Tomorrow

Чонгук сидел у окна в инвалидной коляске. Ему всего двадцать лет он ещё не увидел моря на рассвете, не заблудился в узких улочках незнакомых городов, не гладил тёплого пушистого кота, свернувшегося клубком у него на коленях. И самое главное — он так и не встретил ту самую. Дома у него не когда не было, отец постоянно пил, а мать… мать просто существовала где-то рядом, ни разу не одарив сына теплом. У каждого из родителей была своя жизнь, а у их ребёнка — своя. И эти жизни никогда не пересекались. Чонгук окончил университет. Хотел работать, искать себя, строить будущее. Но достойного места не нашлось. А может, он просто не умел бороться за себя — всю жизнь подстраивался под чужое настроение и прогибался, никогда не говорил «нет», боялся иметь собственное мнение. Он ненавидел себя за эту мягкотелость. Настоящих друзей он так и не завёл — одни знакомые, которые исчезали, стоило ему перестать быть удобным. Вся его жизнь была одиночеством. А теперь он заболел. Ему осталось около двух месяцев. Может, чуть больше, если повезёт. Смешно — везение и два месяца жизни в одном предложении. И вот он сидит в этой чёртовой коляске и смотрит в окно, мучительно не понимая, почему раньше не замечал, каким ласковым бывает солнце. Как красиво оно золотит пылинки в воздухе, как лучики мягко ложатся на подоконник. Почему он не видел всего этого, когда мог просто выйти на улицу, подставить лицо ветру и жить? В палату вошли. Медсестра и с ней кто-то ещё. Парень в медицинском халате, высокий, с аккуратно уложенными тёмными волосами. У парня были удивительно красивые, тёплые глаза. Это что новый врач или медбрат? Чонгук нахмурился, наблюдая, как незнакомец подходит к каждому пациенту, мягко спрашивает о самочувствии, поправляет одеяло одному, проверяет капельницу другому. Медсестра что-то записывает за ним, изредка подсказывая. Наконец парень остановился напротив Чонгука и улыбнулся. — Привет. Чонгук промолчал, продолжая изучать его пристальным взглядом. Медсестра тихо вышла. Остальные пациенты дремали. — Я практикант. Меня зовут Тэхён. А тебя? — Зачем тебе моё имя? — буркнул Чонгук. В последнее время он стал именно таким — колючим, резким, ненавидящим всех вокруг. И себя — больше всех. С медсестрой он был добрым, потомучто к ней привык. А этот практикант? Что он ему — уколы будет ставить? А если не попадёт? Или ещё что-нибудь испортит? — Мне просто интересно, — пожал плечами Тэхён, ничуть не смутившись. — Не обязательно быть таким грубым, — последние слова он пробормотал себе под нос, но Чонгук услышал. И снова улыбнулся. Чонгук отвёл взгляд и не дожидаясь покатил коляску к кровати. Тэхён тут же последовал за парнем: — Давай помогу… — Не надо, — отрезал Чонгук и, превозмогая острую боль в пояснице, медленно и упрямо поднялся сам и лег на кровать. Он не даст себя трогать этому парню. Практикант, выдержав короткую паузу, спокойно подошёл и опустился на стул рядом. Медсестра перед этим велела проверить, как там парень по имени Чонгук. Имя он спросил чисто из вежливости. Вот только, кажется, само понятие «вежливость» этому пациенту было незнакомо. Тэхён всё равно не мог до конца понять. Парень ведь молодой. Почти ровесник. Почему столько злости? Неужели всё из-за того, что он не может ходить? Но ведь никто в этой больнице не виноват. Никто не желал ему этой болезни. Зачем же срываться на всех подряд, будто мир лично перед ним задолжал? Чонгук кожей чувствовал этот взгляд — он его жёг, раздражал, заставлял мышцы напрягаться. В конце концов терпение лопнуло. Он резко перевёл взгляд на Тэхёна. Тот даже не подумал отвести глаза. Сидел и смотрел. Да что он там высматривает? Инвалидов никогда не видел?. Бесит. — Чего уставился? — голос прозвучал грубо. Тэхён медленно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Пришлось буквально прикусить язык. «Спокойно, — сказал он себе. — Ты здесь не для того, чтобы психовать. Ты практикант. Ты будущий специалист». Но мысль о том, чтобы работать медбратом после такого знакомства, вдруг показалась ему сомнительной. Чонгук умудрился отбить это желание за каких-то десять минут. Хотя… стоп. Из-за одного грубого пациента менять профессию? Нет уж. Он не доставит ему такого удовольствия. Если он окончит университет и придёт работать, таких Чонгуков будут сотни в день. Не все пациенты милые и благодарные. Этот — лишь один из тысячи. Тэхён взял себя в руки. Натянул улыбку и снова одарил ею Чонгука. — Не ворчи, а то как старый дед, — сказал он почти ласково. — Меня попросили проверить, как ты. Ничего не болит? Чонгук хмыкнул и склонил голову к плечу. — И долго ты будешь изображать святого? — процедил он с недобрым прищуром. — Ходишь тут, улыбаешься. Думаешь, я не вижу, что тебе на меня плевать? Тэхён выслушал это совершенно спокойно. Даже бровью не повёл. А потом, сохраняя ту же невозмутимость, откинулся на спинку стула и заговорил — таким же тоном. — Слушай, дед, — он нарочно выделил это слово, — если ты пытаешься меня задеть, то старайся лучше. Пока что твои колкости — уровень начальной школы. Я просто делаю свою работу. Попросили проверить — я проверяю. И мне, представь себе, совершенно не нужно, чтобы ты меня обожал. Чонгук опешил — всего на мгновение. Такого ответа он не ждал. — Вот так вы, значит, общаетесь с больными? — прищурился Чонгук, цепляясь за возможность уколоть. — Миленько. А где сострадание? Где профессионализм? Тэхён усмехнулся. — Профессионализм — он разный бывает, — сказал он, слегка наклоняясь вперёд. — С нормальными больными я — сама вежливость. А с больными на всю голову, которые не умеют вести себя прилично, я говорю на их языке. Чтобы дошло. Чонгук медленно поднял бровь. Он чуть выпрямился. — Ты сейчас что… нагрубил мне? Тэхён встретил его взгляд прямо и даже не моргнул. — А ты это заслужил, — сказал он просто. — Я с тобой так же, как ты со мной. Не нравится? Тогда, может, попробуем по-другому? Чонгук смотрел на него. Отлично. Этот парень сам нашёл, с кем поспорить в этой Богом забытой больнице. Будто мало ему собственных мыслей, так ещё и этот явился, такой правильный. — По-другому? — переспросил Чонгук, и на его губах расцвела натянутая улыбка. — Тогда оставь меня в покое. Тэхён одарил его точно такой же улыбкой, хотя внутри у него всё закипало. Ещё немного — и он сорвётся. Да что с этим парнем не так? Почему он такой невыносимый? Ведь он просто не может ходить — это ужасно и тяжело, но он ведь не умирает. Выпишут, вылечат, отправят домой — и будет жить дальше, наслаждаться каждым днём, дышать, смеяться. Зачем же быть таким колючим? Зачем отталкивать всех, кто хоть на шаг приближается? Чонгук демонстративно отвернулся к окну, всем своим видом показывая: разговор окончен. Он не заметил взгляда Тэхёна. Тот уже поднялся со стула, поправил халат. — С радостью, — бросил Тэхён тихо, но твёрдо. И вышел. Чонгук сложил руки на животе и уставился в потолок. Тэхён… красивый парень. И глаза у него — тёплые, даже когда злится. Наверное, они могли бы стать хорошими друзьями. Будь всё иначе. Будь у Чонгука время. Каково это — когда у тебя есть настоящий друг? Не просто знакомый, а кто-то, кто звонит поздно вечером просто спросить, как ты. Кто помнит, какой кофе ты пьёшь. Тот кто знает тебя лучше всех и всегда поможет, забывая про собственные проблемы, потомучто ты нуждаешься в поддержке. Чонгук едва улыбнулся. И почувствовал, как по правой щеке медленно, почти невесомо скатилась слеза. А за ней — другая. Родители они даже не знают, где он. Год назад он собрал вещи и уехал. Кажется, они вообще ничего не заметили. Им невдомёк, что их сын скоро умрёт. Не через десять лет, не через пять. Через два месяца. Может, меньше. А что будет потом? После смерти? Там, за чертой? Будет холодно? Темно? Страшно? Он закроет глаза — и всё? Он больше никогда не почувствует ветра на лице, не услышит дождя за окном, не вдохнёт запах свежей выпечки из булочной, мимо которой проходил когда-то. Никогда не узнает, что значит полюбить — так, чтобы сердце замирало от одного взгляда. Никогда не почувствует, каково это — быть любимым. Просто быть чьим-то нужным и важным. Слёзы текли уже не останавливаясь. Бежали по щекам, по шее, впитывались в подушку. Чонгук лежал неподвижно и смотрел в окно, за которым медленно, почти неохотно пряталось солнце. Оно уходило — так же тихо, как и он сам, наверное, уйдёт однажды. Может, уже завтра. А может — этой ночью. Закроет глаза, чтобы уснуть, и больше никогда не проснётся. И это «завтра», которого он так боялся и ждал одновременно, для него не наступит. Чонгук прикрыл глаза, чувствуя, как ресницы слипаются от влаги.

***

Чонгук проснулся от металлического дребезжания — по палате, чуть подпрыгивая на неровностях старого линолеума, катилась тележка с лекарствами. И солнце уже вовсю заливало помещение. Странно. Он, кажется, проспал почти всю ночь и даже утро — впервые за неделю не вставал, и не ворочался. Обычно он спал от силы полтара часа. А тут провалился в сон без сновидений. Особо в больнице делать нечего — это Чонгук понял ещё пять месяцев назад, когда сюда попал. Судьба словно решила испытать его на прочность по полной программе. Сперва авария перечеркнувшая всё одним ударом. Ноги отказали. Не полностью — он мог сам, пусть и с трудом, перебираться на кровать, даже делал несколько неуверенных шагов, но это было не хождение, а жалкое подобие. А потом, словно одного этого было мало, врачи нашли ещё кое-что. Рак головного мозга. Последняя стадия. Прямо комплект — словно кто-то наверху собирал ему корзину болезней по акции: «Возьми две — получи третью в подарок». Чонгук привстал на кровати, опираясь на локти, и тут же замер. У тележки стоял Тэхён. В руках — пластиковый стаканчик с таблетками, на лице — та самая улыбка. За неделю Чонгук так и не смог к ней привыкнуть. — Опять ты, — вместо приветствия выдохнул Чонгук, и в голосе его не было ни капли радости. — Я же сказал — оставь меня в покое. Что непонятного? — Доброе утро, — отозвался Тэхён невозмутимо, словно и не слышал грубости. — Тебе пора принимать лекарства. И, кстати, у тебя через полчаса процедуры. Так что давай без цирка. — Без цирка? — Чонгук сощурился, принимая из его рук стаканчик. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — у Тэхёна они были тёплыми. Чонгук одёрнул руку быстрее, чем следовало. — А ты у нас, значит, главный дрессировщик? Тэхён вздохнул — спокойно, даже немного лениво. — Скорее, смотритель зоопарка, — он кивнул на таблетки. — Пей давай. И кстати, ток-шоу «Оскорби практиканта» сегодня отменяется. У меня много работы. — Найди себе другого пациента для своих… забот, — Чонгук демонстративно закинул таблетки в рот и запил водой, не сводя с Тэхёна колючего взгляда. — Я не нуждаюсь в няньках. — А я и не нанимался, — пожал плечами тот. — Медсестра попросила помочь тебе пересесть в коляску. Процедуры ждать не будут. Чонгук напрягся. То, чего он всегда старался избегать — чужих прикосновений. Он привык справляться сам. — Я сам, — отрезал он и, стиснув зубы, начал спускать ноги с кровати. Движение вышло резким и неловким. Боль вспыхнула мгновенно — острая, жгучая, она прострелила от поясницы куда-то в позвоночник, и Чонгук, не удержавшись, зашипел сквозь зубы, хватаясь за край матраса. Тэхён даже бровью не повёл. Просто шагнул ближе. Он оказался рядом — и его руки легли Чонгуку на плечи. — Я же сказал… — начал было Чонгук, но голос сорвался. — Ты сказал, — согласился Тэхён, не убирая рук. — А я услышал. Но процедуры действительно не ждут, и если ты сейчас грохнешься, возиться с тобой буду всё равно я. Давай без геройства. Просто позволь помочь, ладно? Чонгук замер. Их лица оказались слишком близко — он чувствовал дыхание Тэхёна, видел каждую ресничку и чёрточку этого спокойного, доброго лица. В глазах практиканта не было жалости. — И что ты предлагаешь? — глухо спросил он, сдаваясь. — Обопрись на меня. Вот так, — Тэхён перехватил его за талию — аккуратно, но крепко, давая опору. — Медленно. Не дёргайся. Я не уроню. Чонгук скрипнул зубами, но подчинился. Чужие руки были бережными и уверенными. От Тэхёна пахло мылом, свежестью, чистотой. Чонгук перенёс вес тела на него, чувствуя, как напряглись мышцы практиканта — тот оказался сильнее, чем выглядел. — Ненавижу это, — прошептал Чонгук, когда Тэхён осторожно опустил его в коляску. — Ненавижу, когда меня трогают. — Я заметил, — Тэхён поправил ему плед на коленях. — Но знаешь что? Ты сейчас не развалился. И я не сделал тебе больно. Может, не всё так страшно? Чонгук поднял на него взгляд. — Ты слишком добрый для этого места, — тихо сказал он. — Долго не продержишься. Тэхён улыбнулся — на этот раз тепло и немного грустно. — А ты слишком колючий, — ответил он, берясь за ручки коляски. — Но я кактусы люблю. Они, если за ними ухаживать, иногда цветут. Чонгук фыркнул. — Я не кактус. — Ну, кто-то же мне сегодня все руки исколол, — Тэхён тихо рассмеялся и покатил коляску к выходу из палаты. — Поехали, колючка. Процедуры ждут. Процедуры выдались долгими и утомительными — не столько из-за боли, сколько из-за самого Чонгука. Он ворчал, хмурился, отпускал колкие замечания каждый раз, когда Тэхён протягивал ему руку или поправлял капельницу. Практикант же держался с завидным спокойствием — где-то отшучивался, где-то просто молча делал своё дело, и эта непробиваемость бесила Чонгука едва ли не больше, чем сама болезнь. Когда они вернулись в палату, солнце уже перевалило за полдень и заливало комнату мягким, золотистым светом. За окном ветер лениво перебирал ветки старого клёна. Чонгук посмотрел на это небо и понял что хочется наружу, подышать воздухом, почувствовать ветер на лице. Раньше медсестра предлагала. Но он всегда отказывался. Просто мотал головой и отворачивался к стене. Зачем? Чтобы все пялились на него, сидящего в коляске? Чтобы чувствовать себя ещё более жалким? Нет уж. Но сейчас, глядя на то, как Тэхён уже собирается уходить, Чонгук вдруг понял: он хочет именно с ним выйти на прогулку. — Тэхён, — позвал он тихо, почти неуверенно. Практикант обернулся, уже держась за ручку двери. — М? Чонгук замялся, пальцы нервно сжали край пледа. — Я… — он осёкся, подбирая слова. — Я хотел… Может, вывезешь меня? На улицу. Ненадолго. В палате повисла короткая пауза. Тэхён взглянул на него — сначала удивлённо, потом мягче, с каким-то новым выражением в глазах. Но затем виновато качнул головой. — Чонгук, я бы с радостью, — сказал он, — но у меня сейчас обход в другом отделении. Я попрошу кого-нибудь из медсестёр, они тебя вывезут... Он уже повернулся к двери, но не успел сделать и шага. Чонгук схватил его за руку. Пальцы сомкнулись вокруг запястья. Тэхён замер, глядя на эту руку. А потом перевёл взгляд на лицо Чонгука. Тот смотрел на него исподлобья, всё ещё хмурясь. — Я хочу, чтобы это был ты, — сказал Чонгук хрипло, почти шёпотом. Тэхён молчал. Всего пару секунд, но Чонгуку они показались вечностью. Он уже пожалел, что вообще открыл рот и приготовился отдёрнуть руку и сказать что-нибудь, чтобы замаскировать этот позор… Но Тэхён вдруг выдохнул и накрыл его ладонь своей. — Хорошо, — сказал он просто. — Будет тебе прогулка. — А как же обход? — Чонгук всё ещё не отпускал его руку, словно не верил. — Подождёт, — Тэхён чуть улыбнулся, и в уголках его глаз собрались крошечные лучики-морщинки. — В конце концов, ради пациента, который впервые за неделю о чём-то попросил, можно и опоздать. Это, знаешь ли, исторический момент. Чонгук фыркнул и наконец разжал пальцы, отворачиваясь, чтобы скрыть предательски дрогнувшие губы. — Много болтаешь, практикант. — А ты много ворчишь, пациент, — парировал Тэхён, уже берясь за ручки коляски. — Мы идеальная пара. Поехали. Они вышли из палаты — в коридор, к лифтам, а потом — к большому стеклянному выходу. Тэхён медленно катил коляску по больничному двору, аккуратно объезжая редкие лужицы, оставшиеся после вчерашнего дождя. Тэхён смотрел на Чонгука. Вернее, на его макушку — тёмные волосы слегка растрепались, и ветер перебирал их, путая пряди. А главное — Чонгук улыбался. Он подставил лицо солнцу, прикрыл глаза и, кажется, впервые за долгое время просто… дышал. Тэхёну так и хотелось сказать: «Ого, ты тоже так умеешь?» Но он промолчал. Просто не захотелось разрушать этот момент словами. Вместо этого он рассматривал его. Чонгук был красив. В нём была какая-то хрупкая, надломленная красота, которая трогала сильнее, чем любой глянцевый идеал. И инвалидность ничего не меняла. Для Тэхёна — совершенно ничего. Он вдруг поймал себя на мысли: если этого парня выпишут он обязательно пригласит его на свидание. С кофе, с прогулкой, с дурацкими разговорами ни о чём. Просто чтобы увидеть, как Чонгук будет ворчать, если ему что-то не понравится — слишком сладкий кофе, громкая музыка или неудобная скамейка. Почему-то именно это казалось Тэхёну самым очаровательным. Он представил себе эту сцену так живо, что не сдержался — тихо хихикнул. Совсем вылетело из головы, что он не один. Чонгук мгновенно повернул голову. Улыбка исчезла, брови сдвинулись к переносице — классическая гримаса недовольства. — Чего ты там смеёшься? — спросил он подозрительно. — Надо мной, что ли? И вот тут Тэхёна прорвало. Он честно пытался сдержаться, но смех уже поднимался из груди. Он и сам не помнил, когда смеялся вот так — без причины, просто потому что тепло внутри и радостно. — Прости, — выдавил он, всё ещё посмеиваясь и вытирая уголок глаза свободной рукой. — Просто… ты такой забавный, когда хмуришься. Как рассерженный котёнок. — Котёнок?! — возмутился Чонгук, разворачиваясь в коляске. — Ты вообще нормальный? — Нет, — честно признался Тэхён и, всё ещё улыбаясь, остановил коляску. — Вот, смотри. Он обошёл коляску спереди, присел на корточки перед Чонгуком — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Потом запустил руку в карман халата и достал оттуда маленький жёлтый кленовый листок. — Что это? — Чонгук нахмурился ещё больше, но в глазах уже мелькнуло любопытство. — Сейчас узнаешь, — Тэхён осторожно, почти невесомо провёл кончиком листка по его носу. — Кто тут у нас самый ворчливый пациент? Чонгук дёрнул головой, заморгал — и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, фыркнул. А потом — улыбнулся. Уголки губ дрогнули и поползли вверх. — Ты идиот, — сказал он, но голос звучал уже совсем не зло. — Зато ты улыбаешься, — довольно заключил Тэхён, поднимаясь. Они двинулись дальше. Ветер усилился, зашуршал листвой, и Чонгук, всё ещё пряча улыбку, смотрел куда-то в сторону. А Тэхён смотрел на него. — Знаешь, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, но сердце вдруг забилось быстрее, — когда тебя выпишут… я бы хотел пригласить тебя на свидание. Ну, знаешь, кофе, прогулка, всё такое. Если ты, конечно, не против. Чонгук замер. Буквально — плечи окаменели, спина выпрямилась, пальцы вцепились в подлокотники. Он медленно повернул голову и уставился на Тэхёна таким взглядом, будто у того выросла вторая голова. — Что? — переспросил он севшим голосом. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — Тэхён улыбался, но взгляд был твёрдым. — Ты красивый, интересный, и я хочу узнать тебя получше. Что такого? Чонгук открыл рот, закрыл. На щеках появился предательский румянец. Но вместо того чтобы ответить, он вдруг резко схватился за колёса коляски и покатил себя сам. — Эй, ты чего? — Тэхён догнал его в два шага. — Чонгук! Тот не отвечал, продолжая катить коляску вперёд по дорожке. В голове был полный хаос. Он не готов не когда не влюблялся в парня. О чём этот сумасшедший болтает? Свидание? С ним? Зачем? Он же… он же больной. Умирающий. И вообще — он никогда не думал о таком. Никогда не представлял себе, что кто-то захочет быть с ним. Тэхён мягко остановил коляску, взявшись за спинку. — Чонгук, — позвал он тихо. Тот не поворачивался, но плечи чуть дрогнули. — Я не шутил, — сказал Тэхён почти шёпотом, наклоняясь ближе. — Подумай об этом. Но не сейчас. Сейчас просто… давай ещё немного погуляем? А? Чонгук молчал. Но руки с колёс убрал. И позволил везти себя дальше — по тихой больничной аллее, где ветер кружил золотую листву, а солнце медленно клонилось к горизонту.

***

Чонгук сидел у окна в своей инвалидной коляске и смотрел на больничный двор, где с деревьев облетали последние листья. Оставался месяц. Но самое страшное было не это. Самое страшное происходило внутри — там, где он запретил себе что-либо чувствовать. За эти три недели он понял: он влюбился в Тэхёна. В этого нелепого, солнечного практиканта, который с первого дня не испугался его колючек и продолжал приходить — снова и снова. Чонгук ненавидел это чувство. Почему именно сейчас, когда счёт идёт на недели? Почему насмешливая судьба — решила дать ему то, о чём он даже не смел мечтать, только для того, чтобы тут же отнять? Тэхён не скрывал ничего. Его намеки и подкаты откровенны. Тэхён говорил, что Чонгук ему нравится. Этот сумасшедший вообще понимает, что Чонгук умирает? Или он нацепил розовые очки и живёт в каком-то своём мире, где все выздоравливают и живут долго и счастливо? Дверь в палату открылась. Чонгук даже не обернулся. Тэхён, как обычно, обходил пациентов. Кому-то поправил подушку, кому-то улыбнулся, у кого-то спросил о самочувствии. Этот практикант давно стал здесь своим, и даже самые ворчливые старики встречали его с теплотой. Наконец он подошёл к окну. Опустился на корточки перед коляской — так, чтобы их лица оказались на одном уровне, — и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда сбивалось дыхание. — Приветик, мой любимый ворчливый дед. Чонгук нахмурился — даже не осознавая этого, просто по привычке. Тэхён протянул руку и нежно, провёл кончиком пальца по складке между бровей. — Не хмурься, — мягко сказал он. — Тебе больше улыбка идёт. Чонгук замер. Сердце забилось где-то в горле. Щёки вспыхнули, и он почувствовал, как румянец ползёт по шее, заливает уши, и ничего с этим нельзя поделать. Он приоткрыл рот от удивления — и не нашёл слов. Внутри всё кричало. Он должен остановить это. Должен оттолкнуть Тэхёна, пока не поздно. Всё зашло слишком далеко. Он не имеет права на любовь. Он должен умереть один, ни о чём не жалея. Так проще и правильнее. Но в груди боролись два голоса. Один — полный отчаяния — шептал: «Подари себе эти последние недели. Будь с ним. Смейся, держи за руку, чувствуй себя живым, пока ещё можешь». А второй — не менее отчаянный — возражал: «Не смей. Чем сильнее он привяжется, тем больнее ему будет потом. Огради его от этого. Пусть забудет тебя быстрее и не вспоминает. Пусть ему не будет грустно». Тэхён, не замечая этой внутренней бури, протянул руку — хотел коснуться его щеки. Но Чонгук резко, почти грубо, оттолкнул его ладонь. Тэхён замер. Рука повисла в воздухе, а в глазах — тех самых, добрых и тёплых — мелькнула растерянность. За эти недели Чонгук перестал сопротивляться его прикосновениям, позволял дотрагиваться, иногда даже сам тянулся ближе. А теперь — словно захлопнул дверь прямо перед носом. — Что случилось? — спросил Тэхён тихо, вглядываясь в его лицо. — Чонгук… Ты какой-то не такой сегодня. Расскажи мне. Я помогу. Что бы ни случилось — я рядом, слышишь? Чонгук смотрел на него — и молчал. Губы дрожали, но он сжал их в тонкую линию, боясь, что стоит приоткрыть рот — и наружу хлынет всё о чем этот парень не должен знать. «Поможешь? — пронеслось в голове с горькой, обжигающей иронией. — Как ты можешь помочь? Ты можешь спасти меня от смерти?» Он ничего не сказал вслух. Просто отвернулся к окну, пряча лицо. Тэхён не ушёл. Он остался сидеть на корточках, глядя на чужой затылок. — Поговори со мной, Гуки, — ласково позвал Тэхён. Он медленно повернулся. В глазах стояли слёзы они уже катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Нужно остановить всё это. Прямо сейчас. Пока он не разрушил их обоих окончательно. — Уходи, — голос сорвался на хрип, но он заставил себя продолжать. — И не подходи ко мне больше. Ты мне противен. Твои прикосновения… и вся твоя забота! Это противно, когда парень хочет встречаться с парнем. Ты противный и жалкий… Он говорил — и сам себе не верил. Каждое слово резало его собственное горло, как осколки стекла. Плакал, не переставая, и сквозь пелену слёз видел лицо Тэхёна — растерянное, непонимающее, и от этого ещё более невыносимое. Тэхён стоял неподвижно. Он не понимал. Ещё утром они смеялись над какой-то глупостью, Чонгук ворчал, конечно, — куда же без этого, — но иногда улыбался, иногда даже подшучивал в ответ. Они нормально общались. Что случилось сейчас? Почему он говорит такие жестокие вещи? — Почему ты так говоришь? — спросил Тэхён, и голос его дрогнул. Он сохранял остатки самообладания, из последних сил сдерживая слёзы, которые уже подступали к горлу. — Что я тебе сделал? Чонгук всхлипнул. — А если моё завтра никогда не настанет? — выкрикнул он, и голос его зазвенел от боли. — Если я больше никогда не увижу тебя? Что ты будешь делать? Тэхён замер и опустился на колени перед коляской. Он взял руки Чонгука в свои и поднёс их к губам. Поцеловал одну. Потом другую. Его губы были тёплыми. — Тогда я буду любить тебя сегодня, — прошептал он, и первый предательский кристаллик скатился по его щеке. — Так сильно, как только смогу. Прямо сейчас. Чтобы завтра… чтобы никакое «завтра» не имело значения. Понял? Чонгук смотрел на него. — Я не хочу, чтобы ты страдал, — выдохнул он, уже не пытаясь сдерживать рыданий. — Я не хочу, чтобы ты помнил меня и мучился. Лучше бы ты меня возненавидел сейчас. Так было бы для тебя легче. Тэхён покачал головой, не отпуская его рук. — Ты думаешь, я смогу тебя забыть? — спросил он тихо, поднимая на него заплаканные глаза. — Думаешь, если ты сейчас наговоришь гадостей, я развернусь и уйду — и всё пройдёт? Глупый ты, Гуки. Очень глупый. Я уже влюбился. Всё. Поезд ушёл. Чонгук всхлипнул протянул руку и коснулся его щеки. Погладил неуверенно и неловко. — Ты пожалеешь, — прошептал он. — Я сам решу, о чём мне жалеть. Договорились? — Тэхён слабо улыбнулся сквозь слёзы и накрыл его ладонь своей. Чонгук ничего не ответил.

***

Коридор тонул в мягком послеполуденном свете — солнце лилось сквозь высокие окна, рисовало длинные золотые дорожки на линолеуме, путалось в волосах и дрожало в радужных пузырях, что разлетались по воздуху. Тэхён дурачился размахивал пластиковой палочкой, надувал щёки и выдувал целые облака пузырей, совершенно забыв о том, что в больнице так себя вести, вообще-то, не положено. Медсёстры проходили мимо и только качали головами — кто с улыбкой, кто со строгостью, — но никто не решался сделать замечание. Слишком уж заразительным было это зрелище. А Чонгук смеялся. Смеялся так, как не смеялся, наверное, никогда в жизни — открыто, звонко, запрокидывая голову и щурясь от удовольствия. Он тянулся за пузырями, словно маленький ребёнок, впервые увидевший волшебство, ловил их кончиками пальцев, а они ускользали, лопались, оставляя на коже прохладную невесомость. Тэхён приходил каждый день. Даже когда у него не было практики. Он приносил Чонгуку мандарины и глупые журналы, рассказывал смешные истории из университета, читал вслух. И Чонгук, сам того не замечая, начал ждать. Каждое утро просыпаться с мыслью: «Сегодня он придёт». И каждый вечер засыпать с мыслью: «Завтра я снова его увижу». Но с каждым днём слабость становилась всё сильнее. Сначала просто хотелось дольше спать, потом стало труднее дышать при подъёме, потом начали дрожать руки. Однажды, когда он в одиночестве катил себя по больничному коридору мир вдруг поплыл и он потерял сознание. Очнулся уже в палате, с капельницей в вене и встревоженным лицом Тэхёна над собой. Жизнь уходила. Медленно, но неумолимо. И Чонгук знал это. Но ещё сильнее он знал другое: он не хочет терять Тэхёна. Не хочет забывать его лицо, его голос, его смех. Не хочет, чтобы всё это исчезло вместе с ним. Врач говорил что-то обнадёживающее — мол, по результатам анализов у него может быть ещё два месяца, может, даже чуть больше. Но Чонгук не верил. Человек чувствует, когда ему пора уходить. И Чонгук чувствовал. Просто не знал, когда именно это случится. Он не знал, что это произойдёт именно сейчас. В этом коридоре. Под золотым светом уходящего дня. Под смех и мыльные пузыри. Тэхён, всё ещё улыбаясь, опустился перед коляской на колени и заглянул в глаза. Он протянул руку и нежно, почти невесомо, заправил выбившуюся прядь волос за ухо Чонгука. Потом наклонился и оставил на его щеке мягкий, тёплый поцелуй. — Я люблю тебя, Гуки, — прошептал он, всё ещё улыбаясь. Чонгук посмотрел на него — долгим, странно спокойным взглядом. Он чуть улыбнулся и по его щеке медленно, скатилась одна-единственная слеза. А потом его глаза закрылись. Дыхание остановилось. Голова чуть склонилась набок, и солнечный свет всё ещё играл в его волосах, золотил бледную кожу, всё ещё был — живой, тёплый, настоящий. А Чонгука уже не было. Тэхён замер. Улыбка ещё держалась на его губах. Он смотрел на Чонгука и ждал, что тот сейчас распахнёт глаза и скажет: «Чего уставился?» — как тогда, в их первую встречу. Но Чонгук молчал. — Гуки? — позвал Тэхён тихо, почти шёпотом. — Эй… Чонгук? Тишина. — Чонгук! — голос сорвался на крик. — Чонгук, нет! Нет-нет-нет, не сейчас, не так, пожалуйста! Он схватил его за плечи, тряс, звал по имени, снова и снова, словно мог докричаться до того места, куда уже ушла душа. Слёзы хлынули потоком — горькие, жгучие, они застилали глаза, мешали видеть, мешали дышать. Он прижал к себе безвольное тело, уткнулся лицом в его волосы, ещё хранившие тепло, пахнущие больничным шампунем и чем-то родным. — Помогите! — закричал он так, что голос сорвался в визг. — Кто-нибудь! Врача! Скорее! В коридоре загрохотали шаги. Кто-то бежал, кто-то звал по рации реанимацию. Но Тэхён уже ничего не слышал. Он держал Чонгука в своих объятиях, баюкал, как ребёнка, и шептал сквозь рыдания: — Не уходи… пожалуйста, не уходи… Ты же обещал мне «сегодня»… Сегодня ещё не закончилось, Гуки… Слышишь? Ещё не закончилось… Но Чонгук уже не слышал. Он ушёл — тихо, мирно, с лёгкой улыбкой на губах. Ушёл в тот самый момент, когда был по-настоящему счастлив. Ушёл, оставив Тэхёну любовь — такую огромную, что её хватило бы на целую жизнь. Только вот жизни этой им было отмерено до обидного, до жестокости, до несправедливости мало.