Цена спасения

Прошли дни, а может, недели - время в бункере текло иначе. Лололошка сидел на холодном полу, прислонившись к стальной стене бункера. Часы на запястье показывали одно и то же время уже который день — батарейка села, а заменить её было нечем. Он перестал считать дни. Время здесь не имело значения. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками системы вентиляции и монотонным тиканьем каких-то приборов. Лололошка закрыл глаза и попытался вспомнить звук чего-то реального, но в голове звучало только это тиканье — будто отсчёт до чего‑то неизбежного. Воздух становился всё тяжелее. Фильтры работали на пределе, и иногда Лололошке казалось, что он чувствует запах тления — будто сам бункер медленно умирал вместе с ним. После смерти Вальдхара всё изменилось. Старый друг был для него частью прежнего себя, старым соратником. Потом ушла Лайла. Просто сбежала когда увидела что здесь произошло. Мысли крутились вокруг одного: «Всё напрасно. Всё, что я делал, не имело смысла». Он смотрел на свои руки — грязные, испачканные чужой кровью — и не чувствовал ничего. Ни страха, ни надежды. Только тяжёлую пустоту, которая давила на грудь, мешая дышать. Дверь бункера резко скрипнула, с грохотом ударившись об стену. Сидящий даже не среагировал. Он знал, кто это. — Подъём! — рявкнул Отец, его голос разрезал тишину, как лезвие, но так и не получил реакцию. — Живо встал. — Отвали. — пробормотал тот охрипшим голосом — Чего ты ещё хочешь от меня? — О, хочу, хочу чтобы ты перестал изображать жалкого мертвеца.— Тадмавриэль шагнул внутрь, громко захлопнув дверь, встал на против лежащего. — Поднимайся, прямо сейчас. — Нет. — Лололошка отвернулся к стене. — Оставь меня в покое. — Нет? Это не ответ. — Тадмавриэль резко дёрнул его за плечи, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты всё потерял, всё провалил, все тебя бросили. Я это уже слышал. Десять раз. Ты не уникальный, Лололошка. Ты просто ещё одно жалкое ничтожество, которое решило, что мир должен крутиться вокруг твоих страданий. Лололошка резко поднял голову. В груди закипала злость — впервые за долгое время. — Ты ничего не знаешь, — прошипел он. — Ты не был там. Ты не видел, как…как я.. — Да, не был, — перебил Тадмавриэль. — Зато я вижу, как ты тут гниёшь заживо. И знаешь что? Это жалко, даже для букашки. Лололошка вскочил на ноги, сжимая кулаки. — Пошёл ты! — выкрикнул он. — Что ты вообще понимаешь?! — Больше, чем ты думаешь, — Тадмавриэль сделал шаг вперёд, сокращяя расстояние. — Но если ты и дальше будешь прятаться в этой дыре, то точно ничего не исправишь. Решай: либо ты встаёшь и идёшь за мной, либо остаёшься тут — и тогда ты действительно проиграл. Лололошка замер, тяжело дыша. Слова эльфа ударили больнее, чем он ожидал. Но в этой боли было что‑то ещё — искра, которая могла разгореться. Неожиданно его грубо хватают на руку и выводят из душной комнаты. Отец рывком тащил его за шиворот по холодным и тихим коридорам, не обращая внимания на легкие попытки сопротивления истощенного тела. Расфокусировав взгляд он понял куда все-таки его тащят, в сердце бункера — его трон. | Серый полумрак коридора поглощал их силуэты. Тамавриэль вел Лололошку вперед, удерживая его за плечи, будто направлял живую, потерявшую управление куклу. Мироходец шел ссутулившись, его подбородок был тяжело прижат к груди, а взгляд бессмысленно скользил по стыкам гранитных плит под ногами. В его голове стоял сплошной, оглушающий гул — тяжелая депрессия выжгла даже базовый страх перед будущим. Осталась лишь звенящая пустота. Эльф резко остановился. Лололошка, потерявший связь с реальностью, не успел среагировать и слабо, глухо врезался лицом в его широкую грудь.Тамавриэль не отстранился. Напротив, он медленно, почти лениво запустил пальцы под воротник кофты Лололошки, нащупывая выступающую косточку ключицы. Пальцы были горячими, и этот контраст заставил мироходца едва заметно вздрогнуть. — Какое жалкое зрелище, — вкрадчиво произнес Тамавриэль, и его голос эхом разнесся по анфиладе. — Ты даже под ноги не смотришь. Скажи мне, герой, куда делась та искра, которая так красиво горела в тебе при нашей первой встрече? Неужели это всё, на что тебя хватило? Тот не поднял головы. Его голос прозвучал как шелест сухой травы: — Она догорела. Пусти меня. Давай просто дойдем до зала. Тамавриэль тихо, торжествующе рассмеялся. Он сделал шаг назад, увлекая Лололошку за собой, и прижал его к себе со спины. Его ладони медленно, собственнически скользнули по груди мироходца, очерчивая контуры тела через плотную ткань куртки. — Пустить? Ну уж нет, — выдохнул Тамавриэль прямо в шею Лололошки, отчего по коже парня пробежала крупная дрожь. — Мне нравится, какой ты сейчас. Такой податливый. Беззащитный. Беспомощный. Знаешь... под этой одеждой ведь прячется столько шрамов от твоих былых, никому не нужных побед. Но теперь все они — от первого до последнего — принадлежат мне. Чужие пальцы сжались на плечах Лололошки чуть сильнее, намеренно причиняя легкую, отрезвляющую боль. Это было единственным, что на секунду вернуло мироходеца чувство реальности в этом бесконечном кошмаре. — Твои шрамы больше не имеют значения, — Тамавриэль наклонился к самому уху, слегка прикусив мягкую мочку. — За порогом этого зала ты станешь моей любимой игрушкой. Скажи, маленький герой... хочешь, я буду нежным? Или тебе больше нравится, когда я беру тебя силой? Как сейчас? Лололошка лишь судорожно, ломано вздохнул, не в силах даже попытаться оттолкнуть его. Руки висели вдоль тела плетьми. Тамавриэль удовлетворенно ухмыльнулся и, не разжимая объятий, потащил его дальше по коридору, упиваясь чужой капитуляцией. Они вошли в огромный, холодный зал, в центре которого возвышался массивный скинтовый трон. Шаги Тамавриэля эхом отдавались от стен, в то время как Лололошка шел бесшумно, словно призрак. Пройдя в глубь Тамавриэль уселся бесцеремонно , широко расставив ноги, и смерил Лололошку презрительным, но горящим взглядом. Измученный мироходец стоял рядом, едва держась на ногах. Тот не стал церемониться: схватил мироходца за запястье и с силой дёрнул на себя, заставляя того грузно упасть лицом к нему на колени. — Давай, покажи мне свою хвалёную силу. — грубо прошептал Тамавриэль, разворачивая Лололошку спиной к своей груди и усаживая его на себя верхом. — Ну? Где твоя сила? Где твоё оружие? — тот тяжело дышал, уткнувшись лбом в плечо Тамавриэля, пытаясь сфокусироваться на его словах. Его шарф съехал, обнажая бледную, но чистую шею. — Я ничего не могу... — пробормотал он, зажмурившись, но продолжая — Хватит. Просто избавь меня от этого. Убей, если хочешь. — Убить тебя? Слишком легко, — Эльф грубо зарылся пальцами в его волосы, оттягивая их назад и заставляя полукровку подставить шею, чтобы поставить лёгкий укус — Я хочу, чтобы ты признал, что ты ничто без меня — Тамавриэль поднял голову, придвинулся ещё ближе, уже почти касаясь своими губами его губ, но в этом жесте не было нежности — только желание полностью подчинить его. — Посмотри, где ты оказался. Сидишь на моих коленях, как послушная, дешёвая кукла. Ты остался совсем один, и теперь ты — просто моя грязная, сломанная игрушка. Лололошка не ответил. Он лишь судорожно, рвано вздохнул. Его бледные губы слегка приоткрылись, но с них не слетело ни слова протеста. Этот безмолвный отказ бороться пьянил Тамавриэля сильнее любого яда. Не в силах больше сдерживаться, он грубо, хищно впился в губы Лололошки поцелуем. Это не было проявлением нежности — это было откровенное, жестокое насилие над чужими границами. Тамавриэль властно толкался языком внутрь, сминая холодные губы мироходца, пробуя на вкус металлическую солоноватость крови из его разбитой губы. Лололошка не отвечал на поцелуй, но и не пытался вырваться. Его тело оставалось обмякшим и податливым в чужих руках. Он замер, позволяя врагу делать с собой всё, что угодно, пока его собственный разум прятался в глубокой, тёмной бездне апатии. Тамавриэль отстранился на несколько сантиметров, тяжело и прерывисто дыша. Его губы лоснились от чужой крови и слюны. — Какая жалкая, покорная шлюха, — процедил он сквозь зубы, и его ладонь под тканью одежды Лололошки сжалась ещё сильнее, бесстыдно и резко оглаживая его интимные зоны, заставляя тело мироходца невольно, против его воли, выгнуться навстречу этой жёсткой прелюдии. — Ты даже зубы не сжимаешь, когда я беру то, что хочу. Скажи мне, Лололошка, тебе ведь нравится чувствовать себя ничтожеством? Нравится, что я вышвырнул твою гордость прямо на этот холодный пол? Наш великий герой оказался обычным слабым мальчиком, которому просто нужно, чтобы им грубо пользовались. Лололошка прикрыл глаза, из-под его ресниц скатилась одинокая, горячая слеза, мгновенно затерявшаяся на бледной щеке. Оскорбления Тамавриэля долетали до него, но не ранили — его больной, истощённый депрессией разум соглашался с каждым грязным словом. Да, я ничтожен. Да, я пустой инструмент, который заслужил это. — Мне… всё равно, — едва слышно прошелестел Лололошка, и его голова бессильно упала на плечо Тамавриэля, открывая полную засосов шею. — Делай… что хочешь. Меня больше нет. — Ты здесь, со мной, — зло ухмыльнулся Тамавриэль, и его пальцы резко, без малейшей подготовки толкнулись внутрь него, заставляя Лололошку хрипло, ломано вскрикнуть в пустоту огромного зала. Пальцы парня судорожно, слепо вцепились в ткань рубашки Отца — не для того, чтобы оттолкнуть, а просто чтобы удерживать равновесие на этом пульсирующем фиолетовым светом троне. — И ты будешь чувствовать каждое моё прикосновение. Ты — моя личная, сломанная вещь, Лололошка. И ты примешь это до самого конца. Мироходец лишь судорожно вздрагивал, ловя ртом воздух и тихо всхлипывая от ментальной и физической боли, пока Тамавриэль продолжал свою грязную, уничтожающую последние крупицы достоинства прелюдию прямо на живом, вибрирующем скинте. — Смотри, как ты раздвинул ноги на королевском месте.. — прошипел Тамавриэль в самое ухо Лололошке, грубо хватая его за волосы и заставляя закинуть голову назад. — Послушная, сломанная игрушка. Ты ведь даже не пытаешься вырваться. Тебе нравится, когда с тобой обращаются как с грязью? Скажи мне. Лололошка лишь хрипло выдохнул, его веки судорожно дрожали. — Делай… что хочешь… — сорвалось с его сухих губ. — Плевать. — Послушная шлюшка, — процедил Тамавриэль, и в его глазах вспыхнул опасный, тёмный азарт. Без малейшего предупреждения, прелюдии или жалости он резко, одним мощным и глубоким толчком вошёл в него на всю длину.Просторный зал огласился громким, изломанным криком Лололошки, который эхом взлетел к высоким сводам потолка. Боль была острой, разрывающей, она мгновенно пробила ментальный туман апатии. Мироходец инстинктивно попытался податься вперёд, сбежать от этого жестокого проникновения, но Тамавриэль намертво перехватил его за подвздошные кости, силой вдавливая обратно и фиксируя в одном положении. Мужчина принялся бешено, рвано толкаться внутрь, не давая Лололошке ни секунды на то, чтобы привыкнуть или перевести дыхание. — Куда ты собрался? — издевательски хрипел Тамавриэль с каждым новым толчком, выбивая из парня рваные, задушенные стоны. — Ты будешь принимать меня всего. Почувствуй, насколько ты ничтожен. Где твоя гордость? Где твои друзья? Ты просто податливая оболочка на моей члене, и ты будешь служить мне. Слёзы мироходца капали прямо на фиолетовые светящиеся прожилки скинта, который, казалось, впитывал его слабость. Физическое страдание смешивалось с абсолютной ментальной безысходностью. Его измученный разум извращённо соглашался с этим насилием: «Так и должно быть. Ты слаб. Ты заслужил эту боль за то, что не смог никого спасти». — Громче! — приказал Тамавриэль, резко и наотмашь ударив ладонью по его обнажённому бедру. Громкий шлепок эхом разнёсся по пустому залу, оставляя на коже горящий пунцовый след. — Я хочу слышать, как великий герой скулит на мне. Умоляй меня, Лололошка! Умоляй, чтобы я не останавливался! — Мироходец судорожно закусил собственную губу, раздирая её в кровь, пытаясь сдержать рвущиеся наружу постыдные звуки. Но Тамавриэль двигался слишком глубоко, цепко, намеренно выверенно попадая по самым чувствительным точкам и заставляя тело Лололошки содрогаться в изломанном, мучительном экстазе, который приносил больше ментальной боли, чем удовольствия. Его бёдра мелко дрожали, ноги подкашивались, и он держался на коленях только из-за жестокой, фиксирующей хватки чужих рук на его талии. — Не могу… — сорвался наконец Лололошка на хриплый, захлёбывающийся плач, его голова бессильно упала на холодный подлокотник. — Пожалуйста… сильнее… просто добей меня… мне так тяжело… — Добить тебя? — Тамавриэль грубо ухмыльнулся, его движения стали ещё глубже и яростнее, он буквально вколачивал мироходца в себя. — О нет, букашка. Твоя смерть была бы слишком щедрым подарком. Я хочу, чтобы ты жил. Храню тебя для себя, понимаешь? Ты будешь умолять меня о каждом вдохе, не то что о смерти. Первый хрипло задыхался, его пальцы царапали чужую спину. Каждое грязное слово мучителя эхом отдавалось в пустом зале, смешиваясь со звуками шлепоков их тел. — Почему... почему именно я?.. — сквозь рыдания выдавил из себя мироходец, теряя остатки сил. — Ты ведь... ненавидишь меня... — Ненавижу? — Тамавриэль вкрадчиво рассмеялся, резко потянув Лололошку за волосы назад, заставляя его выгнуться под невероятным, болезненным углом. — Какое глупое, детское слово. Я одержим тобой, маленький герой. Твоей силой, твоей сломанной гордостью. Смотри на меня! Открой глаза и смотри на того, кто забрал твою свободу. Эльф намертво перехватил его поперёк талии одной рукой, а второй грубо обхватил лицо Лололошки за челюсть, поворачивая его к себе. Мужчина принялся покрывать бледное, заплаканное лицо мироходца поцелуями — быстрыми, мокрыми, перемежающимися с грязными, болезненными укусами на щеках и подбородке. — Ты такой бледный, Лололошка. Твои губы совсем холодные, как у мертвеца, — тяжело дыша, шептал Тамавриэль прямо в его рот, сминая губы в очередном поцелуе и заставляя парня глотать чужую слюну. — Ну же, дай мне согреть тебя. Разве твои напыщенные друзья целовали тебя так, во время твоих приключений? Разве они дарили тебе столько внимания? Лололошка попытался слабо дёрнуть головой, чтобы уклониться от этих грязных поцелуев, но хватка на его челюсти стала предупреждающе крепкой, едва не до хруста костей. Из-за давящего состояния у него просто не было внутренних ресурсов сопротивляться этой извращённой, насильной «заботе». — Они... они никогда не трогали меня так... — хрипло, сквозь душащие слёзы выдохнул Лололошка, когда Тамавриэль сделал очередной глубокий толчок, заставив его выгнуться дугой. — Это мерзко... Умоляю, отпусти... Не надо ласкать меня... — Мерзко? — Тамавриэль вонзился в него ещё яростнее, выбивая из парня громкий, ломающийся вскрик, и тут же слизнул горячую слезу с его щеки. — Нет, мой дорогой. Это единственная правда, которая у тебя осталась. Мои пальцы на твоей коже, мои губы на твоей шее. Я ласкаю тебя как свою самую ценную, самую любимую вещь. И ты будешь принимать эту нежность, даже если она выворачивает тебя наизнанку. Скажи, что тебе приятно. Скажи это! Лололошка лишь бессильно закинул голову на чужое плечо, окончательно теряя связь с реальностью. Его бёдра мелко дрожали, ноги подказывались, а сознание полностью растворялось под безумным напором грубых, собственнических ласк и безжалостного, вколачивающего темпа. Лололошка с трудом разлепил воспаленные веки. В полумраке зала лицо Тамавриэля казалось хищным, торжествующим маской. Искры скинта подсвечивали его глаза зловещим фиолетовым огнем. — У меня... ничего не осталось... — прошептал Лололошка, и новая судорога пронзила его тело, когда Тамавриэль толкнулся максимально глубоко. — Всё пусто внутри... — И эту пустоту я заполню собой, — прорычал Тамавриэль. — Отныне твои мысли, твоё дыхание, твоё разбитое тело — всё принадлежит мне. Ты будешь скулить на этом троне каждый раз, когда я захочу. Скажи мне, чья ты вещь? Отвечай! — Твоя... — сорвался с губ Лололошки надломленный, сдавшийся шепот. — Я твоя вещь, Тамавриэль... Пожалуйста... закончи... Тамавриэль тихо, победно зарычал. Чужая полная ментальная манипуляция сорвала с него последние тормоза. Он ускорился, превращая акт в сплошное, безжалостное вколачивание, полностью растворяя остатки чужой воли в этой изнуряющей, грязной близости. Темп стал изнурительным. Каждое движение Тамавриэля отзывалось внутри Лололошки тупой, изматывающей пульсацией, стирающей границы между реальностью и кошмаром. Мужчина подался вперед в последний раз, насаживая израненное тело парня максимально глубоко, и с хриплым, победным рыком излился внутрь него. Лололошка судорожно выдохнул, его пальцы безвольно разжались, соскальзывая с исцарапаной спины, и он тяжело осел прямо на сиденье, когда Тамавриэль медленно вышел из него. На фиолетовом скинте смешались капли пота, смазки и выступившей крови. Мироходец остался лежать неподвижной, изломанной куклой на оскверненном пьедестале власти. | Лололошка не помнил, как отключился. Разум просто выставил защитный барьер, не выдержав боли и позора на троне из скинта. Но теперь, открыв глаза в удушливом полумраке незнакомых покоев, он понял, что барьер рухнул. Кошмар не закончился — он просто сменил декорации.Тяжёлый шёлк простыней под ним казался наждачной бумагой. Лололошка попытался пошевелить рукой, и тихий, металлический звон цепей эхом отозвался в его черепе.. Кандалы.. Намертво впившиеся в бледные запястья, сковывающие всякое движение. Он лежал абсолютно обнажённым. На его бёдрах, животе и груди горели пунцовые синяки и багровые укусы — вещественные доказательства того, что Тамавриэль сделал с ним. " Я дрался с богами, терпел ранения, начинал всё сначала. И ради чего? Чтобы закончить жизнь шлюхой на поводке у Отца?» Апатия, которая раньше парализовала его вялой фазой, вдруг воплотилась во что-то острое и холодное. Мысль о самоубийстве пришла без паники. Это было чистое, давно мелькавшая в уставшем мозге решение. Друзья… В груди болезненно кольнуло. Они ведь даже не ищут его. Они мертвы. "Если я останусь жив, завтра всё повторится. И послезавтра. Он будет ласкать меня, бить, оскорблять, выворачивать наизнанку, пока я окончательно не сойду со ума. Единственный способ победить Тамавриэля — это лишить его игрушки. Если меня не станет, у него не останется ничего, кроме этого пустого трона и безопасного бункера» Лололошка скосил глаза. На краю прикроватой тумбочки лежало тонкое лезвие для бумаги. Длина цепей не позволяла дотянуться рукой, но и решимость сделала его движения сильно тяжёлыми. Он медленно вытянул ногу, аккуратно подцепил пальцами ног рукоять и подтянул оружие ближе к себе по шёлковому одеялу. Металл холодил пальцы рук, когда он наконец перехватил его. Он приподнял прикованные руки насколько позволяла длина цепи. Свободы движений едва хватало, чтобы поднести остриё к собственной шее. Лололошка нащупал пальцем бьющуюся на сонной артерии жилку — ту самую, в которую Тамавриэль ещё час назад грубо впивался зубами, оставляя багровые засосы. Мироходец закрыл глаза. Ему не было жаль оставлять этот мир. Смерть была не побегом, а единственным доступным актом свободы. Мироходец глубоко вдохнул и с ледяной, абсолютной решимостью вогнал тонкое лезвие глубоко в шею, рванув его в сторону. Боль вспыхнула яркой, очищающей искрой. Хлынувшая горячая кровь мгновенно залила его грудь, пачкая белоснежные шёлковые простыни и смывая следы чужих прикосновений. Первый судорожно выдохнул, его пальцы разжались, и лезвие со стуком упало на матрас. Цепи на запястьях натянулись в последний раз, когда его тело свело короткой судорогой, а затем с улыбкой, тело обмякло. «Один глубокий порез на шее. Секунды боли — и вечная тишина. Никакого Тамавриэля. Никакого скинта одиночества и страха. Только покой».