ночью, в ванной комнате. Этот сон вспыхнул после их боя на мосту заревом в его голове настолько неожиданно, что пробуждение после него был похоже не на облегчение от возвращения в реальность, а на ломку от лишения какого-то небывалого наркотика, которого ему никогда не доводилось пробовать. Хотелось вновь и вновь вернуться в появившуюся из ниоткуда картинку, изучить, запомнить все детали, еще раз услышать как мягко красивая незнакомка - незнакомка ли? - с ярко-рыжими волосами зовет его по имени так, что внутри что-то надламывается и переворачивается, заставляя сердце вновь ожить.   Тонкие, худенькие ножки, обтянутые в светло-бежевое трико, мягкий хлопковый купальник и туго завязанная в высокий хвост копна огненно-рыжих волос. Она танцует так, словно в последний раз, словно завтра не наступит никогда, пропускает медленную, тягучую как карамель мелодию через каждое свое движение. И даже несмотря на то, что эта музыка кажется Джеймсу невероятно неподходящей под всю пылкость ее упрямого характера, она умело превращает ее в целую живую историю, ярко отраженную в каждом плавном взмахе изящной руки. И ему хочется смотреть на нее вновь и вновь, не отводить взгляда ни на мгновение, как если бы он смотрел на плавно струящуюся из бьющего ключа воду или высоко вздымающие, играющие друг с другом языки пламени. Иногда ему кажется, что эти языки пламени - и есть они сами, и рано или поздно, они сгорят в нем дотла. Но пока он все еще может наслаждаться ей, смотреть издалека как красиво, грациозно и по-живому невероятно она танцует, пропуская через себя чужую боль поставленной партии. Он знает, что через пару-тройку часов, когда урок классического танца подойдет к концу, а мелодия остановиться, эти самые тонкие, худенькие ножки будут крепко сжимать его шею, пытаясь одержать желанную победу в тренировочном бою, а хрупкая, изящная балерина превратиться в смелого и стойкого бойца, которого ни один перелом и ни одна травма не заставляет сжаться в страхе и сделать шаг назад. Этим она кого-то смутно, но до боли знакомо ему напоминает, только он никак не может вспомнить кого. Должно быть, кого-то из прошлой жизни, такой же далекой, как и надежда в нее вернуться. Но не это заставляет еще не очерствевшее до конца сердце Зимнего Солдата биться в немом предвкушении. А то, что ночью, когда луна вступит в свои законные права и будет мягко освещать пространство ванной комнаты, когда все на миг затихнет - останутся только они вдвоем. Только она, и только для него. Все, что у него когда-либо было и есть. И он наконец сможет поцеловать ее куда-то в область шеи, мягко, до дрожи горячо прося прощения за все синяки, оставленные холодным металом на нежной коже. Услышать, как ласково она шепчет его имя, как обнимает его так, словно если отпустит - перестанет дышать. И как они оба растворяются друг в друге, хотя бы на одну ночь забывая кто они и где находятся. Раньше ему казалось, что Зимний Солдат ничего не боится. И это так. Только вот сам Джеймс боится забыть, потерять в пустых, звенящих тишиной коридорах своей памяти ощущение ее теплой кожи под пальцами живой руки, ее красивые зеленые глаза цвета изумрудной бирюзы, смотрящие на него с такой необъятных размеров любовью, будто нет на его руках стольких сотен убийств, будто нет всей это жизни вне воле для них двоих. Он до страшного, самого кошмарного ужаса боится потерять свою Наталью, которая впервые за десятки лет подарила ему долгожданный покой. Джеймс продолжает наблюдать за ее плавным, словно парящим в воздухе танцем, оставаясь в тени. Знает, что если заметят - в миг прервется все, что он так горячо и сильно хранит в своем сознании. Но ей не нужно видеть, чтобы чувствовать его взгляд на себя. Потому и танцует она сегодня так невообразимо хорошо, потому и хвалят ее сегодня больше обычного, да и именно потому на следующий день она обнаружит несколько ветвей сирени рядом со своей кроватью, будто благодарность преданного зрителя театра своей единственной приме. Потому что она танцевала не для преподавателей, не для девочек, смотрящих на нее как на пример для подражания. Она танцевала для него. Каждую ночь раз за разом вместо кричащих в последнем отчаянном вздохе жертв он видел ее, и чем больше вглядывался, чем больше пытался узнать, тем больше понимал, что та женщина на мосту - и есть Наталья из его сна. Он все еще не помнит целостной картины того, что между ними было, не помнит, как вдруг заледеневшее сердце Зимнего Солдата сумело ненадолго оттаять и полюбить. Он смутно догадывается, что там было что-то еще. Что-то очень важное, что потеряли они оба. И это что-то было даже больше, чем чувства. Он еще многого не знает, но одного лишь сна стало достаточно, чтобы заставить его почувствовать все это, понять, что непреодолимой силой, будто извне что-то тянет его к ней, ведет словно за руку в ее конспиративную квартиру. И теперь ему достаточно заглянуть в ее глаза, не сменившие своей изумрудный бирюзы ни на йоту, чтобы понять, что перед ним - его Наталья. Даже если эта женщина теперь носит другое имя. Даже если срезала всю густоту копны обжигающе-огненных волос. Да даже если он почти и не помнит, что тогда случилось. Сердце обмануть нельзя, как не пытайся. — Этот сон… Правда или ложь? Он смотрит на нее томительно долго, пытаясь достать из памяти что-то еще помимо тех неожиданно запредельных чувств, которых эта не столько красивая, сколько - родная? - женщина в нем вызывает. Что-то помимо сна, в котором все еще как наяву можно ощутить тепло и бархат ее кожи под пальцами и услышать ее мягкий, давно забытый, но вновь воскрешенный словно из пепла голос, который зовет его туда, где было так хорошо и спокойно когда-то.  — Правда. Наташа… Нет, теперь уже Наталья - шепчет одними губами куда-то в пустоту, зная, что он слышит, видя, как меняется его взгляд, как он наконец позволяет себе, с ее едва заметного кивка головой - как будто кому-то он был нужен - к ней прикоснуться. Все еще теплая, все еще мягкая кожа, которая покрывается мурашками от его легких прикосновений. В голове у Натальи сравнительно пусто и так спокойно, что даже если он вдруг передумает ее вспоминать и захочет свернуть ей в два счета шею, до которой сейчас так знакомо дотрагивается губами, она не станет противиться. Для Джеймса почему-то до безумия удивительно то, как правильно ложится его рука на ее спину и проводит вдоль позвонков именно так, как когда-то ей нравилось. Он не помнит этого, но он точно это чувствует. А иначе нет объяснения тому, что он здесь, что пришел к ней не только, чтобы поговорить, а чтобы понять, показалось ли ему тогда на мосту, что эту девушку он раньше просто знал, или его странный, наполненный несвойственной ему любовью сон действительно имел значение. Но чувства не лгут, ее губы, оказавшиеся на его так внезапно тоже не лгут, а ощущение того, что она рядом, и должна быть рядом - пожалуй самое искренне из всего, что ему приходилось испытывать за последние лет 15. А кроме этого он больше ничего и не чувствовал.  — Я должен буду уйти… Тихо шепчет ей в шею прежде, чем поцеловать тонкую кожу, от чего она шумно выдыхает. После этого ему уже будет в разы тяжелее уйти, но отчего-то кажется, что он ей должен. И не знает, что действительно должен. Но не уйти, а остаться. И желательно - навсегда. — Нет. Больше никогда. И он даже не решается с ней спорить. Он сам не хочет отпускать ее и то ощущение покоя, которое так внезапно накрывает с головой рядом с ней. Потом он обязательно спросит ее про человека на мосту, который тоже кажется ему очень знакомым, но сейчас это не так важно. Важно вновь прижимать ее к себе крепко-крепко, вдыхать щемящий до знакомой боли в сердце запах огненно-рыжих волос и вновь хотеть жить. Так, как не хотелось никогда. А еще тихо, вызывая в ней волну трепета и мурашек по телу, называть ее «Наталья». И пусть он все же заставит ее этим пустить из глаз заветную слезу. Она больше не от горя. Она от ощущения, что та самая, его Наталья наконец дождалась момента, в который не позволяла себе верить добрые 15 лет. Что она может сбросить маску мнимого, холодного безразличия, больше не быть Наташей, которой все равно, которой не больно, и которая… Не любит.  Потому что она на самом деле любит.  И ей нет смысла продолжать себя обманывать, когда он, пусть пока и не совсем ее Джеймс, но уже возвращающийся к ней постепенно, целует ее так искреннее и так реально, цепляясь за нее, как корабли цепляются беспомощными взглядами за ярко-светящий маяк в штормовом океане. Ведь она когда-то им и стала для него. И даже не догадывалась, что все эти годы им оставалась. Воспоминания не умирали, а просто ждали момента, когда им будет разрешено ожить. Когда вновь он увидит ее глаза, смотрящие на него без страха, без ужаса, без осуждения, а просто так, как смотря на человека, которого ждали. Даже если сами себе в этом не признавались. И черт с ними с пулями, которые он в нее пустил. Она не станет возвращать ему ничего, кроме тех чувств, которые хранила до сей поры. Кроме того покоя, которая она готова дать не только ему, но и самой себе. Ноль - ноль. Наталья никогда не вела между ними счет.  Теперь и Наташе его больше вести незачем.