Везде

Гостиная второго этажа мужского общежития — просторная комната с высоким потолком и старыми деревянными балками под крышей; с выкрашенными в тёплый кремовый свет стенами и полом, застеленным тёмным паркетом. С огромным диваном зелёного цвета прямо посередине, на котором можно уместиться целой компанией — надо же как-то себя развлекать по вечерам, свободным от битв и заданий. Однако перед телевизором мало кого соберёшь, да и неинтересно большинству это — находятся дела поважнее. Что, конечно же, к лучшему. Мегуми не нравятся большие компании. Ему, если говорить откровенно, не нравятся никакие компании вообще. Особенно по вечерам, таким, как этот, когда осенняя прохлада забивается в полумрак, создаваемый золотистым светом, что рассеивается по комнате и заставляет тени на стенах танцевать. Через неплотно прикрытую дверь забивается — Юджи плохо её закрыл, когда выбегал на балкон посмотреть, как крупные капли размывают огни ночного Токио. Лучше бы про горшки с засохшими цветами вспомнил, подумал Мегуми, которые от обещаний их полить почему-то не заботятся о себе сами. Если перенести их в женское общежитие, они оживут, интересно? Мегуми сидит в углу дивана. Читает, убеждая себя, что взял книгу в руки со скуки, а продолжает — совсем не потому, что текст странным образом резонирует с тем, что творится у него внутри. Об этом — он особенно старается не задумываться. Даже если с самим собой разворачивается целая дискуссия. Как сейчас, например, когда персонаж говорит о том, что смерть любимого человека оставляет в тебе дыру, которая никогда не зарастает, а просто обрастает краями. И Мегуми соглашается с этим лишь отчасти. Части, которая отчего-то полная и за края этой дыры всё ещё пытается пробраться — вдруг заткнуть удастся. Ведь когда кто-то занимает слишком много места в твоей жизни, в тебе тоже дыра эта разверзается. Только не от пустоты, а от того, что его не так много, оказывается, как себя ни убеждай. Юджи в жизни Мегуми — просто дохера. Он сбивается на строке: «Я всегда думал, что умру один. Но теперь мне страшно, что те, кого я обрёл, вдруг оставят меня одного». Мегуми перечитывает эту фразу пять раз, потому что она внезапно становится осязаемой, и смысл её отскакивает эхом от воспоминаний, в которых думал, что потерял его. Какой толк от собственной жизни, если в ней нет того, кто сейчас сидит рядом, прихлёбывая зелёный чай и глотая так громко, словно жидкость в его горле преобразовывается, блять, во что-то непроталкиваемое; борьбу за жизнь, где каждый глоток ещё и тяжёлым вздохом сопровождается — как же Юджи старается не захлебнуться. Невероятно. Как же так из раза в раз получается, что они постоянно в этой гостиной вместе? «Я всегда думал, что умру один». Зачем Мегуми вообще это читает? Как будто книжек других больше нет. Про теневую технику, например, или стратегию («достаточно ли я стараюсь теперь, а, Годжо?»). Почему придаёт столько значения любви и потере, натолканных в строчки. Потому что он сказал, что было бы классно почитать её вместе? Потому что повод нашёл посидеть рядом, хоть и вместо этого смотрит телевизор, наливая новую порцию чая? Не поэтому ли Мегуми её читает? Он переводит взгляд на Юджи. Тот сидит, забравшись на диван с ногами, и с полуприкрытыми глазами смотрит на экран. Держит в руках кружку, не спеша отпивать из неё — ждёт, когда чай подостынет, греется. Мегуми залипает, а когда это осознаёт — снова смотрит в книгу, словно буквы перед глазами не расплываются, и не одолевает рой мыслей, облепляя мозг со всех сторон. В себе заточает, один на один с тем дерьмом, которое, впервые встретившись с Юджи, начал себе надумывать, а по итогу не выгорело из этого ничего. Ведь Юджи не умер через неделю и все эти месяцы был рядом, пробивая броню, которой Мегуми обрастал так старательно. Он должен был держать дистанцию. Он, холодный, рациональный, всегда выбирающий одиночество, должен был быть как можно дальше… Но Юджи, чёрт возьми, к себе привязал. И в какой-то момент сопротивляться ему стало невозможно. На самом деле, Юджи здесь, потому что Мегуми ему это позволяет. Позволяет сидеть так близко. Позволяет ему касаться себя. Нет. Прижиматься вплотную, словно диван тесный, и не поместится на нём ещё четверо. Он всё это позволяет ему сам! А теперь сидит и читает книгу, которую «классно было бы вместе почитать», и не может перевернуть страницу, потому что боится, что если сделает это — Юджи поймёт, что Мегуми думает о нём. Он сжимает корешок. Сосредотачивается на словах, как главный герой понимает, что его любовь к человеку измеряется тем, что он готов быть рядом, даже если это больно. И Мегуми, проводя пальцем по строчке, чувствует, как её смысл просачивается под кожу. Юджи допивает чай, ставя кружку на пол рядом с диваном. Осторожно, чтобы не отвлечь Мегуми от чтения звяканием (серьёзно, блять?), и потягивается. Он делает это медленно, вытягивая руки вверх и прогибая спину. Его футболка задирается, оголяя низ живота. И вот то, что происходит в периферии зрения — гораздо интереснее книги, но Мегуми всё ещё пытается вчитаться, чёрт возьми, там же такие серьёзные темы. А потом Юджи зевает, и его голова тяжело падает Мегуми на плечо. — Устал что-то, — бормочет, затылок упирая ему в ключицу. — Чё там, тебе много читать ещё? Мегуми не отвечает. От прикосновения плеча к его плечу перехватывает дыхание, а на то, чтобы произносить слова, пожалуй, потребуется весь запас воздуха. Решает не рисковать — никаких ведь гарантий, что лёгкие тут же его пополнят. Цена за то, сколько на самом деле ему позволяет. Хотя не должен. Не должен делать ничего, помимо просьбы не охуевать настолько. Но вместо этого Мегуми смотрит в книгу, пытаясь сохранить невозмутимость. Пальцы перестают слушаться, не могут перевернуть страницу. Мегуми чувствует, как волосы Юджи касаются его щеки, как его дыхание становится ровнее. По внутренностям разливается что-то горячее, тягучее, название которому никак не получается дать. Нежность? Страх? Счастье? Мегуми боится этого слова, потому что оно слишком неопределённое для того, что творится в его груди. Юджи просто лежит, прикрыв глаза. Его рука болтается вдоль дивана, иногда касаясь бедра Мегуми. Холод кожи на его запястьях ощущается через одежду. Мегуми зажмуривается. Рискует втянуть носом прохладный свежий воздух неглубоко и едва им в следующий момент не давится. Юджи выхватывает книгу из его рук: — Ладно, я сам посмотрю. Конечно. Прекрасный способ удовлетворить любопытство, когда тебе не отвечают, — просто сделать всё самому. Прекрасный способ справиться с собственной нетрудоспособностью, когда не можешь сосредоточиться — просто позволь за тебя сделать и это: — «…но в тот момент я понял, что не могу дышать без неё. Нет, во избежание излишней романтизации — она не была моим воздухом. Она стала тем, ради чего я хотел дышать». Спасибо, Юджи, что озвучил это. Мегуми сейчас в этой глубине совпадения захлёбываться начнёт. Потому что каждое произнесённое им слово тянет душу на дно. Это про него. Это он причина, заставляющая барахтаться. Причина, по которой никак не может надышаться. — Красиво написано, — произносит Юджи, закрывая книгу. Откладывает её от себя на столик и снова приваливается к плечу Мегуми, только на этот раз ближе. Носом утыкаясь в шею. — Жизненно, я бы даже сказал. Мегуми сглатывает. — Жизненно? — Ну да. Мне иногда кажется, что ты в моих лёгких. Это странно, да? Юджи усмехается. От потока горячего воздуха, лёгшего на тонкую кожу пеленой, хочется съёжиться — чувствительная всё-таки у Мегуми шея. Знает ли он, какое влияние оказывают его слова? Задумывается ли хоть раз, прежде чем произнести их? Мегуми притворяется, будто не знает, что нет. Нравится разыгрывать перед собой удивление. Что Юджи тоже в него влюблён. Это же так неочевидно. Несмело зарывшись носом в его волосы, Мегуми делает глубокий вдох. Юджи снова зевает, потягиваясь, и его руки скользят вниз. Находят край толстовки Мегуми и забираются прямо под неё. — Ебать ты тёплый. Ледяные ладони ложатся на голый живот. Мегуми выгибается от неожиданности, условные рефлексы проклиная. Это всегда так смущает, когда кто-то касается твоей души. Разве Мегуми не сам ему это позволил? — А ты нет, — фырчит, накрывая его руки своими поверх толстовки. — Да я замёрз, блин, — бубнит ему в плечо Юджи виновато. — Мог бы и об кружку свою погреться. — Кружка так, как ты, не погладит. Мегуми цокает. Прижимает его ладони к себе крепче, чувствуя, как они постепенно оттаивают; как саднит это ощущение холода на собственной коже. Тепло, которое сам в себе отрицает. И к этому теплу Юджи тянется. — Идиот, — вдруг заключает Мегуми, — балкон закрывать надо лучше. Но даже тогда Юджи найдёт способ к нему прикоснуться. Почему-то для этого ему всегда требуется причина. Потому, возможно, что Мегуми тоже она нужна — иначе придётся признать собственную уязвимость. Правильно Годжо сказал — вся проблема в его мышлении. — Ты всегда такой заботливый, когда злишься. Или наоборот: злой такой, когда заботливость твоя лезет наружу? Мегуми поворачивается на Юджи — хочет видеть эту ухмылку. Хочет узнать, какая она на вкус, стать эгоистичнее: вдруг хватит решимости. Он касается щеки. Большим пальцем проводит по скуле, едва ощутимо — розовое пятно под ним теплеет. — Фушигуро… Пальцы под толстовкой впиваются в кожу, взгляд бродит по лицу растерянно — боится застыть на чём-то одном, и Мегуми бесконечно благодарен, что Юджи не усугубляет. Потому что ловить на себе его взгляды — охуенно смущает. Особенно когда они настолько близко друг к другу. А ещё Мегуми Юджи многое позволяет только после того, как Юджи позволяет это Мегуми. Показать на нём, какого вида взаимодействия с собой приемлет и до чего способен допустить. Допустит ли Юджи его до своих губ? «Она была тем, ради чего я хотел дышать». Мегуми не знает, как носить в себе такое чувство. Но знает, что хочет носить его всю жизнь. Даже если он никогда о нём не скажет. Или скажет. Что тоже влюблён в Юджи. Это же так неочевидно. Но тем не менее. — Ты не только в моих лёгких. Ты везде. Станет ли ему когда-нибудь достаточно этого?