custody

дежурство в ночную смену всегда стартовало по одному сценарию – запах хлорки, жидкий кофе и гулкая тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. медбрат оправил бинт на левом глазу, устало прикрыл единственный здоровый бирюзовый зрачок и отхлебнул из пластикового стаканчика. напиток остыл больше часа назад, отдавал горечью и горелым пластиком, но выбора не было. в этой богадельне не водилось ничего приличного – ни кофе, ни зарплаты, ни вменяемых больных. даже кафель на стенах коридора, по которому он брел, был болезненно-жёлтым. выцветшим от времени, пропитанным никотином и той неуловимой грязью, которая за десятилетия въедается в стены психиатрических клиник. местами плитка осыпалась целыми пластами, обнажая тёмный, словно омертвевший бетон. кое-где дыры замазывали дрянью, но толку было мало. «работа для идиотов», – беззвучно пошевелил губами медбрат, замирая у очередной двери. из-за неё доносился голос – бормотание, всхлипы, снова бормотание. он не стал входить – не его участок, не его подопечный, не его головная боль. за три месяца интернатуры он усвоил главное правило: здесь нельзя становиться чужой проблемой. иначе сожрут с потрохами. интернатура. он криво усмехнулся своим мыслям. сюда его сослали за прогулы, за хроническую неуспеваемость, за вечную усталость во взгляде и за то, что на госэкзамене он едва не перепутал препараты для пациента. «проникнешься ценностью человеческой жизни», – изрёк декан и поставил резолюцию на направление в психушку на городской окраине. ценность человеческой жизни оказалась в том, что обитатели этого заведения почти не смыкали глаз по ночам. как, например, прямо сейчас. медбрат свернул в секцию, где содержали «особо опасных». здесь было ещё темнее. люминесцентные лампы работали через одну, противно гудели и то и дело начинали стробить – будто сами сходили с ума. пол жалобно скрипел под подошвами. где-то наверху, этажом выше, заливался тонкий детский голос – но песня была взрослой, скабрёзной, и от этого диссонанса мурашки бежали по спине. палата 307. медбрат остановился напротив двери с зарешеченным оконцем. рука с планшетом застыла в воздухе, потому что он точно знал – обитатель этого номера не спит. никогда не дремлет во время ночного обхода. и всё же он заглянул внутрь. сабспейс сидел на койке. он держался почти навытяжку, насколько вообще позволяла смирительная рубашка. его розовые рога слабо отсвечивали в полосе света, падающей из коридора – единственном источнике освещения в палате. всё прочее пространство утопало в вязком, почти осязаемом мраке. психиатрическая палата ночью – это особенная пустота. даже когда там находится человек, кажется, будто он не совсем там. или наоборот – что в комнате есть кто-то ещё, кроме него. сабспейс таращился в стену. не на неё, а сквозь неё – тем самым взглядом, которым провожают предметы, туда, где находится нечто подлинное. доступное только ему одному. медбрат знал этого пациента. знал, потому что именно ему, практиканту с повязкой, поручили вести историю болезни совместно с куратором. и он помнил, что сабспейс – в прошлом учёный. химик. тот самый случай, когда работа с реагентами окончилась не лабораторным столом, а клиникой для душевнобольных. ожог захватил половину лица – там, где когда-то была щека и угол рта, теперь зияла глубокая впадина, обнажая челюстную кость. кожу выжгло до основания. белая, гладкая кость – её было видно даже в тусклом свете. медбрат поморщился. не от брезгливости – он уже привык. а оттого, что этот больной считался самым тяжёлым во всём отделении. агрессивный. шумный. с диагнозом, который пересматривался на каждом консилиуме: то биполярное расстройство, то шизофрения, то ещё нечто, о чём медбрат не хотел размышлять в третьем часу ночи. он уже собрался отойти, когда сабспейс повернул голову. движение было медленным, почти роботизированным – то ли из-за рубашки, сковывающей движения, то ли потому что сам поворот требовал колоссального усилия. и он уставился на дверь. на медбрата. сквозь медбрата. но потом его единственный уцелевший глаз сфокусировался. розоватая радужка – странный, нечеловеческий оттенок – расширилась. – ...ты, – выдохнул сабспейс. голос был сухим, хриплым, словно он давно не пил. медбрат сжал губы. он мог бы уйти. должен был уйти. обход формально завершён, никто не ждёт от него подвигов, особенно – бесед с психом в три утра. но его бирюзовый зрачок уже впитывал детали: напряжение в теле сабспейса, его подачу вперёд, застывшую позу ожидания. – бодрствуешь, – констатировал медбрат вместо того, чтобы ретироваться. сабспейс дёрнулся. это можно было счесть кивком. – жду. – кого? – тебя. дожидаюсь тебя, сестричка. медбрат нахмурился. «сестричка» – обращение к медсёстрам, но он был мужчиной, пусть и с длинными белыми волосами, убранными в низкий хвост. однако больному было плевать. или он видел что-то иное. – я не медсестра, – устало возразил медбрат. – ты же знаешь. – знаю, – легко согласился сабспейс, и в его голосе проскользнула та редкая ясность, что иногда прорезалась меж приступами. – знаю, кто ты. тот, кто колет уколы. тот, у кого взгляд... – он замялся, подыскивая слово, – колючий. как игла. медбрат промолчал. отчасти это было правдой – он замечал, как на него косятся больные и персонал. повязка на глазу притягивала любопытные взгляды, белые волосы превращали его в призрака, а перманентная усталость делала взгляд ледяным и пронзительным. он и сам ловил себя на мысли, что смотрит на людей так, будто готов причинить им боль. профессиональная деформация, наверное. – тебе пора спать, – сказал он, отворачиваясь. – стой, – голос сабспейса вдруг стал глубже, почти умоляющим. – сестра, позанимайся со мной. медбрат замер. – что? – потренируйся на мне, – выдохнул пациент, и в его интонации не чувствовалось безумия. или оно там было, но ловко замаскированное под рассудительность. – я не сплю. смотришь? не смыкаю глаз. я могу пригодиться. ты же стажёр. тебе нужен материал для практики. – на трупах тренируются, – жёстко ответил медбрат. – или на манекенах – а я лучше манекена, – сабспейс завозился в рубашке, пытаясь высвободить руки, и зашипел, когда грубая ткань впилась в кожу. – я живой. я чувствую всё. ты волен делать со мной что угодно. у медбрата ёкнуло сердце. по позвоночнику пробежал странный электрический импульс. он знал, о чём думает этот человек. знал, потому что сам иногда фантазировал о подобном. в те часы, когда задерживался до полуночи, когда в процедурной становилось тесно и душно, когда в руках оказывался шприц, а перед ним – чужое обнажённое тело. он никогда бы не признался в этом. ни себе, ни тем более другому. но сейчас, глядя на психа, который назвал его «сестрой» и просил о том, о чём не говорят вслух, медбрат почувствовал, как внутри – в усталой, измотанной сменой глубине – что-то шевельнулось. – ты несёшь чушь, – сказал он, бросив быстрый взгляд в коридор. пусто. только мигающая лампа и гул трансформатора. – тебе нужно лекарство. – не нужно, – сабспейс вдруг обрёл пугающее спокойствие. даже чересчур – такая безмятежность случается перед бурей. – у меня сейчас просвет. я отдаю себе отчёт в каждом слове. я размышлял о тебе. всю неделю размышлял. – обо мне? – о твоём взгляде. – сабспейс говорил тише, и от этого его слова становились лишь интимнее. – о том, как ты произносишь «повернись». у тебя голос уставшего человека. ты не просишь, ты командуешь. и мне это... – он запнулся, будто сам не веря тому, что говорил, – мне это по душе. медбрат стиснул планшет так, что побелели фаланги. – ты болен. – я помню, как ты ставишь инъекции, – продолжал сабспейс, словно не слыша. – как вводишь иглу. плавно. аккуратно. ты опасаешься причинить боль, даже когда пациент её заслуживает. я следил. я запоминаю каждую мелочь. твои пальцы, сестра. бледные. прохладные. я воображал... он осекся. в полутьме его глаз блеснул – влажный, горячечный. – что ты воображал? – спросил медбрат едва слышно. он обязан был пресечь это. вызвать санитаров, ввести транквилизатор, зафиксировать обострение в истории. вместо этого он задал вопрос. сабспейс выдохнул – длинно, со свистом, потому что обожжённая часть лица мешала нормальному дыханию. – как ты опускаешься на колени. предо мной. – он говорил неторопливо, смакуя. – и глядишь снизу вверх. у тебя бинт на глазу, светлые волосы, и ты... – он запнулся, словно набираясь духу, – причиняешь мне боль. не сильную. самую малость. потому что сестра обязана поддерживать дисциплину. медбрат ощутил, как щёки заливает краской. он не краснел много лет, но сейчас кровь бросилась в лицо так резко, что даже здоровый глаз защипало. – это... – это эротические фантазии? – договорил за него сабспейс, и в его тоне мелькнула почти насмешка. – я в курсе. у меня есть грёзы. но они не мучают меня. они согревают. здесь всегда студёно, сестра. он завозился в рубашке – беспомощно, по-ребячьи, и этот жест разрушил образ опасного безумца. перед медбратом сидел человек. уродливый, изуродованный, полуслепой, с выжженной щекой и голой челюстью, но человек. замёрзший. одинокий в тёмной комнате. тот, кто ждал хоть кого-то, кто взглянет на него не как на пункт в медицинской карте. – сестра, – шепнул сабспейс. – потренируйся на мне. я вытерплю. я снесу что угодно. и тогда медбрат поступил так, как будет вспоминать ещё много ночей. он отворил дверь. --- замок щёлкнул едва слышно. медбрат шагнул внутрь и притворил створку – не до конца, оставляя лазейку для быстрого отступления. инстинкты самосохранения пока работали, даже когда здравомыслие уже уснуло. в палате стоял запах. не мочи и не фекалий, как во многих других – сабспейса содержали в опрятности. здесь пахло старым деревом, пылью и приторно-химической ноткой, которая, должно быть, въелась в его кожу после ожога. или осела в лёгких за годы лабораторной работы. сабспейс глядел на него во все глаза. розовый зрачок подрагивал. – ты зашёл, – выдохнул он, и в этом выдохе слышалось столько обожания, что медбрат едва не развернулся на каблуках. но он уже переступил порог. – не шуми, – приказал медбрат шёпотом. – на дежурстве один санитар, но он глуховат и стар. однако если учует – мне крышка. – я буду нем, – пообещал сабспейс, и его голос действительно упал почти до нуля. лишь шёпот, лишь движение воздуха. – я могу молчать. когда нужно – беззвучен, как рыба. «как рыба», – мысленно повторил медбрат. рыба с розовыми рожками и человеческой челюстью, торчащей из сожжённой плоти. он приблизился. койка была древней, железной, с продавленным матрасом. сабспейс сидел на краю, босые ступни касались пола – бледные, обескровленные. смирительная рубашка плотно стягивала руки на груди, делая его совершенно беспомощным. – освободи, – попросил сабспейс. – сними её, я не стану буянить. обещаю. – нет, – отрезал медбрат. – не доверяю. в пятницу ты разбил лампу и пытался полоснуть себя осколками. – тогда я был неадекватен, – возразил сабспейс. – а сейчас я в ясном уме. полностью. клянусь. – я сказал – нет. сабспейс нахохлился. буквально – надул губы, как дитя, которому не купили игрушку. в темноте это выглядело жутковато, учитывая обнажённую кость на месте щеки, но в этом было нечто почти умилительное. – тогда что ты предпримешь? – поинтересовался сабспейс. медбрат растерялся. он не продумывал следующий шаг. какое-то сумасшествие занесло его в эту палату, и ещё большее безумие удерживало на месте. – ты сам предложил, – тихо произнёс он, подбирая фразы. – что хочешь практики. – хочу, – подтвердил сабспейс. – безумно хочу. – я не воплощу в жизнь то, что ты... воображал. забудь об этом. сабспейс потупил взор. его розовые рога блеснули тусклым светом. он смахивал на побитого пса – крупного, опасного, но на время ручного. – ладно, – отозвался он тихо. – тогда просто побудь рядом. медбрат удивлённо моргнул. – что? – посиди со мной, – повторил сабспейс. – поболтай. здесь так безмолвно, сестра. вечная тишина. а в тишине слышно, как стены дышат. медбрата пробрала дрожь. психбольница ночью и впрямь казалась живым существом – переливалась стоном труб, вздыхала вентиляцией, шевелилась тенями по углам. жёлтый кафель на стенах походил на кожу – дряблую, болезненную, шелушащуюся. он опустился на край постели. матрас просел под тяжестью. сабспейс тотчас подался ближе – насколько хватало рубашки, – и медбрат ощутил жар его плеча сквозь рукав халата. – от тебя пахнет больницей, – заметил сабспейс. – и кофе. и табаком. ты куришь? – иногда. – я раньше курил. в лаборатории. химики все курят. – он замолк. – сестра, можно я уткнусь головой тебе в плечо? медбрат хотел отказать. хотел подняться и уйти, пока ситуация не вышла из-под контроля. но вместо этого он молча кивнул. сабспейс осторожно, точно боясь спугнуть дичь, придвинулся вплотную и положил голову на плечо медбрата. прижался лбом к шее, провёл виском по воротнику. он тёрся, как бродячий кот – громадный, жуткий, обезображенный, которому всего лишь требовалось тепло. – спасибо, – прошептал он в ткань халата. – спасибо, что остался. медбрат не шевелился. он чувствовал, как горячая кожа (и там, где она сохранилась, и там, где её не было – кость, голая кость) касается его шеи. улавливал запах – больница, препараты, нечто приторное и тревожное. и собственные пальцы, сами собой поднявшиеся и легшие на затылок сабспейса, на розоватые пряди. – сегодня ты говоришь как нормальный, – произнёс он тихо. – не как сумасшедший. – иногда я умею, – голос сабспейса звучал глухо, потому что он так и не поднял головы. – просто не хочу. легче прикидываться психом. спокойнее. – а сейчас? – сейчас я хочу быть человеком. ради тебя. медбрат сжал его волосы крепче. и тотчас ослабил хватку, испугавшись, что доставил боль. но сабспейс не издал ни звука. напротив – он выдохнул, расслабленно и глубоко, и медбрат почувствовал, как из его тела уходит напряжение. – расскажи что-нибудь, – попросил сабспейс. – что пожелаешь. о своей жизни. о том, что происходит снаружи. я уже полгода не видел улицы. медбрат задумался. что он мог поведать? об общаге, где вечно протекают трубы? о парах, которые он прогуливал? о том, как оказался здесь по собственной глупости? – на дворе зима, – сказал он наконец. – за окнами снег. но в корпусе его не разглядеть – у вас решётки и матовое стекло. – помню, – отозвался сабспейс. – я раньше любил созерцать снег. в лаборатории были огромные окна. когда выпадал первый снег, я мог простоять, глядя на него, часы. – а чем ты занимался в лаборатории? – чаще всего взрывал что-нибудь, – усмехнулся сабспейс, и усмешка вышла перекошенной из-за рубцов. – а если всерьёз – разрабатывал новые смеси. моющие средства, антисептики, иногда что-то покрепче. – он замолчал, и голос его понизился. – до того дня, когда один из составов угодил мне в лицо. медбрат не стал расспрашивать о том дне. он читал историю болезни. там значилось, что взрыв случился из-за нарушения безопасности. что сабспейс работал без маски, потому что «так было удобнее». что после ожога он пролежал в реанимации три месяца, потом ещё полгода в обычной палате, а затем его перевели сюда – потому что начались слуховые галлюцинации. – тебе мучительно? – спросил медбрат, имея в виду не физическую боль. сабспейс задержал ответ. – иногда. но не так, как ты полагаешь. – он поднял голову и встретился с медбратом взглядом – своим единственным розовым оком, которое во тьме светилось звериным блеском. – мне больно оттого, что люди шарахаются. оттого, что сёстры заходят только для раздачи таблеток и сразу уходят. оттого, что никто не глядит на меня как на личность. – я гляжу. – ты глядишь, – подтвердил сабспейс. – ты смотришь и не отводишь глаз. даже когда я несу околесицу. даже когда прошу о невозможном. – он снова склонил голову на плечо медбрата. – сестра, а кем ты хочешь стать? – врачом, – выпалил медбрат не задумываясь. – настоящим врачом. не в дурдоме. – а конкретнее? хирургом? терапевтом? – психиатром, – вдруг признался медбрат, и сам изумился этому откровению. – хотя меня тошнит от этого места. – тебя тошнит от места, а не от призвания, – тихо возразил сабспейс. – это разные вещи. мой отец говорил: «не путай дорогу, по которой ступаешь, с целью, к которой идёшь». ты движешься в психиатрию, сестра? всерьёз? – всерьёз, – выдохнул медбрат. – только молчок.